Мой хаос, мое социальное приключение

Предоставлено "Митиным Журналом"

www.mitin.com

________________

МИР БАБОЧЕК, МИР КУЗНЕЧИКОВ
(заметки о моей поэзии)
онтологическая мистерия

Оглядываясь теперь на жизнь мою, я вспоминаю сонмы кольчатых червей в виде украшений, что есть начало моего мезозойского феминизма; вспоминаю картинки с изображением рыб, серию рисунков под названием "жизнь рептилий", наконец, бесконечные книжки "Жизнь человека" и пр. Все это, безусловно, выдает мое архаичное сознание, самоощущение где-нибудь в разгаре матриархата, в отличие от других Сапфо, которые пытаются существовать на мужской половине под видом социально-созидающих, в то время как они всего лишь репродукторы сиюминутного, которое, к сожалению, имеет язык, организованный в основном в среде не модных ныне христианских и диссидентских петрушек. Все это постоянно оплодотворяемо Бродским и т.д. или же это русская женская традиция в виде А.; Ц.; К.; А. и пр.

Я не ищу правильного пути, поскольку его нет. Следую пути нарочито ложному и дискретному (приношу тексту свои извинения), пути параллельному нашему представлению о нем. Я пытаюсь изобрести имидж скромной праматери мира, ничего общего не имеющей со специфическими светскими львицами московских салонов. Однако, любовь ко всему блестящему постоянно сказывается в одежде, в стиле поведения (иногда), в броскости метафор.

Длительное рассматривание пыльных страниц Брема привило мне глубочайшую нежность к чудесным аскаридам и ювелирным инфузориям. Определило мое положение внутри эволюционной лестницы (ниже пояса) в сферах темных и эмбриональных, когда земля еще не вылупилась из океана. Тут я остановилась на насекомых; "Жизнь бабочек, жизнь кузнечиков" - вершина моего пресуществления в мир поэзии. Брем-то и определил мое пристрастие, мой бестиарий - централ-парк мельчайших существ, где я выгуливаю моих моллюсков, хаос, из которого я вылавливаю, и внутри которого уточняю. К тому же я полагаю, что пора имиджа и мускулов прошла, прошла пора "Я", где каждый был невьебенной ценностью, где каждый был Чайльд Гарольдом. Наступила пора акынов, пора догомеровского эпоса. Теперь надо обладать лишь большим запасом пустоты и восприимчивости, причем существование внутри пустоты должно быть самоотверженным служением ей, кропотливым развитием ее. Каждый день мы должны бережно подготавливать ее к бомбардировке со стороны нашего хаоса и образования, которые мы можем себе позволить. Итак, мой хаос - "мир бабочек, мир кузнечиков", а также мое социальное приключение, которое является антиподом "мира мельчайших существ".

ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
поэма-обманка
I

Посреди военной сирени и пленного парка
вся в мокром. В устрицах волосы. В каскадах
тугой проходит японец, перетянутый черным железным каркасом
в арках
карабинеры спят с нерушимыми номерами. В касках
уравнивающего маскарада.

Во дворцовых покоях, где бутоньерка
уже разбита и отодвинут столик
богомол в паркете, Такое -
путешествие. О, сколько

Вестибюлей ошарашенных. Пушек
игрушечных. Солнечного ядра. Бабах.
Посреди коридора - на вершине южной террасы
мать, облаченная в лунный блеск - и могучий страх
проникает в подмышки ошеломленного юного пидараса.

Юго-восточный балкон занят несносной четой
братства могучего. Верхи дерев страстно уставлены вверх.
Мягких сумерек сетью покрыт водостой -
стойкий вечнозеленый мех.

Велосипедной восьмеркой затянуты блики на мокрых камнях
Молнии мирно летают за павильоном.
Сонно
в темном жасмине скрывается случай
как пример благозвучий
куртуазного щебета.

Военные клубы - помесь летучей тени
и обычного гравия. Роскошь переворота
тонко щекочет будущее меж теми,
для кого форель в водостое - всего лишь пехота.

Ряженые выступают во всю ширину ландшафта.
Ландскнехты юны и у каждого есть увлеченье -
у кого гербарий, у кого в складках шарфа -
уворованное печенье.

...

В час военного переворота женщины страстно
ласкают могилы мужей, обливаясь воспоминаниями и страхом.
Вдоль пруда в поминальных корзинах проносят
тяжелые астры -
Так в пурге над водой мотыльки упиваются страстью.


II

Счастливая форма его узнаваний все еще значима
И лучевая как мяч
Она посещает меня тождествованием сердца,
в котором слепок могучим биением сбит.

!

На другом полушарии, омывающем лопнувший корт,
дождевик подрумяня атласный признаком анти-бриза,
Я, забрав капусту в виски и сокровенный аудио-спорт
начинаю лучшую часть круиза.


