Krakenmist

перевод Sybelle

Смеркалось, когда поднялся нехороший ветер; тринадцатый день с момента их встречи клонился к закату, и вот уже третий день подряд двигались они в сторону дома на битву с богиней Дарденой - колдуньей, одержимой жаждой власти.

"Неспокойно мне, Повелитель," - сказал Дельф (несмотря на упреки Агадинмара, после того, как он открыл Единорогу свое истинное имя Карма Первозданного, Дельф упорно называл Волшебника "Повелитель").

"Ты прав, Дельф; странное предчувствие наполняет воздух - будто нам предлагают померяться силами; но лишь могущественный Танг мог бы напасть на нас в этих широтах, иных врагов я не вижу. Но подожди..."

Не успели слова эти слететь с его губ, как раздался страшный треск, и корабль застыл в воздухе, будто невидимая скала преградила им путь - и даже ветер Белтейн не мог сдвинуть его с места.

"Крэкен, - прошептал Волшебник. - Я был уверен, что наступление новой эпохи оставило его в прошлом, и в наш просвещенный век лишь легенды сохранили память о нем; но он смог бы вернуться, если найдется человек, опытный и бесстрашный, кто на мгновенье распахнет перед ним Врата Планет. Однако, чтобы выдержать столь мощное давление, воля его должна быть сильна и крепка, как закаленная сталь."

"Нет, - сказал Волшебник, - прости, Дельф, я ошибся. Не "его", а "ее"; конечно, ее - Дардены. Принес мне травы, Дельф, травы и мой кинжал из зуба Танга; не будь я Маг, если сегодня мы проиграем. Но Крэкен, страж глубинной Мглы! Что за глупость - выпустить Незримого на свободу! Поспеши, Дельф, принеси травы; он начинает говорить со мной. Ради всего святого, скорее, Дельф".


Подойди ко мне, Старейший,
Ты становишься все меньше,
Я - слизь, ты слизью станешь тоже
Ты от меня уйти не сможешь.

Волшебник вскрикнул, затрепетал и сжал голову руками.

Ступив в затемненную кабину, Дельф поспешно протянул Агадинмару травы и кинжал. Резко оттолкнув Единорога в сторону, - он не гневался на него, но времени оставалось так немного - Волшебник негнущимися пальцами выхватил какое-то растение багряного оттенка, чьи кровавые листья походили на языки того жертвенного пламени, в которое бросается Феникс, чтоб вновь возродиться из пепла.

"Возьми меня за руку, Дельф, и сосредоточься. Очисти мой разум от отвратительных сомнений, переполняющих его. Думай, Дельф, думай".

Вдруг Агадинмар вздрогнул и, словно обезумев, отбросил от себя Дельфа, а сам взобрался на бронзовую подставку, служившую им столом.

Великий Дин, о Рарна сын,
Сними с меня оковы
чудовища морского.
Дай мне силы. Дин,
Молю тебя.
Дай мне силы. Дин.

Высоким неземным голосом произнес Жрец эти непонятные строки ("словно юный эльф, воспевающий Богов своих," - подумал Дельф) и поднял высоко над головой темно-красный корень; непокорные серебряные волосы развевались, словно подчиняясь порывам ветра, но никакого ветра не было.

"Я зову тебя, Дин," - вскричал он снова, уже столь неистово, будто невидимый источник даровал новые силы. И произошло чудо - во всяком случае, казалось Единорогу Дельфу: Агадинмар готовился дать отпор незримому врагу - пожирателю всякой живой плотя Крэкену, но вдруг в воздухе появилось легкое прозрачное облачко, окаймленное неясно мерцающей голубой пыльцой, - так солнечный луч подчас собирает в единый рой пыль шумных людских дорог. Облако беззвучно плыло к Агадинмару, который, преклонив колени, стоял бронзовом столе, плача как ребенок, и, казалось, в одно мгновение превратился в древнего старика.

Мягко и тихо приблизилось облако к Волшебник; опустилось в его протянутые руки.

