Эолина и Макарей

Предоставлено "Митиным Журналом"

www.mitin.com

________________


Вам, влюбленные в милый далекий Китай, эти глупые bibelots, какие можно встретить в каждой гостиной, где пахнет сигарой и опопонаксом, очень понравился бы уютный кабинет господина Эола. О, не один шелковый веер, инкрустированный опалами и перламутром, не одна китайская изнеженная дама из фарфора украшали эту комнату, где перегородка стен напоминала перепонку бабочек. Манчестерского бархата ушло немало на великолепно сшитый камзол Эола; жабо из батиста камбре развевалось и трепетало, как живое, и комично упрямо топорщились панталоны из зеленого атласа. Не удивляйтесь мелодичной музыке, доносящейся отовсюду: фарфоровые колокольчики, сказочные музыкальные шкатулки и табакерки и подобие арф, привешенных к померанцевым и лимонным деревьям, посаженным в кадки, звучат беспрестанно. На блюдце из агата, камня, о котором так часто говорят поэты, воспевая глаза прелестных существ, лежат плоды розмарина и эти дивные мандарины, напоминающие бал, поцелуй за тяжелой портьерой и запах духов, смешанный с запахом мороза или дождя. На этажерках из санталового дерева покоилось много книг, в которых сокрыта, написанная странным шрифтом на пергаменте, необычайная мудрость необычайных мудрецов. Портрет Юпитера, нарисованный манерой благородного Ван Дейка, ничуть не нарушал стиля этой комнаты, ибо иначе мы не называли бы ее кабинетом. На пьедестале из паросского мрамора стоял высеченный из розового камня победитель Эрос, но, увы, гирлянды чайных роз скрывали божественные очертания от любопытного взора.

Господин Эол выглядел очень сердитым. Быстрыми шагами метался он по комнате и вдруг сел на табурет у золотого оконца, со слюдой вместо стекла. Его рассерженный взор остановился на мельнице в поле, с гигантскими крыльями, неподвижными и страшными. К мельнице подъезжал до смешного худой кавалер на необыкновенном одре и размахивал костлявыми руками, держа в одной из них длинное копье. "Per Bacco!" закричал Эол. "Я научу его быть умнее и не шутить с крыльями!". И он свистнул пронзительным, как плач сирены, свистом. Крылья затанцевали дьявольский вальс. Худой кавалер тщетно старался угомонить разбушевавшегося танцора. Он пал бездыханным через несколько минут. Эол расхохотался, и еще сильнее зазвучал его смех, когда к несчастному кавалеру подполз какой-то человек, скорее, бочка, на осле и проревел: "О, мой бедный идальго!" Но отчего же сердится благородный Эол, что заставляет его холеную руку, унизанную перстнями, чесать затылок под ароматным белым париком?

Вам приходилось, дорогой мой, слышать историю о королевиче и Принце-Лягушке, вы зачитывались сказанием о Паоло и Франческе, не говоря уже о Тристане и Изольде. Все это наскучило вам, пожалуй, мой незабвенный, ибо ваши комнаты изобилуют произведениями Берн-Джонса и того очаровательного англичанина, который носил имя Данте. Так послушайте же сказку об Эолине, которая сидит сейчас взаперти в своем будуаре и плачет навзрыд, бедная контессина.

Дивной легендой пробежала ее юность. Нимфы в замке Во Ле Виконт, аллеи Трианона и эксцентричный менуэт под сенью королевского дуба в Фонтенбло, все это дала ей судьба, когда время написало в ее дневник в сафьянном переплете: 16 лет. Поэты бросали к ее ногам цветы и триолеты, оркестр карликов наигрывал chant d'amour, чудесные скрипки из провансальских сказок превращали весь мир в цветущий сад, где цветут каштаны и азалии. Крем из земляники и укропа придавал ее щекам игрушечный румянец; ее кожа не знала воды, а лишь молоко из миндаля, а ногти были настолько розовы, что злые языки уверяли: Эолина на ночь мажет их чудодейственной пастой из толченых кораллов. Но сердце ее было холодно, как сталь турецких кинжалов, висящих над коврами в кабинете г-на Эола, и тщетно ехидный Купидон расточал свои стрелы, забравшись украдкой ночью на красную подушку милой Эолины. Возмущенный упорством жеманницы, Купидон спросил у флегматичного сатира, прикорнувшего под аркой афродитова грота, как сломить упрямство Эолины? Несчастный дал ему преступный совет, не подозревая, какое безумие он делает. И вот, мой дорогой, когда погасли фиолетовые восковые свечи на малахитовой люстре, к которой были привешены чаши с благовонными куреньями, и Эолина нагая и непреклонная положила свою златокудрую голову на красную подушку, боль, жгучая боль пронизала ее алое сердце. Вздрогнув и воздымая руки кверху, она с ужасом и глубокой страстью, какой не испытать и тысяче Манон Леско, произнесла имя, имя столь знакомое и живущее в ее голубой крови, имя родного брата: "О, Макарей, Макарей"...