Королева
Р

Горластый шестилетний дьявол в складках
промокшего слезами редингтона - здесь:
мать их зверь - набрасывалась. В кадках
Цветы уже стояли от помета
набухшего. И королевский признак
зашкаливал. Глазами их рябило
как от поноса - северную призму
она своими чреслами крутила.


В детской

Не то платье, не то гневная тишина, не то кисть руки
Вспыхнули среди щелей, головных отдушин,
среди зеркального ветра, О, мои двойники -
мои двойные летучие уши!

Еще до... я знал вас, я узнавал
полоску дня, шириною с ноготь.
И хотя мой возраст был застенчив и узловат,
Я плюнул в глаза перламутром им!

Я вздрогнул и опозорен. Тишь
тогда шевелила сосны и шутки ради
возникала и умирала белая мышь,
запечатленная на океанской глади.

Пока снаружи все было для
вертящихся сил. Моя кровь цепенела.
И агат для растирания туши был мягче -
Я ощутил мокрую чашу на животе - она блестела!


Близнец

Гребневые упряжки внезапно всхлестнувшей пурги
наливаются мрамором мыла. Лица
твоего
я разглядеть не успел (ибо сращенье упругой нуги!) -
Спинами сращены были мы внутри серебряного яйца.

Рахат-лукум зеленел, побережье гноя.
Мы ловили друг друга как плавающие зеркала
ловят зайчиков в сердце друг друга. Но я
знал, что мать-королева утробно еще соврала,
разворачиваясь во всю середину юга.


Зима

Вечереет. Перечень черни исчеркан.
Ты уходишь, моя уховертка из горничных. Горше
не слыхал я обиды. Брутальней не видывал. Чёрти
что происходит в часы заунывной пороши.

Я боюсь, в это время патруль заседает на кухне
жрут и пьют в полумраке и вход посторонним
разрешен. И по черному дохлая сука
ходит в спальне моей, где теперь многократно просторней.

Блядь, науськала взрослых, играя в моджонку,
сыпя черныеы кости, вертя переполненный кубик.
Навалила вчера мандрагоры и редьки в мошонку,
но зато я разбил об тебя мой нефритовый кубок!

Жаль, по парку в такую погоду не только
ни одна прохиндейка не выпустит тонкого шпица.
Помнишь, в прошлом году на пороге площадки для гольфа
я нашел, захлебнувшись, твои раздробленные спицы...

Там, у южного портика снег. Намело до предела.
Чем заняться, не знаю. Проклятая паника в зале
для гостей: ах какое мне чертово дело
что стреляют за парком и мертвых приносят с вокзала!

ОКЕАН

Я океан золотой брошу, чтобы как медь покатился.
Кто на секунду водой как пламенем озарился?
Я четыреста рыб заключу в форму сухого объема,
Как в страницу родового альбома.

В сухих проемах океана
Горит аквариумный карп,
Как серп или слепая рана,
Или египетская рака,
Как раковина, как собрат,
Который переходит в арт.
Его немыслимое тело
Сквозь альвеолы улетело
И стало словом как "Декарт"

Ах, не умирай в океане - его гробница похожа на щит,
На который воздух нашит.
Океан-пустота из щиколоток состоит,
Чтобы бегом прославиться там, наверху, где поверхности
В неизбывном движении - куст резвости.*

***

Золотая лампа в дyше еще прозрачней
бассейна, где в шубе из океанной
пены, внутри как блестящий мячик
девочка выходит из ванной.
Она помавает телом блестящий воздух,
Светлей кишки розовеет и плещет, либо
Она похожа на этот хрустальный ножик,
Который входит под утро в ее либидо.
Так же и я - лишь завершенье блика -
Нет меня, нет меня - я пустею, ладно
Как аллея, которая час назад от крика
Опустела как золотая лампа.


***

Какое слово - радуга на деснах,
Высокий тростниковый звук-объем.
Но падалью развенчанная осень -
И губы муравья забиты льдом.

Нас разделяет мечущийся кролик,
И колесо, и муравьиный крик,
И осени прищур, и пурпур колик,
И губы насекомых, и язык.

***
I

Незримое смещение воды,
на веках образующей сады
щекоткою цветет на покрывале
хрусталика, который в рыбью прыть
смещается в сыром полуподвале.

II

Стирает опыт узницу с лица
и отнимает сеть у птицелова,
И твердая сибирская пыльца
осядет на куницу и песца,
вдоль черепа сошьет убор остроголовый.

III

...рептилии
(точнее, тени их) так неостановимо выцветают!
Грядущее похоже на стекло -
войдешь и не заметишь. Из икриных
глаз грызунов размокший бьет хрусталик.
Колибри в бедном воздухе расшит!
Все это нелюдимо: в тишине
бор севереет,
перемещаясь по земному кругу
вдоль месяца.
В прозрачной пагоде светает.