И поднял глаза Агадинмар, встряхнув серебряными волосами, и с последней слезой страх ушел из его взгляда: узрев облако, он уже не отводил взор, словно забыв о Крэкене, - казалось, теперь это не имело значения.

"О Дин, мой повелитель, ты все-таки пришел. Я опасался, что будет поздно - бездна Люсса разверзлась передо мной, и гарпии готовились вонзить в добычу свои отравленные когти. А Он - Он торжествовал, Он принял форму, Дин. Образ Его описать невозможно - столько зла несет он в себе. Но довольно! Ты здесь, и не все еще потеряно."

И еше раз содрогнулся Агадинмар - то Властелин Мглы возобновил свою нечеловеческую битву за самое существо - плоть и кровь, мозг и мысль - Агадинмара Старшего, Старейшего и Первозданного; и власть его на теперь была черна и сильна, как кость падшего Бога.

Агадинмар напряг свою волю до предела, и, несмотря на неуемную дрожь, рассмеялся - хороший смех, чистый и светлый, и на мгновенье смертоносная масса отпрянула, явно сбитая с толку. Почему на грани поражения этот древний эльфийский король рассмеялся в лицо всемогущему Крэкену Незримому? И именно это секундное замешательство сыграло на руку Волшебнику.

Дрожащими пальцами поднял он облачко Дина и придал ему форму сферы, и от его прикосновений шар стал плотнее и тяжелее, и стал он подобен сосуду,
наполненному перепивающейся ртутью. И выпрямился Волшебник во весь свой эльфийский рост, предложить Мгле изменить облик и принять бой по людским законам.

На этот раз рассмеялся Бесплотный, и холодным эхом отдался тот пронзительный хохот в сердцах всех живых существ сквозь пространство и время. Heoбычная чернота, плотный маслянистый сумрак проник в кабину сквозь хрустальное смотровое окно и навис над Жрецом-Воителем.

Агадинмар уже чувствовал ледяное дыханье чудовища, но через десятую долю секунды все было кончено. Тихо, нараспев произнес Волшебник устрашающее заклинание, откованное и закаленное в кузнице величайшего Творца Слов, равного которому нет во всем бесконечном Космосе, - Отца Рарна - единого и высшего бога и поэта; и с силой бросил он серебряное облако, этот живой шар прямо во тьму, чье имя было - Крэкен.

Когда Волшебник пришел в сознание, а целительные лучи солнца вернули к жизни оглушенного Единорога Дельфа, им не удалось обнаружить никаких следов той ужасной схватки света и тьмы - один лишь фиал из оникса. И в этом маленьком сосуде, столь хрупком и прекрасном, был заключен теперь космический ужас, Крэкен - Властелин Мглы.

Великий маг Дин, сын Рарна, сумел обуздать и укротить самую сущность его черного духа, заключив пленника в крошечную камеру, и ничего не осталось от морского ужаса, который когда-то был Крэкеном, - но в единственном глазу, выглядывавшем из своей светлой несокрушимой темницы, тлела такая ненависть, такая злоба, что сам Агадинмар Старейший счел благоразумным отвести взор от ужасного ока; и направил он корабль вниз, к волнам Моря Чудовищ, где опустил фиал в бурлящую пучину, и суждено ему было навеки скрыться из памяти людской.

"Навеки ли?" - подумал Агадинмар, вздрогнув. Но он сделал все, что было в его власти, и неразумно было бы сделать больше, ведь Рарн знает все, и он есть мудрость, "и, - подумал он со вздохом, - остается еше Дардена."

Был полдень, два дня прошло с того вечера, когда Агадинмар сразился с ужасом тьмы. Владения Дардены раскинулись впереди, и в смотровое оконце их серебристого летающего корабля уже виден бвл Замок.

"Скажи, Повелитель, Квейдор жив?" - печально и тихо спросил Лельф. С тех пор, как его возлюбленный господин, эльф Квейдор, попал в плен, Единорог оказался в чужом враждебном мире, и этот новый мир ему очень не нравился.

