Английская болезнь

ВНИМАНИЕ!
(от переводчиков)


Прежде чем Вы начнете читать эту книгу, хотелось бы кое-что сказать. Во-первых, она написана американцем, хотя и долгое время жившим в Англии — то есть далеким от английской и даже европейской культуры человеком; до приезда в Англию он вообще слабо себе представлял, что такое футбол (или, лучше сказать, «соккер»). Тем более ему сложно было разобраться в том, что же такое есть эта пресловутая lad culture. В оригинале книга содержит ряд малоинтересных для русского читателя моментов — например, сло-варь, где приведены различия в английских и американских спортивных терминах; подоб-ные вещи ничтоже сумняшеся было решено опускать, за что, надеюсь, Вы нас не осудите. Также была опущена часть последней главы, посвященная чемпионату мира 1990 года в Италии — похожим образом такие события описываются и в нашей прессе, так что мы решили устроить этакую «цензуру наоборот». Тем не менее, некоторые рассуждения ав-тора если и не верны, то весьма интересны; кроме того, автор — профессиональный жур-налист, и это также придает повествованию некий дополнительный шарм. В общем, чи-тайте; от себя можем лишь пожелать Вам приятного чтения.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


СТАНЦИЯ НЕПОДАЛЕКУ ОТ КАРДИФФА

Некоторое время назад я возвращался из Уэльса на поезде. То была маленькая дере-венская станция неподалеку от Кардиффа; я пришел слишком рано. Я купил чашку чая. Стоял холодный субботний вечер; кроме меня ждали поезда еще три-четыре пассажира. Один из них, расхаживая взад-вперед, читал газету. Мы ждали; потом из динамиков раз-далось объявление, что прибывает поезд, идущий вне расписания. Вскоре последовало новое объявление: идущий вне расписания поезд вот-вот будет, и всех попросили отойти на десять футов от края платформы. Это была необычная инструкция; человек с газетой удивленно поднял брови. Наверное, военный поезд, подумал я, или еще что-нибудь в этом роде. Несколько минут спустя появились полицейские и встали на лестнице недалеко от нас.
Этот поезд был «футбольным специализированным», он был битком набит суппор-терами. Они были из Ливерпуля, сотни — я ни разу не видел, чтобы в поезде ехало столь-ко людей — и все они скандировали в унисон: «Ливерпуль, эй-эй-эй, Ливерпуль, эй-эй-эй». Сейчас, на бумаге, эти слова выглядят глупо, но звучали тогда они совсем не глупо. Только минуту назад царила гробовая тишина: туманный, сонный валлийский зимний ве-чер. И вот это скандирование, с каким-то прямо остервенением нарастающее, отскаки-вающее от стен вокзала. Когда поезд остановился, из вагона выбежал, держась за лицо, проводник. Кто-то внутри пытался выбить стекло ножкой от стола, но стекло не разби-лось. Из соседнего вагона вылетел толстый краснорожий мужик, и шестеро полицейских тут же набросились на него, повалили на землю и заломали руки за спину. Полицейские, похоже, перестарались — в поезде было так тесно, что толстого, судя по всему, просто кто-то толкнул — но полицейские были слишком напуганы. Поэтому и я был напуган (помню, как я стоял там, по-идиотски скрестив на груди руки), и все остальные. Странно: вокруг меня все говорили по-валлийски, я хотел всего лишь сесть на поезд, и тут такое. Я подумал, что скандирование адресовалось нам, что оно было способом показать нам, что они, суппортеры, могут делать все, что захотят.
Поезд ушел. Стало тихо.
Я приехал домой в половине второго ночи; вся страна, похоже, состояла из сплош-ного кордона полиции. На вокзале в Паддингтоне две сотни полицейских заталкивали на-род в метро. Я пересаживался с поезда на поезд четыре раза; в трех ехали суппортеры. Один был разгромлен: сиденья выворочены, закрытый бар разбит, металлическая дверь взломана, и все желающие наливали себе пиво и виски. Не знаю, что тогда меня удивило больше: разрушение, бесконтрольное, тотальное разрушение или неспособность полиции, которой было так много, остановить его. Боясь оказаться в эпицентре беспорядков, я пе-решел в самое начало поезда, в вагон первого класса, и сел напротив мужчины, ехавшего в том вагоне. Это был стройный, элегантный человек с тонкими усиками, в шерстяном кос-тюме и дорогих сияющих ботинках: цивилизованный человек, читающий цивилизован-ную литературу — толстый роман в суперобложке. Рядом с ним сидел и в упор смотрел на него суппортер. Суппортер был пьян. То и дело он поджигал зажигалкой клочки бумаги и кидал цивилизованному человеку на ботинки, пытаясь поджечь шнурки. Цивилизованный человек делал вид, что не замечает, но суппортер не унимался. Это была очень образная картина: человек из низов против представителя привилегированного класса.
Было ясно, что насилие является протестом. Это, можно сказать, подразумевалось изначально: футбольные матчи — шанс выплеснуть накопившуюся фрустрацию. Ведь так много молодежи не имеет работы, и даже не имеет шансов ее найти. Следовательно, наси-лие представляет собой некий «бунт» — социальный, классовый, и так далее. И я захотел узнать о нем больше. Раньше я читал о насилии и пришел к выводу (помимо предыдуще-го), что оно — некая «вещь в себе», нечто, не поддающееся контролю: хаотичное, спон-танное, плод безумства «толпы». Поездка в Уэльс показала, что оно может быть более на-правленным и менее хаотичным. Она также изменила мое представление об «английской субботе»: раньше я думал, что это день, когда все ходят по магазинам, но теперь я понял, что она может быть совсем другой — с сотнями вооруженных до зубов полицейских, пы-тающихся держать под контролем тысячи спортивных болельщиков, которые, выйдя со стадионов, крушат все на своем пути. Мне сложно было в это поверить.
Я рассказал о своей поездке друзьям, но, к моему удивлению, они абсолютно не уди-вились. У одних мой рассказ вызвал гримасу отвращения, другие сочли его забавным, но никто не счел его чем-то экстраординарным. Они давно привыкли, что каждую субботу молодые парни крушат поезда, бьют стекла в пабах, переворачивают машины и устраива-ют беспорядки в центрах городов. Раньше я им не верил; похоже, что зря. Единственное, что их действительно удивляло в моем рассказе, так это то, что я ни разу не был на футбо-ле (хоть и видел уже футбольных болельщиков). Вот как раз это их на самом деле шоки-ровало.
Мне приходилось объяснять, что: хотя я приехал в Англию учиться еще в 1977 году, единственная игра, на которой я был, был матч США — Мексика. Мексиканцы играли плохо, мы — вообще никак. На игре присутствовало порядка двухсот человек. Мексика выиграла 8-0. В пригородах Лос-Анжелеса, где я рос, «соккер» (как мы его называли), ни-когда не относился к числу любимых молодежных забав.
Друзей мое объяснение не устраивало. Ни разу не был на футболе? Они отказыва-лись понимать. Из их слов следовало, что как раз поэтому я нахожу поведение футболь-ных суппортеров столь странным.
В конце сезона 1983 года друзья впервые вытащили меня на футбол в Англии. Матч проходил на Уайт Харт Лейн, стадионе клуба «Тоттенхэм Хотспур». Я, честно говоря, ма-ло что запомнил. Не помню, были ли забиты голы. Не помню, как называлась другая ко-манда. Зато я помню, что мы опоздали и двадцать минут нам пришлось проталкиваться, протискиваться, пропихиваться, материться, просить дать пройти, прежде чем мы оказа-лись наконец на своих местах, холодных бетонных ступенях, в окружении бесчисленного количества «парней» — как их еще назвать? — каждый из которых был лет на десять меня старше и килограмм на тридцать тяжелей, чьи впечатления от просмотра игры ограничи-вались, как правило, одной и той же беспрестанно повторяемой фразой: «Ублюдки, бля». Помню смех толпы, когда один мужчина неподалеку от нас, почувствовав, как по его шее стекает какая-то жидкость, провел по ней рукой и обнаружил, что это моча. Помню свой страх, когда я увидел у двух молодых парней нашивки Национального Фронта — один мой друг был индусом, второй — темнокожим латиноамериканцем. Эти парни и их при-ятели начали скандировать «Смерть черномазым», и скандирование это повторялось раз за разом со все большей громкостью, пока наконец не было прервано дракой, которая бы-ла прервана появлением полиции, чье участие заключалось в проталкивании, протискива-нии, пропихивании, расталкивании, обмене пинками и ударами и наконец закончилось тем, что их шлемы полетели с трибуны вниз, на поле.