IIII

В прозрачной пагоде светает.
Брат брата узнает. Светает.
Близнецы
в смятении уже руками шарят,
поймать пытаясь бессловесно
как зеркало друг друга в темноте.


Путешествие


Прелестен череп, через
который наш путь вычитаньем
себя в темноте обретая, воздвигнем -
руки расставишь и шарить начнешь
в ослепленьи грядущего.
Стадо ужей, совпадая кривыми узоров,
составит комплект удушья -
счастья канал!
Череп огромен, через
который проложим по указаньям светил
тело ужа. Ты развернут -
оставлена я как улитка -
мой ушной лабиринт вызывает у слуха улику
ожидания: бабочки через
мозг проходящей. Пролегает сквозь череп
счастья канал!
Я хочу тебя. Я углубленье в песке
пробуравила пальцем. Я жду -
здесь вода закипает в отверстьях
и кажется берег
отступает на север, борясь на ходу
с нетерпением. Реверс:
здесь империя денег: развернутый
счастья канал!

УНИЧТОЖЕНИЕ ПОЭЗИИ
Ложное предвосхищение или ложное скольжение. Опечатки, списки, пропуски букв посылаются нам свыше. Заборматывание согласных, еле слышное чтение нараспев - неясный гул за стеной - есть истинная поэзия. Перевернутые листики. Движение мимо. Движение ложное - иллюзия роста! Поэзия ленива, она позволяет ежесекундно себя убивать. И правильно делает. Чтение стихов - есть процесс их уничтожения. Не пробуйте отличить поэзию от непоэзии, словарь от словаря, гул от синтаксиса, один язык от другого. Голос неделим. Работа - есть разделение и отделение смыслов, когда слова в разлуке - между ними поле волновых совпадений. Не отбрасывать тень, но вкладывать в нее самое себя или производить сквозь нее, оставляя на песке лишь влажную полоску. Каждое слово стремится себя превзойти - это ему удастся лишь на ином языке, в который вживаясь, каждое слово стремится вновь себя превзойти - это есть вечное дарение бескорыстное и беспристрастное, ложное дарение, где вы ничего не получаете, это есть расточение ложных двойников - это все равно что подарить след на воде, еще чудовищней - продать! Недавно я поняла, что смерть - лишь состояние самой глубокой задумчивости (происходит словами постоянное заборматывание в смерть, что сродни шаманству, но нет, не позволить! Отобрать эмоцию) Каждое слово стремится себя пресечь, являя реку и лодочника в одном лице (есть такие чулочные иглы). Если ему удается - уходит в небытие. Небытие - то, что принимает вечную движущуюся форму, наравне с предметами. Предмет стремится в небытие - но есть граница - вечная нерушимая линия касания. Момент пересечения этой границы и есть истинная поэзия - язык стремится самоистлеть, сгореть при произнесении (написании). Мы должны обойтись с языком так: образовать некий набор соответствий (то же самое - несоответствий) и попытаться прорваться, сжигая этот вспомогательный набор к образующему - к пустоте! Итак, поэтическое произведение - есть лишь ворота. Язык - бесконечный и ложный пропуск в образующее (скользите мимо!). Так, как не позволяет благодатный воздух существовать в нем рыбе, так пустота не приготовлена для нас. Поэтому стремление бесконечно. Так бесконечно стремление к совершенству смерти, внутри которой существование занулевано - круг-венец! Умирайте в образующее, в живительное!

Надо уточнить жизнь - сократить внутренний параметр ворот-языка, который для нас бы назывался временем, для языка же - это иное - ложная протяженность, как бы движение. Сократить путь - длина при этом неизменна!

Завершение первое:

Свести к нулю хаос, не убивая самого языка, или скорее брать приготовленные миром мертвые структуры - блоки, начиная от античности и романтизма, что сообразно движению звезд, течению рек и календарю. Надо уменьшить сопротивление хаоса, а не развивать и преумножать его. Привести к простейшим составным. Еще проще - не дублируя и варьируя, проходить этот путь, бесконечно повторяя уже созданные стихотворения. Так, стоя на веранде среди диких растений, пальм и кипарисов, бесконечно повторяя написанное, одновременно уничтожая всякую эмоцию (как дитя хаоса) отключаясь от смысла написанного, вы постепенно перейдете в пустоту. Счастливого пути!

Но, воскликнете вы, это концептуализм, где живое слово!!?

Отступление и второе завершение:

Путь второй - отпустить себя, безвольно подарить себя языку и быть лишь его инструментом. Что скажет он мной, чего он от меня захочет? Отдать тело свое, голос свой скольжению, разделению, шизофрении. Влипнуть, влюбиться немедленно совокупиться, раскачать психофизику, прислушаться к однообразному гулу за стеной, услышать в нем ритмы полночных движений животного. Рифма - принадлежность похотливой гиены!*