"Надеюсь, что так, Дельф, - отвечал Волшебник, - Если нет, колдунья и ее приспешники ответят за это".

Корабль приземлился на той же поляне, где так недавно ("а кажется - годы прошли,"- сказал Дельф) Квейдор со своим храбрым Единорогом одержали победу над могущественным Тангом, и вся просека теперь была покрыта костями, но мяса на них уже не осталось - хищники диких лесов успели сделать свое дело.

Дальше шли они пешком, пока вдали не показались неприступные стены замка Дардены; и тогда остановились они и разбили лагерь, отобрав для костра самые отсыревшие дрова.

"Увидев дым, ведьма поймет, что мы здесь", - сказал Волшебник, с наслаждением раскуривая трубку, выкованную из чистого золота много веков назад, на заре времен, когда воздух Белтейн был чист и прозрачен, когда боги часто спускались на Землю поговорить с благословенными народами, населявшими ее но давно уже они не приходят - с тех самых пор, когда хищное создание, именуемое человеком, доброе и жестокое, объявило себя хозяином миров. И Создатель Рарн, эльфийские короли и их род последовали за ним, но остальные остались и следят за тем, чтобы земля Белтейн оставалась чистой, живой и зеленой.

"Скоро она узнает новости", - говорил Волшебник, а клубы дыма терялись высоко в небесах. - "Не беспокойся, дорогой Единорог, уже скоро".

Спустилась ночь, они заснули и видели хорошие сны.

Четыре огромных горных Стода ворвались в высокий сводчатый зал, спотыкаясь и подпрыгивая на бегу, словно стая шакалоголовых псов в павшем Дагамуре, Городе Отделенной Звезды.

Из мрака ночи появилась исполинская фигура и медленно, неохотно переступила порог, но тусклый свет сальных свечей позволял увидеть лишь неясные очертания. "Гоблин,"- решил Квейдор. По приказу колдуньи Эльфа перевели из зловонной камеры в пещерах пыток в эти палаты, приковав к гранитному креслу, и теперь золотые цепи врезались в запястья и лодыжки, оставляя кровавые следы.

Спутанные золотые волосы были перепачканы крысиным пометом и соломой, но не долгое заключение было причиной горьких слез, сбегавших по тонкому благородному лицу, смывая грязь и пыль, а тревога за судьбу его друга, Единорога Дельфа - Квейдор не имел никаких вестей о нем и страшился узнать, что та битва была для Единорога последней и предстоит ему вечный отдых на Благословенных Островах у ног Господина.

Слезы его были яростными и солеными, и нет ничего постыдного в слезах эльфийского властелина.

"И мужчина может заплакать - Ведь плачет небо дождем" - гласит старая пословица, которую вспоминают воины Белтейн в час, когда слезы льются из глаз, а сердца истекают кровью от великой печали и боли, оплакивая друга или возлюбленную.

Стоды устали или боялись чего-то; прихрамывая, они добрались до центрального свода, где на возвышении стоял трон Дардены, и летучие мыши-вампиры, дремавшие под потолком, в страхе закричали при виде чудовища, которое показалось вслед за столами. Оно было заковано в железные цепи и двигалось неловко, но в зале отчего-то стало холодно и жутковато.

Квейдор беспокойно пошевелился, когда безобразное создание приблизилось к трону и взобралось на возвышение. Он зажмурился и снова открыл глаза, но мозг отказывался им верить: зрелище, представшее пред ним в Колдовской Палате, было воистину неправдоподобным.

Чудовище казалось на несколько футов пониже огромных Стодов, массивный череп был покрыт жесткими рыжими волосами, а коричневый лоб венчали два рога; когда-то светлые, с годами они стали почти бурыми - а лет ему было немало, лишь Карм Первозданный и единый бог Рарн во всем мире были старше. От чудовища исходил нестерпимый смрад - смесь пота и похоти; время испещрило морщинами его огромные гениталии, но они еще были полны дьявольской силы. Имя ему было Рарк Станг.