Для моих друзей это был обычный день — несколько забавный, когда полицейские лишились своих шлемов, но за исключением этого вполне ординарный. Конечно, вряд ли бы вам показалось нормальным, что один из посетителей театра вдруг помочился на дру-гого, но ведь парни ходят не в театр, не правда ли? Парни ходят на футбол.
Я подумал, что мне стоит сходить на футбол самому. Я не знал, как это делается — я вообще ничего не знал — но я хотел узнать. Я хотел встретить одного из «них», а другого способа сделать это я не видел.
Так что в новом сезоне я отправился на Стэмфорд Бридж. Я уже знал кое-что о «Челси», репутации суппортеров клуба и их знаменитой «Шед» — прикрытой козырьком огромной трибуне на «домашней» части стадиона. Я приехал рано. По пути я видел много полиции — они были на каждой станции метро — но когда я вышел из поезда на «Фулхэм Бродуэй», они были везде, куда бы я ни посмотрел. На выходе из метро стояли полицей-ские с собаками, на улице они же были на лошадях, помахивали дубинками. По пути к стадиону мне то и дело попадались люди с рациями — они стояли на каждом углу. В небе наворачивал круги вертолет, а полицейские вэны медленно перемещались вдоль пабов, то сворачивая в переулки, то вновь выезжая из них. И тут появилось нечто, чего раньше я не видел никогда. Цокот лошадиных копыт, насмешки, звон бьющегося стекла, ругань — по улице под эскортом десятка конных и плотного кордона пеших полицейских двигалась плотно сбитая, но довольно большая группа людей — наверное, не меньше тысячи — это были болельщики приезжей команды.
Забавно, что тогда я так изумился — ведь потом я наблюдал эту картину множество раз, но я действительно изумился. Процессия состояла из обычных людей, преданных бо-лельщиков команды, многие из которых были уже в возрасте. Вместе с детьми, женами, коллегами по работе они организовали это субботнее путешествие, заранее оплатили би-леты, заказали автобус для обратной дороги, и безопасность всех этих людей находилась под такой угрозой, что ее приходилось обеспечивать с помощью батальона полиции с со-баками и на лошадях и даже вертолетом.
При входе на стадион меня обыскали — и отобрали расческу, потому что у нее ока-зались длинные зубья; пройдя через турникеты, я обнаружил, что люди буквально повсю-ду: сидят на ступенях, перилах, на всем, на чем можно примоститься. Сквозь это скопище людей тек узкий людской ручеек, состоящий из людей, искавших место, с которого можно смотреть матч. Я присоединился к этому ручейку.
Правда, места не было. Вместо места там была перманентная давка. Передумать, оказавшись внутри, было невозможно — передумать в смысле развернуться и пойти до-мой — потому что ни налево, ни направо, ни тем более назад идти было нельзя. Было только одно направление: вперед. По какой-то неведомой мне причине все стремились именно вперед, стремились занять место на шаг дальше, чем то, на котором они стоят сейчас.
Тактика при этом использовалась разная. Чаще всего это было протискивание эле-ментарное: протискивая зажатую руку между двумя сжавшими тебя с двух сторон тела-ми, можно было просунуть ее вперед, а затем тело, повинуясь законам механики, следова-ло за рукой и делало шаг по направлению к вожделенному месту впереди. Протискивание элементарное было весьма популярным — я еще подумал, что люди, вероятно, освоили эту технику в лондонских пабах, когда протискивались к стойке — все вокруг занимались этим, пока кто-нибудь не переходил на толчок энергичный.
Принцип толчка энергичного состоял в следующем: когда кто-то, стоящий сзади и крайне раздраженный тем обстоятельством, что вожделенного места на шаг впереди дос-тичь никак не удается, просто наваливался всем телом на впереди стоящего, и под акком-панемент «ублюдки, бля» сразу несколько человек падали вперед. Правда, на самом деле никто не падал — все были так зажаты, что падать было некуда — поэтому реальной опасности в этом не было. Но тут мне пришло в голову, что тот, кто стоит в самом начале — что чувствуют они, стоящие перед стеной, когда сзади непрерывно кто-то наваливает-ся, ведь по идее там должна быть стена? Наверное, именно страх задохнуться или полу-чить перелом ребер приводил к контртолчку — именно в тот момент, когда вам наконец удавалось в результате протискивания элементарного занять место впереди и вы еще по инерции продолжаете двигаться вперед, стоящие впереди вдруг резко подавались назад, своей массой и вас заставляя делать то же самое.
И это броуновское движение не утихало ни на секунду.
Я всегда считал, что спортивные соревнования — шоу, нечто вроде похода в киноте-атр, что это своего рода сделка: вы платите деньги, а взамен получаете некоторое время (час, два) удовольствие, сопутствуемое некими важными деталями — хорошей едой, ра-ботающим туалетом, местом для парковки машины, сотрудниками стадиона, всегда гото-выми вам помочь — то, что нужно, чтобы как следует отдохнуть перед новой трудовой неделей. Я думал, что это нормально. Но тут я понял, что ошибался. В Британии было не так. Похоже, здесь за несколько фунтов человек получал час сорок пять минут нахожде-ния в максимально худших погодных условиях, возможность нахождения среди макси-мального количества людей в максимально неподходящем по размеру месте с максималь-ным количеством всевозможных лишений — неработающим транспортом, отсутствием места для парковки, возможностью быть затоптанным в давке на выходе, чудовищно грязной дыркой в полу вместо туалета, переносом игры на более позднее время в самый последний момент — по-моему, вполне достаточно, чтобы человек никогда больше не за-хотел пойти на футбол.
Но все равно, по субботам все они были здесь.
Да: все они были здесь, но вот что теперь мне, раз уж я пришел-таки на футбол в одиночку, было делать дальше? Как мне познакомиться поближе с одним из «них»? Я хо-тел найти футбольного хулигана, но моему нетренированному взгляду все казались оди-наковыми. Наконец я выбрал того, кто наиболее подходил под эту роль — потому, что он был больше других и энергичнее себя вел, кричал и прыгал так, словно страдал эпилепси-ей — но полицейские тоже его выбрали. Его вывели еще до начала матча, причем по од-ной-единственной причине — потому что он выглядел как человек, который может что-то сделать. И что дальше? Эй, ты, наверное, хулиган, давай я угощу тебя пивом? Я чувство-вал себя не слишком комфортно, в непрекращающейся давке пытаясь разглядеть «хулига-нов» или завязать с кем-нибудь разговор — хотя для разговоров там не было места — а кроме того, вскоре я понял, что моя манера разглядывать тоже мало кому нравится, что люди могут подумать, что я даун или сумасшедший, и что не лучше ли мне отвалить, и что я, вероятно, гомосексуалист и заслуживаю быть за это избитым. «Хорош на меня пя-литься», сказал один из них, и я отвернулся и перестал разглядывать людей, а попытался смотреть футбол, но не смог — передо мной было так много людей, что поля видно вооб-ще не было — так что я перестал все. Я продолжал только толкаться.
Мой первый самостоятельный футбольный опыт вряд ли подходил под определение успешного.
Потом были другие матчи.