А в тот же миг застонал, заворочался маркиз Макарей, спящий в своих апартаментах, галантный маркиз, выпивший сегодня за ужином у госпожи Кибелы немало сочных золотистых вин. Проснувшись в очаровании, затеплил он светильник, и первое,что увидел он, это был раскрытый томик романсов старинного поэта. Под виньеткой, изображающей амура в collet de fleurs, было напечатано:

"Она меня любит, я - раб ее. Она моя сестра! Как сладко амура стрелы острие, Как шпага отца остра!"

"Эолина, Эолина!,," нарушает покой старушки Ночи, гадающей на картах, крик Макарея.

Накинув шлафрок из персидской ткани и наскоро одев парик и надушившись гиацинтовой водой, спускается безумный Макарей в будуар Эолины. Испуганные разбуженные камеристки готовы поднять тревогу, но, узнав брата госпожи, они снова засыпают и видят окончание девятого сна. Входит в комнату маркиз Макарей, глаза его впиваются в милый образ Эолины, успевшей надеть лиловый пенюар. Она стоит на коленях перед статуей св.Екатерины Сиенской и молится горячо. "Эолина..." шепчет Макарей, простирая к ней дрожащие руки, "дорогая Эолина!.." Бледная контессина быстро поднимается, слезы дрожат в ее ресницах, но увы им, увы им, губы ищут пурпуровых губ, руки сплетаются, как ветви винограда, и снова сердится старушка Ночь, ибо так звучен поцелуй итак откровенны томные вздохи, вырывающиеся из бесстыдных уст... Набросив на дрожащие плечи контессины соболье боа, маркиз Макарей за руку ведет ее по лестнице, и через минуту они уже в парке у фонтанов, заснувших на ночь сном ребенка. Изумительно пахнут цветы в эту ночь; боги украсили тысячами звезд небо; ночные бабочки затеяли неожиданный квинтет, построенный на бесконечной фуге; светляки реют в сумбурном карнавале, и развеселившиеся, чего с ними никогда не было, птицы из сада г-жи Минервы стараются спеть что-нибудь, хоть немного напоминающее чудный мотив песенки ночных бабочек.

Купидон, сияющий и довольный, снует там и сям, размахивая стрелой, как дирижерской палочкой. "Тс... тс..." говорит он, "угомонитесь на мгновение. Маркиз нам что-то скажет. Да перестаньте реветь, негодный контр-бас в резеде! Тише!" Сжимая руку Эолины, эту дивную руку, прекрасную поэму из пяти пальчиков, он губами, уставшими целовать, шепчет, околдованный маркиз Макарей:

"Любовь безумнее придумать кто бы мог? Мы очарованы, мы гибнем, контессина. Сжег сердце аромат удушливый жасмина... Но острый меч нам обещает Рок.

Не надо слез, ни тени, ни печали, И я умру у ваших чудных ног, Шепнув опять, как в этом мадригале: Ах, острый меч нам уготовил Рок".

Маркиз Макарей замолк, а бесстыдник Купидон запрягал по дорожке, снова размахивая стрелой и горланя: "Музыки! Музыки!.. Играйте менуэт, играйте шумный полонез. Черт возьми, я никогда не видал, чтобы так целовались..."

Но вот вы уже и устали слушать, мой дорогой, подождите, увы, дело близится к роковому концу, и не правы те, кто говорит: finis coronat opus. Ах, он не венчает, а развенчивает, этот тупой узурпатор!

Проходили дни настолько цветные, что у Буше не хватало красок на палитре, проходили ночи, и наша старушка Ночь нагадала немало и хорошего и дурного. Бабочки, кузнечики, стрекозы и жучки с зелеными крыльями так неистово и неугомонно музицировали, что много струн перелопалось на их скрипках и виолончелях, и честным журавлям было поручено привезти из-за границы целый транспорт струн, новых нот и даже инструментов. Лилии и левкои из сил выбивались, чтобы своим ароматом еще сильнее разжечь пламя любви, и смотрели нежно то увядающие, то распускающиеся розы в афродитовом гроте.

"Ах, это плохо кончится" думала Эолина, надевая желтые бархатные башмачки. "Эолина, что ты делаешь с моим бедным сердцем?" говорил со слезами счастья, но полный страшных предчувствий, Макарей.