Он переступил с ноги на ногу, щелкнув копытами, словно минотавр. Налитый гноем единственный глаз злобно шарил по залу.

"Что за мысли скрывает это недоброе око?" - подумал Квейдор, в молчании наблюдая за чудовищем. Дрожь пробежала у него по спине, словно подул ледяной северный ветер, но через мгновение он понял, что это - страх.

Рарк Станг медленно переводил взгляд с предмета на предмет; мыслей в этом закостеневшем мозгу водилось немного, но жадности и коварства ему было не занимать, вдобавок он был голоден. Мутный зеленоватый глаз остановился на Эльфе, и в тот же миг Квейлор понял, что за судьбу уготовила ему Дардена: его ждала битва с Рарком Стангом, отцом Стодов.

Обнажив гнилые пожелтевшие клыки, которым хорошо знаком был вкус человеческого мяса, чудовище сглотнуло слюну - столь изысканным угощением казался ему высокородный Квейдор.

Рарком Стангом звался ужас, что предстал перед Квейдором, и имя это дал ему сам Великий Рарн. Туман тысячелетий скрывает истину о его происхождении; но, согласно легендам, на седьмой день сотворения мира, когда создатели отдыхали, выбрался он из пучины хаоса - детише некоего темного разума, древнего, как память богов.

Он явился в темноте, взобрался на Землю, питаясь мутным липким илом и прочими отходами, оставшимися от сотворения мира, и положил начало племени диких стодов. Сам он до сих пор - единственный продолжатель своего рода.
Он создал самку Стодов, они совокупились, и на свет появилось множество отвратительных созданий; но и поныне одно лишь семя Рарка способно давать жизнь его потомкам.

Осознав, с кем ему предстоит сразиться, Квейдор подумал, что убив это чудовище, он совершит благое деяние, если вообще возможно уничтожить существо столь древнее и порочное, как Рарк Станг. Смерть его означала бы для Дардены конец Стодов - ведь, несмотря на внушительный рост и невероятную силу, жизнь их коротка, и через несколько зим это злобное племя сгинет навсегда, и никогда больше не осквернять ему светлый лик Белтейн.

Самый младший из Стодов подошел и снял замки с золотых цепей, что приковывали Квейдора к гранитному креслу, и увидел Эльф, что меч его, "Призрак", лежит неподалеку на пурпурном мраморном полу - первая ошибка Дардены. Одно лишь слово - и эльфийский клинок мгновенно очутился у своего господина; осознавая всю опасность своего положения, Квейдор также поднял и цепь, засверкавшую в его руках, словно золотой хлыст, откованный в кузницах Солнца.

Рарк Станг взревел, и рев его сотряс крепость до основания, колонны треснули, а со стен на мраморный пол грохотом покатились шиты.

Стоды, которые вывели чудовище из подгорного лабиринта, по-детски забились под кресла и столы и, затаив дыхание, наблюдали за происходящим.
Квейдору все же удалось удержаться на ногах, и он медленно, но легко, словно дев на охоте, обогнул тронное возвышение.

У бычьих ног чудовища валялась огромная каменная плита, выпавшая из кладки под действием ужасного рева. Рарк поднял тяжелую глыбу, словно лист бумаги, и метнул ее в благородного Эльфа, но Квейдор вовремя успел увернуться, и снаряд тяжелой кометой со свистом пролетел у него над головой.

"Ну же, колченогий," - прошептал он, воспряв духом - он не ожидал, что чудовище окажется столь неповоротливым.

Рарк нахмурился, пытаясь оценить смысл слов Квейдора. Как только до него дошел смысл оскорбления, огненная вспышка ярости вырвалась из мохнатых ноздрей. "Я, Рарк Станг... КОЛЧЕНОГИЙ?"- пробулькал он, и речь его прозвучала отвратительной пародией на человеческий язык.