Я отправился в Ист-Энд, на матч «Вест Хэма»; об этой игре я вообще мало что за-помнил, кроме таблички с надписью «Не торопитесь. Не забывайте Айброкс», увиденной мною на выходе со стадиона. «Айброкс» — это стадион в Глазго, и я поехал в Глазго. Именно там в 1971 году 66 человек задохнулись в давке, выходя со стадиона. Я был на иг-ре на Плау Лейн, допотопном деревянном стадиончике «Уимблдона», архитектурном кошмаре, воздвигнутом в болотной грязи. Впервые за всю свою жизнь я чувствовал запах места, на котором сидел — настолько прогнившей была трибуна. Я ездил на «Миллуолл», к югу от Темзы, этот клуб известен бесчинствами своих суппортеров. Я уже знал, что их стадион чаще других закрывали из-за беспорядков болельщиков. Но я никаких беспоряд-ков там не нашел. Я был рад тому, что нашел хотя бы их стадион. Его как будто специаль-но спрятали — даже мачты освещения, казалось, находились под землей — среди древних улочек, темных аллей, заброшенных железнодорожных путей, кирпичных складов и бе-тонных стен, выстроенных, судя по-всему, еще до Второй мировой. И посреди всех этих красот разместился Ден — очень подходящее название — стадион «Миллуолла» на улице Колд Блоу Лейн, аккурат напротив Собачьего Острова.
Были и другие экскурсии — на Рокер Парк в Сандерленде, Хэмпден в Глазго, одну из самых старых арен страны — Хиллсборо в Шеффилде, и, хотя я не мог похвастаться, что нашел одного из «них», я вдруг обнаружил, что мне стал нравиться сам футбол. Я научился занимать такое место на трибуне, откуда можно было видеть происходящее на поле — что ни говори, уже достижение. Даже сами трибуны мне стали нравиться. Это удивило меня самого. Естественным назвать это чувство я не мог; дать ему логическое объяснение — тоже. Теперь-то я понимаю, что это как алкоголь или никотин: вначале вы-зывает отвращение, потом — удовольствие, а потом ты не можешь без этого жить. И так же, вероятно, немного разрушает организм изнутри.


МАНЧЕСТЕР

Весной 1984 года «Манчестер Юнайтед» вышел в полуфинал Кубка Обладателей Кубков; жребий свел его с туринским «Ювентусом». Команды встречались дважды: вна-чале в Манчестере, потом, две недели спустя, в Турине. Слова «Манчестер Юнайтед» на тот момент звучали для меня интригующе. Тогда, до мая 1985 года, английские клубы еще не были отлучены от европейского футбола, а суппортеры «Манчестер Юнайтед» — бы-ли: своим же клубом. И я хотел узнать, что же это за суппортеры. Запретить фанам под-держивать свою команду — это представлялось мне экстраординарным ходом со стороны руководства.
Первый матч был вечером в среду, и в три часа я выехал из Лондона в Манчестер на поезде. Внутри меня ждала знакомая картина: люди сидели где ни попадя, лежали на ба-гажных полках, играли в карты, кости, поглощали немыслимые количества алкоголя, по-степенно впадая в пьяный ступор.
Я переходил из вагона в вагон, разыскивая одного из «них», и наконец нашел заслу-живающий внимания экземпляр — великолепный образчик этой разновидности людской породы. У него было не отмеченное печатью излишнего интеллекта, смахивающее на морду бульдога лицо, а сам он был просто огромных размеров. Его майка, еле-еле при-крывавшая живот, местами была вымазана чем-то темным и липким. Живот, точнее утро-ба, представлял собой емкость для непрерывного, как я понял, наполнения литрами пива, иногда разбавляемого чипсами. Руки — рыхлые, мясистые — покрывали татуировки. На правом бицепсе красовалась эмблема Красных Дьяволов, это неофициальный титул «Манчестер Юнайтед»; на предплечье виднелся Юнион Джек.
Когда я увидел его, он как раз швырнул опустошенную пивную банку в багажную сетку — там уже тусовалось несколько таких же — и откупорил бутылку водки.
Я представился. Я пишу книгу о футбольных суппортерах. Не будет ли он возра-жать, если я задам ему несколько вопросов?
Он уставился на меня. Потом сказал: «Все американцы — мудаки». И замолчал. «А все журналисты», добавил, решив, видимо, показать, что мыслит не одними лишь нацио-налистическими стереотипами, «уроды».
И мы разговорились.
Его звали Мик; когда мы приехали в Манчестер, он потащил меня в ближайший паб, где выпил три пинты пива, причем с колоссальной скоростью. Потом мы вместе отправи-лись на матч, на Стретфорд Энд, стоячую трибуну на Олд Траффорд, битком набитую людьми и с такой акустикой, что скандирование, отражающее недюжинную осведомлен-ность в истории и языках — «Где вы были во Вторую мировую?» и «Va fanculo» («идите на уй» по-итальянски) было таким громким, что уши у меня перестали болеть только че-рез несколько часов: засыпал я в ту ночь под аккомпанемент вертевшегося в голове вол-шебного лозунга «Муссолини — мудак». В перерыве Мик снова отправился подкрепить-ся; на этот раз он проглотил два пирожка с мясом, чизбургер и пластиковый стакан жид-кости — по словам Мика, это было пиво, но своей температурой ома больше напоминала суп. Я к этой дряни, естественно, и притрагиваться не собирался, тем не менее Мик меня ею все-таки напоил. После окончания игры Мик схватил меня за рукав, протащил сквозь толпу и приволок на Уорвик Роуд — где мы наспех съели по две порции жареной картош-ки, а майка Мика стала настоящим произведением искусства из-за жирных пятен — а по-том в паб, где, залив в себя по три пинты у стойки, мы сели наконец за столик, а Мик ку-пил еще две. Присесть предложил я. Меня уже начинало покачивать.
Я чувствовал, что в лице Мика наконец-то нашел одного из «них». И в то же время я чувствовал, что он не лучший вариант из «них». С ним были проблемы. Для начала, он не укладывался в мою схему: он не был безработным и уж никак не тянул на звание «обездо-ленного». Вместо этого он был вполне преуспевающим, высококвалифицированным элек-триком из Блэкпула; в настоящее время вместе с коллегами они работали в Лондоне по контракту. А в кармане брюк у него лежала тугая пачка двадцатифунтовых купюр: я знаю это, так как он все время доставал ее, заказывая пиво, и пачка ничуть не уменьшалась.
Все это было тем более удивительно, что Мик не пропустил ни одного матча за по-следние четыре года. Ни одного. Он сказал, что вообще не представляет, как такое может случиться в будущем. Будущее, заметил я, довольно большой промежуток времени; Мик согласился, но мозг его со словами «пропустить матч «Манчестер Юнайтед» явно не мог примириться. Не знаю, как он смог вырваться с работы, чтобы успеть на поезд в Манче-стер, но утром чуть свет он должен вернуться на работу. Позже, после закрытия паба, он отправится на Пиккадилли, вокзал в Манчестере, нагрузит карманы своего пальто банка-ми с пивом и сядет на поезд, который повезет его в Лондон, на работу. Интересно, поду-мал я, как Мик в таком состоянии будет проводить проводку, и представил этот момент — дети только что доели завтрак, родители торопят их в школу, и тут звонок в дверь, и на пороге возникает покачивающийся из стороны в сторону Мик с лампочкой в руке.