Но что за двусмысленные взгляды негодных камеристок и воришек лакеев? О чем болтают на кухне повара, обращающие не совсем должное внимание на гигантского сома под соусом из лимонов, маслин и кайеннского перца? Отчего гости господина Эола ведут себя в его присутствии так чопорно и глупо, избегают встреч и с Эолиной и с маркизом, а когда добряк Эол заводит разговор о своих милых детях, они сконфуженно молчат и в замешательстве вытаскивают свои золотые и роговые табакерки и нюхают табак или отворачиваются и бессмысленно смеются? Госпожа Кибела подъехала вчера к воротам в своей громоздкой карете и даже не вошла в замок, а лишь вызвала г-на Эола и, поцеловав его в лоб, прошипела: "О, я сочувствую вам бесконечно, бедный господин Эол!" И глубокие морщины бороздят умный благородный лоб господина Эола, и пляшет назойливый вопрос в его голове: "Что же все это значит?" Когда же увидал он за обедом, что синие облака легли под глазами Эолины и Макарея, заметил, что они дрожат, как ландыши, глядя друг на друга, первое смутное подозрение забушевало в нем. Однажды домовая портниха Парка пришла к г-ну Эолу и скорбно заявила, что весь гардероб контессины стал совсем непригодным, ибо барышня заметно пополнела за эти три месяца.

Разгневанный Эол понял все и, надавав немало пощечин глупой Парке, он кинулся в свой кабинет, куда я и повел вас, милый мой ребенок, в начале этого печального рассказа.

Господин Эол, надругавшись над кавалером, подравшимся с мельницей, схватил перо из слоновой кости, и слова не менее преступные, чем любовь прекрасной Эолины, омрачили голубую пахучую бумагу:

"Эолина! Я знаю все и посылаю вам кинжал. Вы достаточно умны для того, чтобы догадаться, как им распорядиться. Ваш несчастный отец."

Позвав своего секретаря Нависа, он отдал ему это письмо и один из острых кинжалов, висевших над ковром.

Ну, ну, если бы я знал, что вы такой плакса, я не рассказал бы Вам ни о чем! Слушайте! Контессина читала рондо написанное Макареем, называвшееся "Фонтан и Амур", когда Навис принес ей посланное. Прочитав письмо отца и вскрикнув жалобно, она схватилась судорожно за ужасное оружие. Сердце, маленькое сердце, еще недавно холодное, как этот кинжал, совсем перестало биться, и алой кровью безнадежно заплакало оно, когда белая рука в отчаяньи коснулась и пронзила это дивное благородное сердце контессины.

Купидон переломал все стрелы. Как облитый кипятком пес, вылетел он из комнаты Эолины и заорал все еще музицирующим стрекозам и кузнечикам: "Тише! Тс... Пришла смерть! О, она вечно суется! Но что же будет с Макареем? Тс!.. Умоляю вас, не играйте!" И Купидон упал на песок дорожки, ударяя себя в грудь смешными кулачками своими и проклиная сатира и его безумную затею.

Надушенный, завитый и напомаженный маркиз Макарей в своем новом костюме, который лучше не мог бы сшить и портной королей Франции Персерен, шел к прекрасной Эолине, неся ей крошечное четверостишие и букетик недавно зацветших орхидей... Убийца бы содрогнулся от крика, который испустил горемычный маркиз при виде бездыханной возлюбленной с кинжалом в груди. Маркиз заметался по комнате. Он и целовал ее холодное тело, и рвал на себе волосы и хотел задушить себя своими стальными руками. Он дрожал, он плакал, он много, много раз шептал, безумный: "Эолина! Эолина... Эолина, ты не умерла. О, нет, Эолина!" Но все тихо было вокруг. Его дикий взор упал на статую св.Екатерины Сиенской. И вот подбегает к Святой бедный маркиз и упав на колени целует мрамор и молит безутешно: "Верни мне ее, верни! Спаси меня!" Тогда, дорогой мой ребенок, случилось что-то, напоминающее сюжет одной из картин в вашей гостиной, помните: изваяние Христа оживает, и Его руки ложатся на плечи какому-то заблудшему Рыцарю. Мраморная Святая оживает и, указывая своей рукой на мертвую Эолину, говорит небесным голосом, полным всепрощения: "Иди, ляг там, у ее ног". С душой просветленной дивным светом, идет покорно маркиз Макарей и ложится у чудных ног чудной Эолины. Он умирает так же хорошо и спокойно, как и умрем мы с вами, мой глупый ребенок, мой дорогой возлюбленный.