Чудовище испустило новый вопль, еще более громкий и ужасающий. Эхо разнесло его под сводами крепости, и массивные стропила и горгульи, украшавшие потолок колдовских палат, рухнули на пол; несколько стодов были раздавлены обломками бронзовых балок, а облако пыли, взметнувшееся у ног самого звероподобного бога Рарка, затмило его единственный глаз. Еще один крик боли и гнева наполнил зал, и Квейдор прикрыл уши своими тонкими пальцами, украшенными драгоценными кольцами.
Ослепленный Рарк не мог видеть, как Квейдор скользнул к нему и высоко в воздухе взмахнул верным "Призраком"; но он вдруг почувствовал, как страшная боль острым мечом пронзила его громадные волосатые ноги - и онемел. Когда воздух расчистился, он наклонил свою шишковатую голову, пытаясь рассмотреть, в чем дело, но широкая волосатая грудь мешала ему увидеть, что происходит внизу; однако, как только Рарк вознамерился шагнуть к этому костлявому недоноску, который впервые в его вековечной жизни поднял на него руку, причина боли дала о себе знать.

Объятый ужасом и недоумением, он свалился на пол, и из самой глубины его души вырвались грохочущие глухие звуки, подобные отголоскам далекой бури - то плакал Рарк Станг, держа в когтистой лапе отсеченное копыто, и гнев поднимался в нем, словно лава в жерле вулкана. Рарк попытался подняться на ноги, чтобы излить свою ярость на это крошечное смертное существо, которое осмелилось совершить такое с Рарком Стангом, повелителем бездны, властелином и отцом Стодов.

Устоять на оставшейся ноге ему не удалось, он уселся на пол и продолжал двигаться ползком, одновременно осматриваясь в поисках оружия - а оружие лежало прямо перед ним, огромная стальная болванка, отвалившаяся от тронного возвышения Дардены Черной. Рарк схватил ее своими крокодильими лапами, и даже ему пришлось напрячь мускулы, чтобы оторвать ее от пола.

Квейдор увидел, как гигантский снаряд несется в его сторону; он знал, здесь не поможет даже эльфийская быстрота и ловкость: отскочи он вправо или влево - стальной метеор все равно настигнет его. Квейдор закрыл свои бледные глаза и стал молиться.

"Что это?", - спросил Агадинмар, мягко, но со строгостью отца пробуждая ото сна белого Единорога.

Светало, и с горы, где на самой вершине стояла крепость колдуньи, низвергался бурлящий поток свежей воды.

"Грядут большие перемены, мой светлогривый друг. Скорее в путь, узнаем, что там стряслось."





Pictures of Purple People

перевод Sybelle

Сцена 1
Невысокий парнишка крутого вида (Джерри) идет по пустынной улице, пустынной, если не считать странного черного дрозда (с повязкой на левом глазу). Фью! Птичка улетела. На ее месте появляется здоровый мулат (желтокожий негр), на вид - колдун, все с той же повязкой на глазу; перед тем, как приблизиться к Джерри, он вертит в руках бронзовый медальон.

"Хозяин". - только и приходит Джерри на ум, когда колдун (да, это и был великий волшебник Синскоф) начинает свои речи, разрушая его силу воли. Перед уходом Синскоф дает Джерри мешочек из кожи африканского слона, наполненный леденцами (он кладет один из них Джерри в рот); потом он исчезает.

(* Фиолетовые леденцы - это наркотик, созданный негром для того, чтобы развратить и подчинить себе умы и души нового поколения, и что-то у Джерри в мозгу уже бьется и трещит, словно плетка-девятихвостка, и душа его на время становится бездушной, опустошенной и порочной).

У Джерри начинаются видения. Все становится белым, телеграфные столбы превращаются в огромные белые кресты, а гномы с Бейкер-стрит (*старые бродяги, которые наблюдают за происходящим, направляясь к Манчестер-стрит, где я когда-то
жил) преображаются в белых святых с серебряными бородами (некоторые из них даже едут на белых конях).