Была моя очередь заказывать пиво, и когда я вернулся, Мик объяснил мне, как функционирует «фирма». Он рассказал мне о некоторых личностях, чьи прозвища говори-ли сами за себя: Лысый, Пит Парафин, Спиди, Дикий Барни, Билли Одноглазый, Красный (коммунист), и Тупой Дональд, существо с крайне ограниченным интеллектом, зато здо-рово владеющий цепью. В настоящее время он на зоне. В общем, практически каждый, если не сидел жданный момент, в то или иное время проходил по какому-нибудь делу. Мик, не слишком склонный к насилию, был арестован лишь паз, но, по его словам, это было чисто случайно: полиция тогда ворвалась в паб как раз в тот момент, когда Мик вер-тел над головой табурет, стоя над лежавшем на полу без сознания парнем. «Это не я его», сказал мне Мик. Спорить времени не было, потому что тут же он встал и отправился к стойке, обернувшись, чтобы спросить меня через плечо: «Еще по одной?»
Еще по одной?
Я не представлял, как я дотяну до закрытия паба. Я встал, чтобы пойти в туалет — в пятый раз — но перед глазами все вдруг поплыло, так что мне пришлось срочно схватить-ся рукой за стул. Жажда Мика казалась бесконечной, или, по крайней мере, настолько же бесконечной, насколько вместительным было его брюхо, а оно было очень, очень вмести-тельным. Когда я вернулся из туалета, он снова шел к столику с двумя пинтами в руках. В глазах у меня уже двоилось — расплывчатая фигура Мика держала бесчисленное количе-ство стаканов бесчисленным множеством рук. Мне было плохо. Я старался дышать как можно глубже. Желудок рвался наружу. И вот опять полные стаканы. И вот опять пена наверху. Я тупо уставился на пиво. Я его уже ненавидел.
Мик поднес свою пинту ко рту.
Большинство суппортеров, продолжал объяснять он, алкоголь не оказывал на него никакого видимого эффекта, из Манчестера и Лондона. «Те, кто из Лондона, это Cockney Reds. Например, Гарни. Он ездит только по вписке».
Мик удивился, что я не знаю, что такое «ездить по вписке». Я удивился, что вообще еще могу говорить.
«Ездить по вписке», продолжал Мик, в его стакане оставалась только половина, «значит не тратить денег. Например, не платить в метро, не платить за билет на поезд, за билет на футбол. А когда едешь по вписке заграницу, то вообще остаешься в плюсе».
«В плюсе?»
«Ну да. Можно нехило приподняться.»
Фирма «Манчестер Юнайтед» известна как ICJ, Inter-City Jibbers (название связано с междугородными поездами), и Мик кратко пробежался по славным моментам ее истории — Валенсии и Барселоне во время испанского чемпионата мира, Франции во время отбо-рочного матча чемпионата Европы. Или Люксембурге. Это вроде бы оттуда Боб «Банан» вернулся в меховом пальто и с кольцами с алмазами на каждом пальце. Или Германия. Это оттуда он прилетел в трусах, набитых дойчмарками. А еще у них есть человек по имени Рой Даунс. Его только что выпустили из тюрьмы в Болгарии, куда посадили за по-пытку вскрыть сейф в гостинице. И еще есть Сэмми. «Сэмми — профессионал».
«Профессиональный хулиган?»
«Да нет. Профессиональный вор».
Сэмми, Рой Даунс и Боб «Банан» были лидерами или, по крайней мере, так их назвал Мик. Я вообще понятия не имел, что у них бывают какие-то лидеры. Это выглядело как какое-то племя. Тем более мне надо с ними познакомиться. Они — те, кто мне нужен. На-до будет заняться этим предметом посерьезнее.
А что, спросил я Мика как можно более непринужденно, делает лидер?
«Делает», сказал Мик и замолк на секунду, видимо, подбирая слова, «да, делает то, что нужно, где нужно и когда нужно».
Угу. «Но это не очень», возразил я мягко, «точное определение».
Я спросил, есть ли у «Юнайтед» один, самый главный лидер, но Мик ответил, что нет, и это плохо, а есть несколько лидеров. «Рой, Сэмми, Боб «Банан», Роберт Змееныш. Все они — конкуренты. И у каждого — своя фирма, свое окружение — человек тридцать-сорок. Большинству из них по пятнадцать-шестнадцать лет, и их основное стремление — доказать, что они чего-нибудь стоят. Они самые опасные. Они начинают драки. Они как сержанты в армии, подчиняются только своему непосредственному командиру. У Сэмми самая преданная фирма.»
И тут Мик внезапно замолчал.
Я подумал, что мои вопросы заставили его нервничать — лидеры? сержанты? ма-ленькая армия? — но нет, Мик смотрел на мое пиво; он заметил, что мой стакан все еще полон, хотя я все время подносил его к губам, а его уже пустой. «А ты малопьющий, да?»
На часах было уже одиннадцать, кто-то крикнул «Закрываемся!» (здорово, подумал я); я подсчитал, что вдобавок к двум порциям картошки и абсолютно несъедобному чиз-бургеру я выпил две банки светлого и восемь пинт темного пива. Я думал, что это много. Я думал, что держусь хорошо. И вот теперь Мик говорит, что я «малопьющий». Он-то, конечно, не считал того, что поглотил; это сделал за него я. Вдобавок к картошке, двум пирожкам с мясом, двум чизбургерам, четырем пакетикам чипсов с беконом, какой-то ин-дийской еды, которую он собирался купить по дороге к вокзалу, он выпил следующее: че-тыре банки светлого пива, почти полную бутылку водки, и восемнадцать пинт темного пива. И пока паб еще не успел закрыться, Мик купил еще четыре банки пива с собой в до-рогу.
Да, быть футбольным суппортером — дорогое удовольствие, и теперь я понимал, почему Мику так важно успеть утром на работу. Хоть он и рассказывал мне о езде по впи-ске как о самой естественной вещи на свете, назад в Лондон он собирался ехать по билету, да и на матч у него был билет. Так что за сегодняшний вечер он потратил около 60 фун-тов. В прошлую субботу, по его же словам, он потратил примерно столько же. Еще он ска-зал, что вчера заплатил 155 фунтов за поездку в Турин на ответную игру с «Ювентусом». То есть с субботы до среды на футбол Мик потратил 275 фунтов. В йлижайшую субботу он потратит еще 50-60 фунтов — 335 фунтов за неделю, не самую обычную, может, но все равно, это больше, чем большинство британцев тратит за месяц.
Поездка в Турин заинтересовала меня по другой причине. Насколько я знал, фанам «Манчестер Юнайтед» было запрещено выезжать на матчи в Европу — если верить Мику, такое решение было принято из-за того, что на каждой игре возникали беспорядки — при-чем такое решение приняло руководство клуба, он просто не закупало билеты для своих болельщиков на выездные матчи. Но что может помешать суппортерам отправиться в путь самостоятельно и купить билеты у спекулянтов? И что может остановить каких-нибудь предприимчивых дельцов закупить в Италии целую партию билетов, а потом втридорога продать их в Англии?
Мик рассказал, что в стоимость поездки входит перелет, проживание в гостинице и билет на игру — сидячие места, не стоячие. Это многое значило: что места будут хоро-шими. Он показал мне тонкий листок, выдранный из «Манчестер Ивнинг Ньюс». Там бы-ли указаны координаты туроператора, которого я не стану называть его настоящим име-нем — причины станут ясны позднее — а назову его Бобби Боссом. А как нам назвать его агентство? Пусть будет «Бобби Босс Трэвел».
Мик растворился в манчестерской ночи — улицы вокруг Олд Траффорда были пус-ты — и отправился в свою двухмильную прогулку до вокзала, доедая по пути второй ин-дийский заказ, а нагруженные карманы его пальто оттопыривались по бокам. Его с трудом можно было назвать приятным на вид человеком, но в конце концов, он оказался не так уж плох. Несмотря на все его рассказы о насилии и беспорядках, у меня создалось впечат-ление, что он не переступает определенную черту. Для него это просто способ весело про-вести время; просто хобби. Он так обрадовался возможности поговорить об этом, и чем больше говорил, тем больше радовался. Он был открытый, искренний, ему можно было доверять. И еще одно: он сам доверял мне.

