Мескалиновое письмо

Предоставлено "Митиным Журналом"

www.mitin.com

________________


С адресатом письма, композитором Недом Роремом (р. 1925), Боулз познакомился в 1941 году. В 1958-ом он впервые в его компании попробовал мескалин. Под действием препарата Рорем увидел в досаждавшей ему обычной мухе чудовище и истерически воззвал к помощи Боулза, который прихлопнул "монстра" и "спас" Рорема.

Дорогой Нед,

Не то чтобы это было применимо исключительно к написанию этого письма. Но поскольку единственный раз, когда я принимал мескалин, - это вечер с твоим мушиным ужасом в Поконосе, мне кажется важным сказать, что пишу я откуда-то оттуда. Прошло восемь часов, а я не почувствовал ничего, кроме ощущения себя крохотной человеческой шлюпкой с огромным приставленным к ней мотором. Куча энергии, весь как на иголках, не могу ни есть, ни пить. Могу безостановочно говорить, но склонен к полемике и, должно быть, неприятен, хотя и не спрашивал ничьего мнения. Я подумал, что если заставлю себя написать тебе письмо, то это в достаточной мере сконцентрирует мои силы, чтобы удержать меня в одном месте. Кажется, помогло, хотя бы в этом. Да, по-моему, это неприятно. В высшей степени неприятный опыт, как и следовало ожидать. И, похоже, совершенно бесполезный для кого бы то ни было, разве что задним числом. Но даже и тогда! Так ли уж интересно сосредоточиться на каком-то сегменте реальности? Сегодня все лето раскрылось подобно гигантскому абсцессу и исторгло свою сущность. Как это произошло? Абсолютно безветренный день, затянутый с рассвета туманом. Горячим туманом. Он поднялся от воды, причем с таким обволакивающим зловонием, что от него перехватывало дыхание; все говорили: воздух пахнет дерьмом. Я прошел две мили по пляжу, но он был все таким же густым и липким, как здесь, у дома, где волны студенисты от черной коросты гниющих водорослей и лишь изредка проникают в запруды в скалах, где нечистоты копились несколько месяцев. Всюду одно и то же. Вместо того чтобы омыть своими водами нашу грязь, океан решил покрыть нас своей собственной скверной. Так что пот течет по груди за рубашку, а туман собирает шерстинки на пиджаке и каплет, и ты не понимаешь, жарко тебе или холодно. Ты просто дрожишь. К семи часам стало совершенно невыносимо. Туман сделался черным, он надвигался, клочьями окутывая плоские крыши и распространяя запах испражнений - всеобъемлющий и сладкий. "Что это?" - спросил я у мусульман. "Кхара", - невозмутимо сказали они. No reconoces la mierda cuando la hueles? [Не узнаешь дерьмо по запаху?] Я знал, что плохой день рано или поздно придет, так что странно, что я его изучаю. Вероятно, в мескалине интересно то, что он позволяет пристально и хладнокровно вглядеться в неприкрашенный ужас, не чувствуя вообще ничего, кроме, пожалуй, смутного желания как можно спокойнее отправиться в мир иной. Но меня он делает сварливым. Во всех моих разговорах я вдруг неожиданно начинаю допытываться. О? Да? Когда? Почему? Ага, а сейчас? Понимаю, но почему? О, вы так думаете? И что заставляет вас так думать? Я пошел повидать Альфреда Честера и немного помучил его. Когда я вышел на улицу, было такое впечатление, как будто пьеса закончилась вот уже добрых полчаса тому, горела лишь рабочая подсветка, и пьеса была закончена навсегда, и декорации убраны, и двери на улицу распахнуты. Возможно, на Пятьдесят Третью улицу. Как бы мескалин ни действовал, похоже, он не делает тебя последовательным. Но и не поддерживает никакого чувства, что существует внешний, недостижимый космос. Он говорит: видишь, где ты находишься? Посмотри вокруг. Вот как это выглядит. Можешь ли ты выдержать, не отвести взгляд? Потрогать это, понюхать? К счастью, ты не делаешь никаких выводов, ибо все слишком реально, чтобы иметь какой-либо смысл. И вот, ты изучаешь ужас с предельным тщанием, и даже без всякого интереса. Отвращение, вот что ты ощутил бы, будь ты жив. Вместо этого ты знаешь, что все это искусственно - вплоть до самой структуры реальности. Отвращение - это то, что надлежит чувствовать кому-то за кого-то. Но, естественно, нет даже того, кто мог бы испытать отвращение, так что оно остается неощутимым, однако окружающим со всех сторон: непрочувствованная мерзость, недостижимая тошнота, такая же безбрежная, как улыбка моря, когда оно отрыгивает свою гниль. После чего я попытался съесть ужин. Невозможно. Да, салат, суп, и дыню, и кока-колу, и "Виши", но не говядину! И мы согласились, что это - сезон полиомиелита, менингита и неведомой лихорадки, потому что он всегда наступает тогда, когда черки вздувает все это в пылевые башни и разносит по всей земле... Если бы только прошел дождь и смыл заполнивший переулки сладкий запах мочи! С каждым днем, начиная с первого мая, когда я приходил в Асилу, запах становился чуть сильнее, разводы на бетоне - чернее и толще по мере того, как слой высыхал за слоем. Рыбные головы кишат личинками и роятся от мух. Иногда я беру литр бензина и выливаю его на какую-нибудь особенно жизнедеятельную кучу мусора у входной двери. Стоит мне ее поджечь, как соседи высовываются из окон поглазеть. Они думают, что это имеет какое-то отношение к моей религии, и, вполне возможно, так оно и есть. Ну да, конечно. Разве не хотим мы все быть кремированы? Мы, которые утратили всякую связь с землей? Я совершил не одну бешеную прогулку на предельной скорости вокруг Медины, пытаясь избавиться от работавшего внутри мотора или, по крайней мере, ненадолго приглушить его. Бесполезно. Я вернулся, лег и в течение часа читал Роб-Грийе, истекая потом и время от времени вздрагивая от того, что мне казалось холодом. С приходом сумерек туман оторвался от воды и поднялся на несколько сотен метров вверх, и там была луна, и все остальные точки в небе - такие же, как всегда. Но жара была немыслимой, а вонь только усилилась - из-за прилива, который продвинулся еще дальше. Волны с трудом доставали до стены дома, настолько их обременяла обретавшаяся в их глубинах гниль. Хотя бойня и находится за крепостным валом, она не более чем в двухстах шагах отсюда, и кровь течет вниз среди гор мусора, потому что городская свалка расположена прямо здесь, в том же самом месте. Прожить здесь четыре месяца, знать это, и поразиться этому факту - понадобился мескалин, чтобы убедить меня в ее существовании, чтобы я смог сказать: ну конечно. Ты знал об этом все это время. Как знал и то, что люди столь же отвратительны, как море и воздух. Они мусолят лацканы твоего пиджака и лгут прямо в глаза... Огромный кузнечик только что прыгнул мне на лицо. Как он вообще попал в Медину, не понимаю. Передай себе всего наилучшего от меня, если увидишь себя.

перевод с англ. Александра Скидана