Сцена II

Джерри, идет, пошатываясь, словно китайский божок, вдыхающий испарения вулкана, полного опиума, и чувствуя себя на седьмом небе, он ощущает себя простоватым монашком четырнадцатого века, зная все, что тот мог бы знать (может быть, даже Брата F**k. Помните, что сцена рассматривается лишь его больными глазами и рассудком, и не видна никому, кроме тех, кто съел фиолетовый леденец). Он идет дальше, благословляя цветы, поджигая муравьев, пока не сталкивается с тусовкой
Хиппи, косящих под Джеймса Дина (всего их пятеро, включая Пепси и Диба, - и помните, для него они - пятеро святых четырнадцатого века, окруженных сиянием).

Он болтает с ними и вскоре раздает пять прекрасных, великолепных
фиолетовых леденцов Синскофа, и затем шестеро (включая Джерри, Пепси и Диба) святых "ловят кайф".

Пепси живет в брошенном старом ломе в тупике на Майда Вейл, и все они направляются туда под звуки фанфар. Джерри видит изумительный храм; в дальнем конце его - огромный крест, на стене висят потрясающие портреты Синскофа, сделанные Пикассо, а к сиденью унитаза привязан черный единорог, коронованный венком из оберток от фиолетовых леденцов. "Смотри-ка!", -сказал Джерри; "Ого - сказал Пепси; а Диб просто "врубился" в унитаз.

Они оставались в лачуге Пепси в течение трех (а, может быть, четырех?) недель, так и не заметив устрашающие взгляды и безобразные фигуры, дышавшие на них дыханием порока из-под потолка. По одному леденцу в день (лишь Джерри их не ел) - и они были далеко, словно горы Тибета; как я сказал, Джерри перестал их есть, - хотя и не самый мудрый из людей, он уже въехал, что кто-то заткнул его мысли невидимой затычкой, и теперь пристально их изучает. И, когда его осенила эта мысль, он попытался донести ее до остальных ребят, но, паря выше, чем ракета, они обозвали его занудой и, подстрекаемые зловредным негром, выбросили его из мыслей, из поля зрения, да и из дома; к тому же Синскоф насылал всякие ужасы, искажая обычно приятную внешность Джерри ослиными ушами, рогами великого бога Пана, горбом Квазимодо и изъянами тысяч уродцев, поэтому неудивительно, что они сочли его занудой.

Сцена III

Как только новое поколение выставило Джерри за дверь, он начал падать, и падал долго-долго (для красочности картины можете считать его Алисой); на самом деле он свалился в Тоннель Синскофа - длинную, беспорядочно изогнутую металлическую трубу неимоверной протяженности.

Сцена IV

Фиолетовая долина

Джерри окинул долгим восхищенным взглядом фиолетовую долину - прямой путь к разуму колдуна, и тут неровные звуки людей давно умерших ударили в его барабанные перепонки. Расплавленная лава плескалась у его ног печальным морем, отнюдь не такая раскаленная, как вы воображаете, но холодная, как лед, и под его шагами она стонала, словно миллионы кадиллаковых душ. Он не мог отвести взор от деревьев, кишащих рогатыми бабуинами с пылающими (в буквальном смысле слова) задами. Он побежал, но путь ему преградила зеркальная река; едва он вошел в нее, она отразила каждое греховное деяние, совершенное в его краткой жизни. Джерри, уже свыкшийся с ужасами долины, принялся петь, считая, что пение займет его ум; но звук, им порожденный, был в точности похож на крик десяти тысяч бизонов на бойне, а к нему примешивались предсмертные стоны пяти индейских племен, распятых богом бледнолицых, имя которому было "Свобода".

Джерри стошнило прямо на его любимые и единственные голубые замшевые ботинки, и тут на горизонте появилась одинокая башня Синскофа; Джерри пал духом - и телом; он заснул долгим, но мучительным сном, переживая самые ужасные ночные кошмары, которые только доводилось видеть человеку с начала времен.


Copyright 2001-2003 RockIsland.Ru