Бобби Босса я нашел в Сохо, наверху, где пахло ночлежкой, в помещении, где юти-лось несколько фирмочек, разделенных друг от друга деревянными переборками. На са-мом деле я нашел не самого Бобби Босса, а его сотрудницу, чудесную девушку, которую звали Джеки, или Ники, или Трэйси, невинное создание, вовсе не разделявшее мою трево-гу по поводу этой поездки, запрещенной рукводством «Манчестер Юнайтед», клубом бо-лельщиков, Футбольной Ассоциацией и УЕФА. Бизнес есть бизнес; я отдал ей 155 фунтов, а она дала мне листок бумаги. Надпись на нем гласила: «Благодарим за сотрудничество». Билеты на игру, было мне сказано, будут потом.
Отъезд был назначен на следующую неделю, задолго до рассвета, от гостиницы «Камберленд», что в Марбл Арч. По каким-то причинам аэропорт, с которого мы должны были вылететь, поменялся буквально за день до отъезда, и нас на специально заказанном миниавтобусе повезли в Манчестер. Никто из нашей группы не счел это заслуживающим внимания. Парень в очках с носом крючком все время повторял: «Все будет нормально. Мы же только на футбол». Был еще адвокат. Несколько совсем детей. Зачем мне все это? Я не знал здесь никого. Мика, хоть он и работал в Лондоне, здесь не было. И я решил, что больше никогда не буду строить планов после восьми пинт пива.
Так сложилось, что я сидел между тремя людьми, отлично знающими друг друга — Стивом, электриком из Сент-Ивса, спального городка в сорока милях к северу от Лондона, и Рики и Мики, двумя парнями в джинсах и джинсовых куртках. Я спросил их, чем они занимаются, и им это не понравилось — ну да, что делает в этом миниавтобусе америка-нец? «Чем надо», ответил Рики и уткнулся в газету «Сан» — все вокруг читали ее же. Я не позаботился о газете. Было всего пять утра. Я не мог представить, что Рики и Мики — прилизанные темные волосы, невинные смазливые лица, ни дать ни взять поп-звезды ран-них шестидесятых — могут быть против моих планов. Но мне еще предстояло многому научиться.
В манчестерский аэропорт мы приехали около девяти. Мик появился позже всех, помятый и с мутным взором — вероятно, провел вчерашний вечер в общении с «немало пьющим». Его все больше привлекала перспектива лицезреть свое имя в печатном труде и, в надежде, что со мной будет фотограф, он вырядился подобающе: майку с надписью «у меня нет проблем с алкоголем, пока его нет» и облегающие шорты. На нем были солнце-защитные очки, в руках видеокамера, и он крайне торопился в дьюти-фри. Я спросил, нет ли вокруг людей, о которых он мне рассказывал — Сэмми, Боба Банана, Роя Даунса, Ро-берта Змееныша. Он ответил, что они не летят с нами. Мы — рядовые пехотинцы. А гене-ралы с пехотинцами в одном самолете не летают.
Раньше, до того как поселиться в Англии, я считал, что самые ужасные туристы — шумные, направо и налево сорящие деньгами, плюющие на окружающих — это амери-канцы. Тогда я еще не знал, что такое «туристический чартер». «Туристический чартер», везущий отправляющихся весело провести отпуск — это тонны пива, дешевого вина и картошки с рыбой. Но «туристический чартер» с футбольными суппортерами на борту — это совсем другое. Это хуже. Гораздо хуже.
Двести пятьдесят семь суппортеров «Манчестер Юнайтед» приехали в аэропорт в среду утром, чтобы, милостью Бобби Босса, вылететь в Турин на матч, появляться на ко-тором им было запрещено. Большинство из них знали друг друга: им такие поездки были не впервой. Никто не знал, где им предстоит жить; ни у кого не было билетов на игру. Но все были в приподнятом настроении; все были невероятно счастливы быть на борту чар-тера. Там было на что посмотреть. Например, на то, как проходила регистрация. Как захо-дили в дьюти-фри; как выходили из него. Как человек покупал в дьюти-фри бутылку вод-ки, а выходил из него уже только с половиной бутылки водки. Но хотя видеть толпу наро-да с початыми литровыми бутылками водки в десять утра — довольно необычная картина, должен сказать, что наш полет до Турина не был ознаменован чем-либо примечательным. Да, он был шумным и насквозь проспиртованным, но в конце концов мало отличался от обычного туристического рейса. Эти люди казались мне совершенно безвредными, боль-ше того — забавными, и все — и подъем чуть свет, и долгая дорога из Лондона в Манче-стер рядом с человеком, не знавшим, что такое носовой платок, и столько странных людей сразу — ушло на второй план. И я расслабился. Факт, однако, оставался фактом: туристы ехали опустошать страну, которую намеревались посетить.
Но тут мы приземлились в Турине.


ТУРИН

Первым, кто встретил нас в Турине, прямо у трапа, был человек по имени Майкл Уикз. Мистер Уикз был британским консулом. С виду ему было лет пятьдесят; у него был твидовый пиджак, произношение закончившего элитный университет человека, и плюс ко всему он был бесконечно приветлив. Мистер Уикз непрерывно улыбался, причем продол-жал делать это даже тогда, когда навстречу ему по трапу начал спускаться первый из нас, ужасно толстый тип, которого звали Клэйтон.
У Клэйтона было много проблем, но основная — его штаны. Причем было очевидно, что проблема со штанами сохранится у него на всю жизнь. Его брюхо было настолько ог-ромным — причем слова «огромный» здесь явно недостаточно — что штаны, тоже от-нюдь не маленького размера, все время съезжали вниз. И вот Клэйтон, покачиваясь, по-шел вниз по трапу, придерживая руками брючный ремень. При этом он пел «мы гордимся тем, что мы британцы». Глаза его были закрыты, лицо — красное, как после сауны, и он непрерывно повторял эту фразу, хотя никто, кроме него, больше не пел.
Мик тоже был недалеко. Он как раз прикончил бутылку водки и откупорил баночку «Карлсберг» из своих запасов спиртного, прихваченных в аэропорту. У подножия трапа Мика приветствовал мистер Уикз. Мик смутился. Мистер Уикз не был похож на итальян-ца. Мик попытался выразить свою мысль словами, если так можно сказать о человеке, вы-пившем литр спирта за полтора часа. И тут Мика вырвало. Это был очень зрелищный акт рвоты, чудовищно длинный, сопровождаемый брутальными звуками. Тут сказалось все: и алкоголь, и бесчисленное количество принятой пищи, в результате поток, извергнутый утробой Мика, выглядел бесконечным. Но мистер Уикз был непробиваем. Он был так рад убедиться, что Мик ничем не отличается от прочих туристов — ведь полет на самолете не всегда идет впрок вестибулярному аппарату. Мистер Уикз был дипломатом с ног до голо-вы, его это нисколько не задело. Думаю, это было вообще невозможно — задеть мистера Уикза. Он просто улыбнулся.
Потом пошли остальные. Они тоже пели — кто в одиночку, кто вместе с друзьями — и смысл этих песен сводился, как у Клэй-тона, к тому, что они англичане и как это здо-рово. Что-то случилось с этими людьми; сразу после приземления они определенно стали другими. Когда мы только приземлялись, кто-то заметил солдат: они ждали у входа в зда-ние вокзала, выстроившись в боевом порядке.
Солдаты!
Похоже, процедура таможенного контроля сегодня будет несколько иной, чем обыч-но: самолет был практически окружен, причем не полицией — те тоже стояли прямо на поле — а подразделением итальянской армии. Согласно Мику, сидевшему рядом со мной, солдаты эти выглядели смешно. На самом деле он назвал их «педики гребаные». На них была необычная форма и яркие береты; но смысл был в том, что солдаты не были англи-чанами — они были иностранцами.
Эффект оказался моментальным: суппортеры «Манчестер Юнайтед» исчезли, а вме-сто них появились защитники английской нации. На время они перестали быть манкуни-анцами. Теперь они были англичанами, и вдобавок опасными англичанами. Самолет еще двигался, но люди повскакивали на ноги, игнорируя предупреждения стюардесс, и приня-лись переодеваться: менять обычную одежду, в которой прилетели, на вещи, доминирую-щим символом на которых был Юнион Джек. Майки с Юнион Джеком, плавки с Юнион Джеком, и даже пара трусов с Юнион Джеком (причем надетая на голову). Все произошло так быстро, что даже показалось, будто они это специально репетировали. Тем временем все они запели «Правь, Британия» — громко, резко, неожиданно — и продолжали петь, громче и громче, пока наконец, уже у самого терминала, песня превратилась в настоящий рев:
Правь, Британия! Британия, правь морями!
Никогда, никогда, никогда британцы не будут рабами!
Когда Британия первой, по воле богов,
Сошла на землю с небес,
Когда Британия первой сошла с небес
И получила землю свою,
То ангелы сказали ей:
Правь, Британия! Британия, правь морями!
Никогда, никогда, никогда британцы не будут рабами!
Правь, Британия! Британия, правь морями!
Никогда, никогда, никогда британцы не будут рабами!
Итальянцы вдруг тоже изменили свое название. Они перестали быть итальянцами; теперь они стали «макаронниками» и «черножопыми».
И всех этих людей с интригующе подчеркнутой приветливостью приветствовал мис-тер Уикз. Он решился встретить самолет с суппортерами, которым запретил эту поездку их же собственный клуб, но которые тем не менее приехали, чтобы сеять в Турине хаос и беспорядки. Что он мог сделать? Легко сказать: он должен был предупредить соответст-вующие службы, чтобы лайнеру не разрешили сесть, а вместе с пассажирами отправили назад в Англию. Да, наверное, он мог бы это сделать, но под каким предлогом? Альтерна-тивой для мистера Уикза — причем единственной — было продолжать верить в человече-ство, несмотря даже на то, что спускалось по трапу — несмотря на Клэйтона, Мика, чело-века с боксерскими трусами на голове, несмотря на выражение беспредельного ужаса на лицах восьми членов экипажа, несмотря на то обстоятельство, что уже к 11.30 утра из 257 литров водки и виски, взятых в полет, практически все были «употреблены». «Я наде-юсь», сказал мистер Уикз, продолжая улыбаться, в то время как народ зигзагами сходил по трапу, «что все вы отлично проведете здесь время».
Да, все приехали отлично провести здесь время, поэтому никто не спорил. Но кто главный? Мистер Уикз спросил, не может ли он видеть мистера Роберта Босса из тури-стического бюро Бобби Босса, но никто не мог ему ничего ответить. Никто не знал, где он. По той же причине никто не знал, в каком отеле мы остановимся, и где наши билеты на матч. На самом деле большинство людей, я в том числе, были так удивлены тем, что в манчестерском аэропорту нас ждал самолет, и что он отвез нас в Италию, что не слишком торопились задавать новые вопросы, опасаясь, как бы все это не исчезло, как мираж, при ближайшем рассмотрении. Было лучше — и, после того, как было выпито столько всяких вещей — легче верить, что все идет хорошо.
Но тут откуда-то из хвоста самолета появилось довольно привлекательное бодрое существо, жизнерадостное, как американский тинейджер. Оно представилось — «Привет, я Джеки!» — и сказало, что оно здесь за все отвечает и все будет хорошо. На поверку ока-залось, что Джеки училась в школе полицейских, но потом поняла, что ее не слишком привлекает работа по охране правопорядка, но зато ее одолевает желание посмотреть мир. С Бобби Боссом она познакомилась на одной вечеринке. И он предложи, i ей мир — и эту работу. Эта поездка в Турин, вместе с 257 суппортерами, была ее первой поездкой загра-ницу. Было Джеки двадцать два года.
Мистер Уикз был удовлетворен.
Что он сделает, думал я, если все инстинкты подсказывают, что всех здесь нужно арестовать, но чувство справедливости говорит, что никого арестовать ты не можешь, и твоя голова, пребывая в небольшом затруднении, приказывает тебе как можно больше улыбаться, и тут выясняется, что отвечает за все двадцатидвухлетняя девчонка, впервые оказавшаяся заграницей, а помимо нее в самолете — 257 в дым пьяных парней?
Что он сделает?
Сделал мистер Уикз следующее: продолжая улыбаться, отобрал у всех паспорта (по-явление среди них американского, мне еще только предстояло это понять, тут же вызыва-ло подозрение, не замешано ли тут ЦРУ). Могло показаться, что мистер Уикз хочет дер-жать всех под контролем. Это было не так — мистер Уикз просто хотел чтобы все убра-лись с глаз долой как можно быстрее — но об этом позднее. Пока он хотел свести к ми-нимуму последствия того, что и он это отлично понимал, предотвратить он не в силах. Он приготовил нам листок с информацией, там были указаны важные телефоны. Первым там шел телефон британского консульства, потом — полиции, больницы, скорой помощи и, наконец, аэропорта. На другом листке находился набор итальянских фраз, которые, как он считал, могли нам понадобиться в первую очередь («Не могли бы вы вызвать врача, побы-стрее, пожалуйста!»), а в конце было написано, что отныне каждый из нас должен считать себя посланцем Британии, а потому вести себя соответствующе. Впрочем, ни Клэйтон, ни Мик, ни кто-либо еще не нуждались в подобных поучениях — чувство их национального самосознания и без того было неизмеримым. Словно школьный учитель, мистер Уикз провел всех через паспортный контроль, потом собрал в голо обставленной комнате для разговора, который закончил объявлением, что он позаботится о полицейском сопровож-дении. Оно будет состоять из четырех мотоциклов и двух машин для каждого из четырех автобусов, что ждали нас снаружи. Мистер Уикз проделал очень важную и необходимую работу. Но в его глазах — пока он стоял у терминала, весь такой твидовый и образован-ный, и смотрел вслед четырем автобусам, увозившим нас в Турин — читалось понимание, что все это было напрасно. Что произойдет нечто ужасное, и в этом есть и его вина. На лице его читались боль и раскаяние от дознания того, что он выпустил на свободу людей, к которым можно относиться как угодно, но которых никогда и ни за что нельзя было впускать в Турин. Никогда. Даже на поводке. Даже в клетке. Но все равно, будучи, види-мо, по натуре своей оптимистом, мистер Уикз продолжал улыбаться.

Полицейское сопровождение — удивительная вещь. Я ощутил это на своей шкуре. Мне это не слишком понравилось, но должен сказать, что мои ощущения были сродни ощущениям окружавших меня людей, чье пение и скандирование стало еще более оглу-шительным; все мы вдруг стали особенными людьми. В конце концов, кому дают поли-цейское сопровождение? Премьер-министрам, президентам, папе римскому — и англий-ским футбольным суппортерам. К тому моменту, когда мы въехали в город — дорога бы-ла практически пуста, мы ехали с включенными сиренами от самого аэропорта — наше самомнение выросло неизмеримо. На каждом перекрестке стояли машины и прохожие. На каждой улице стояли люди, они хотели знать, из-за чего весь этот сыр-бор, и чем дальше, тем больше было людей. Вой двадцати сирен сложно не заметить. Найдется ли теперь в Турине человек, который бы не знал, что в город приехали англичане?
Сами же англичане продолжали петь, причем пение их каким-то образом заглушало зубодробительный скрежет сирен. Петь так громко — само по себе достижение, хотя что-бы определить доносившиеся из автобусов звуки как пение, нужно было обладать изряд-ным воображением. Одна песня состояла из слова «Англия», других слов в ней не было. Они повторяли его снова и снова. Другая, более сложная, была на мотив «Боевого Гимна Республики». Слова были такие:
Слава, слава, «Ман Юнайтед»
Слава, слава, «Ман Юнайтед»
Слава, слава, «Ман Юнайтед»
Твои солдаты идут вперед! Вперед! Вперед!

Каждое последующее «вперед» звучало громче предыдущего и сопровождалось жестом из двух поднятых пальцев. Потом пошло еще одно скандирование: «Римский папа — пидарас». Это скандирование было особенно популярным, и, несмотря на сирены и скорость нашего передвижения, по крайней мере двум автобусам (нашему и тому, что ехал следом) удалось проскандировать это в унисон.
Я заметил Клэйтона. Он сидел на несколько рядов впереди. Каким-то образом ему удалось встать так, что задница его красовалась в открытом окне, штаны свободно болта-лись где-то на уровне колен, а каждую половинку своего весьма массивного зада он дер-жал руками. Человек на следующем ряду мочился из окна. Люди стояли на креслах, раз-махивали руками и выкрикивали ругательства в адрес прохожих, полицейских, детей — всех, кому повезло оказаться итальянцем.
Потом кто-то бросил бутылку.
Это должно было случиться. По полу катался целый арсенал пустых бутылок, бу-тылки постоянно передавались по рядам, и было просто неизбежно, что кому-нибудь — помимо выкрикивания оскорблений, скандирования и мочеиспускания — придет в голову идея схватить одну из этих бутылок и швырнуть в итальянцев. Но все равно, это было важной деталью, сигнализирующей о нарастании серьезности момента, и откуда-то мне даже послышалось слово «беспредел».
— Какого черта ты это сделал? — крикнул кто-то, сердито, но не без иронии в голо-се. — Ты что, хулиган?
Рубеж был пройден. Мгновение спустя послышался звон еще одной бутылки. За ней последовала вторая, третья, еще и еще, и вот уже бутылки летели из почти всех окон всех четырех автобусов.
Я подумал: если бы я был жителем Турина, что я стал бы делать?
Здесь, у подножия Альп, на самом севере Италии, среди красот древней архитекту-ры, в городе церквей, площадей, арок и кафе, в цивилизованном городе, интеллектуальном городе, сердце коммунистической партии, доме Примо Леви и других писателей и худож-ников, в обеденный перерыв, когда я, вероятно, как и все, болельщик «Ювентуса», отпра-вился за билетом на сегодняшний матч, я услышал бы этот многоголосый вой сирен. Ско-рые? Случилось какое-то несчастье? Застывшие люди вокруг вытягивают шеи, прикрыва-ют глаза от солнца, и наконец видят вдали сверкающие голубые огни — полиция. И когда они проехали — один, два, три, четыре автобуса — не могла ли моя реакция быть немно-гим более Сильной, чем просто изумление, когда я увидел бы в окнах автобусов искажен-ные яростью, беспредельно агрессивные лица? Возможно, в лицо мне брызнули бы капли чьей-то мочи. Возможно, лишь с трудом мне удалось бы увернуться от летящей бутылки. И вполне возможно, что в конце концов я поступил бы так же, как один итальянский па-рень, швырнувший в автобус булыжник.
На людей в автобусе это оказало молниеносное действие. В один миг превратиться в мишень — понятно, это может оказаться шоком. «Вот ублюдки», воскликнул один из суппортеров, «они кидают камни!» Причем выражение лица его было при этом настолько убедительным, что всякий, кто его бы увидел, наверняка немедленно бы поверил, что ки-нувший первый камень итальянец — действительно очень плохой человек. Вывод — по-сле того, как будут разбиты все окна, кто-то может и сам пострадать от камней — напра-шивался, и все пришли в ярость. Посмотрев по сторонам, я понял, что я окружен не про-сто толпой беснующихся в припадке национализма ненормальных; я понял, что припадок этот достиг своего пика и перешел в какое-то исступленное безумие. Все, что ни попада-лось им под руку, летело в окна — бутылки, пластмассовые коробочки с орешками, фрук-ты, пакеты с соком, что угодно. «Ублюдки», сказал парень рядом со мной, швыряя запеча-танную пивную банку в группу пожилых людей в темных пиджаках. «Ублюдки».
Все теперь были крайне возбуждены. Но больше всех возбужден был наш водитель. Только несколько человек посреди всего этого бедлама заметили, что наш водитель слов-но взбесился.
Я на поведение водителя обратил внимание уже довольно давно. С того самого мо-мента, как мы въехали в город, он пытался убедить нас соблюдать порядок. Что происхо-дит в салоне, он видел в зеркале заднего вида. Вначале он пытался воздействовать на сво-их пассажиров дипломатично: в конце концов, изначально у него не было никаких осно-ваний считать, что они чем-то отличаются от всех тех, кого он возил раньше. Но его уси-лия пропали втуне. Ему это не понравилось. Его лицо, жесты, все тело словно говорило: «успокойтесь и соблюдайте порядок, ведь есть законы, которые мы должны соблюдать». На этот раз его не проигнорировали, но ответ был далек от желаемого. Весь автобус, толь-ко что распевавший про Фолкленды, или Британию, или Королеву, принялся скандиро-вать «водитель — пидарас». Потом они даже сменили язык и с большим или меньшим ус-пехом продекламировали это на итальянском.
Не думаю, что это была хорошая идея. Я вообще испытывал весьма странные чувст-ва. Ведь водитель, в конце концов, всего Лишь делал свою работу. Наша жизнь была в его руках. На самом деле, наша жизнь была в его руках буквально. И именно руками он и решил выразить нам свое недовольство.
Больше всего, наверное, он хотел остановить автобус и сказать, чтоб все провалива-ли. Но остановиться он не мог — следом ехали еще три автобуса. Поехать быстрее он не мог тоже — впереди ехали два полицейских мотоцикла. Так что, не имея возможности двигаться быстрее или медленнее, он сделал следующее: яростно крутанул рулевое колесо до упора влево, потом вправо, потом по новой. Парни, что стояли на креслах, вдруг обна-ружили, что не стоят ни на чем, а сидело к тому моменту всего лишь несколько из нас — так всех взбесил этот водитель. Джеки, наша двадцатидвухлетняя пионервожатая, также поднялась на ноги, приготовившись прочитать нам нотацию, и уже открыла рот, но вме-сто слов из него вырвался какой-то булькающий звук, и она, как и прочие, кубарем поле-тела на пол. Забавно: если о настроении водителя судить по тому, с какой силой он крутил руль, то его ярость только нарастала. Лицо его поменяло цвет — стало ярко-красным — и он снова крутанул руль влево, и все полетели влево, потом вправо, и все Полетели вправо. Глядя на бешено вращающиеся стрелки на приборной доске, я уже стал бояться, что у нас что-нибудь оторвется, или самого водителя хватит удар, и автобус потеряет управление.
И тут: радуга. Улицы, которые становились все уже и уже, раскрылись, и перед гла-зами возникла площадь: Пиацца Сан Карло. Свет, воздух, небо, и автобус медленно, но верно остановился. Мы приехали.
Самое главное: мы были живы или, точнее, я был жив. Мы пережили эту поездку от аэропорта до города. Перед тем, как выйти, суппортер, шедший передо мной, обернулся к водителю и сказал: «ты что, с ума сошел, что ли?» И плюнул ему в лицо, и промахнулся, и слюна потекла по плечу водителя.

Итак, четыре автобуса с суппортерами, приехавшими на матч, ехать на который им было запрещено, прибыли в город и обнаружили, что многие уже опередили их. Откуда они здесь появились? Площадь была заполнена людьми. Пока мы замедляли ход, один че-ловек приветственно махал нам рукой, другой, в то же время придерживая свой пенис, мочился в фонтан. Это не оставляло сомнений в его национальной принадлежности, так же как в национальной принадлежности всех остальных — островная раса нежилась под теплым итальянским солнышком, подставляя его лучам свои обнаженные по пояс тела с явными следами галлонов выпитого пива и килограммов съеденных чипсов с беконом. Они скандировали: «Манчестер, эй-эй-эй, Манчестер, эй-эй-эй». По их виду могло пока-заться, что здесь, на площади, они пели, пили и мочились в фонтан уже много-много дней. Повсюду на мостовой валялись пустые бутылки.
Вышла небольшая заминка с тем, где мы должны были остановиться. Для нас было забронировано четыре отеля и, пока Джеки пыталась разобраться, кого куда отправить, перебирая какие-то бумажки в своей сумочке, вдруг раздался ужасный крик.
Женщина в черном вдруг появилась на площади и продолжала кричать. Никто ее не понимал, за исключением полицейских — полицейские были везде — и пятеро из них пошли за ней обратно в гостиницу. Даже изнутри до нас продолжали доноситься ее вопли. Джеки перестала перебирать бумажки, а лицо ее приобрело неопределенное выражение. Оно вдруг все перекосилось, словно ее ударили То было лицо человека, который еще не знает, какую именно эмоцию испытывает, но уже понимает, что эмоция эта — явно не по-ложительная. Джеки еще не знала, что будет дальше, но уже понимала, что она в этом ви-новата.
Не знаю, как это все могло произойти так быстро, но, едва приехав, несколько наших суппортеров вломились в номера на третьем этаже гостиницы. За считанные секунды они прочесали восемь номеров, выломали двери, сорвали и бросили на пол занавески, разгро-мили тумбочки — они искали там деньги, туристические ваучеры, авиабилеты, драгоцен-ности. Задержали только одного — он не смог удержаться от искушения сделать между-народный телефонный звонок — и когда полицейские вернулись, таща за собой виновно-го, Джеки направилась к нему. Перед ней предстал совсем молодой парень; руки его были скручены двумя полицейскими за спиной. Следом шла женщина в черном. Это была ме-неджер отеля. Она больше не вопила; но ее больше не интересовало, что ее отель — в числе четырех наших. Так все старания Джеки разобраться, кого куда поселить, теперь стали бессмысленны. Но бессмысленным теперь стал и сам ответ на вопрос, согласится ли принять нас женщина в черном — вокруг в буквальном смысле слова никого из наших уже не было. Подавляющее большинство суппортеров, наплевав на номера, потерялись в бушующей на площади толпе. Тут я заметил Мика, который, обнаружив место, где деше-вое пиво можно купить за очень дешево, тащил три двухлитровые бутылки, одну из них — для меня. Потом Мик вошел в толпу, крикнув «Красные, вперед!» — красные, потому что «Манчестер Юнайтед» называют «красными дьяволами» — и тоже растворился в тол-пе, лишь поднятые вверх бутылки виднелись над ней.
Толпа сама по себе была явлением примечательным. Нет, тела, из которых она со-стояла, были стандартными, выращенными в унылых английских погодных условиях — слегка розовыми, а потому легко «сгорающими» — но было нечто, что эти тела все же от-личало: татуировки. Причем не просто татуировки, а много татуировок. Татуировки вид-нелись как на тех местах, где их обычно можно увидеть — на предплечьях, скажем, или бицепсах — так и на любых Других — на лбу, за ушами, на тыльной стороне ладони. У некоторых даже вся спина была покрыта татуировками. Часто это были не просто татуи-ровки, а настоящие картины. Я видел одного человека, у которого вся спина была посвя-щена теме «Манчестер Юнайтед».
Глядя на него, становилось понятно, что свою жизненную миссию он считает вы-полненной. Каждый сантиметр кожи на спине был использован; тема была сатанинская, в ней обыгрывалось название команды. В самом низу были изображены два красных дьяво-ла. Прорисованы они были в деталях, с хвостами, клыками, раздвоенными языками и ви-лами. Над ними кверху шли сплошные языки пламени. Выше огня, практически уже на плечах, виднелись известные игроки других команд: впечатление должно было создавать-ся такое, что они спускаются с неба прямо в ад (на шее красовались облака). В общем, то было настоящее произведение искусства, не восхититься которым было нельзя.
Трудно было также не восхититься человеком, решившим учинить такое над своим собственным телом. Татуировка — это ведь больно, горячая игла, царапающая кожу, на-полняющая кожные клетки чернилами. Боль, однако — сгустки крови, раздражение — проходит; а результат, если только не уничтожить его с помощью хирургической опера-ции, остается навсегда, разве только побледнеет к старости. Повсюду, повсюду вокруг я видел метры и метры плоти, украшенные этой тотемной тематикой. У другого вокруг шеи большими буквами шла надпись: М-А-Н-Ч-Е-С-Т-Е-Р Ю-Н-А-Й-Т-Е-Д. У третьего — та-туированные соски (они выполняли роль глаз на голове живописного красного дьявола, разместившегося на груди и животе). У еще одного на лбу красовалась надпись «Брайан Робсон», в честь известнейшего полузащитника «Манчестер Юнайтед» (владелец татуи-ровки, вероятно, надеялся, что Робсон никогда не перейдет в другой клуб, и даже не ум-рет).

Я отправился бродить по площади. Чувствовал при этом я себя неуютно, в основном потому, что все время убеждал себя, что чувствую себя в полном порядке. Если бы я до-пустил, что я не в полном порядке, то неизбежно пришлось бы отвечать самому себе на вопросы типа: а что я вообще здесь делаю? Теперь, когда Турин был благополучно дос-тигнут, можно было заняться чем-нибудь поумнее, чем просто глазеть по сторонам и пьянствовать. Мик пропал, хотя, вероятно, я смог бы разыскать его, если бы захотел. За исключением него никого тут я не знал. Засунув свой черный блокнот в задний карман брюк, я принялся прикидывать, как бы пристать к какой-нибудь группе, причем, судя по-всему, никто особо не жаждал общения с чужаком. Я почувствовал себя еще более неуют-но, когда представил, как выгляжу со стороны: никому не известный американец, прие-хавший в Италию для того, чтобы стоять в полном одиночестве посреди площади, запол-ненной несколькими сотнями суппортеров «Манчестер Юнайтед», которые-то как раз все друг друга отлично знают, знают, вероятно, уже много лет, много лет странствуют вместе, у которых один и тот же грубый акцент, которые пьют одно и то же грубое пиво и носят одежду одних и тех же модных лэйблов.
Еще хуже было то, что новость, что я приехал для того, чтобы писать о суппортерах, тут же разнеслась вокруг. Два человека подошли ко мне и сказали, что никогда не читают «Экспресс» («Экспресс»?), потому что там пишут полную чушь. Когда я попытался объ-яснить, что не пишу для «Экспресс», я понял, что они мне не поверили, или хуже того — решили, что я пишу для «Сан». Другой, говоривший пониженным голосом, предложил купить у него интервью (««Старс» предлагали за него тысячу фунтов»). Это, можно ска-зать, было позитивным моментом, но тут появился еще кто-то. И принялся довольно грубо толкать меня в грудь: «Ты не похож на журналиста!» А где мой блокнот? А где мой фото-аппарат? А что вообще здесь может быть нужно американцу?
Журналисты преследуют их всегда. В Валенсии съемочная группа испанского теле-видения предлагала десять фунтов каждому, кто согласился бы перед камерой швырнуть камень в витрину, выкрикивая ругательства при этом. В Портсмуте некто из «Дэйли Мэйл» решил «внедриться», для чего облачился в бомбер и ботинки «Доктор Мартине», но был с позором изгнан суппортерами: дело в том, что они вот уже лет десять как не но-сят бомбера и «Доктор Мартине», за исключением маленькой группы фанов «Челси». А в прошлом году в Барселоне с ними был один журналист из «Стар». Эта история показалась мне самой показательной. Его практически приняли, но он начал задавать вопросы про насилие, а этого, сказали мне, делать нельзя. А когда начнется «махач»? Сейчас? Или ве-чером? Вне всяких сомнений, задание от редактора он получил вполне определенное. По-том, когда начались беспорядки, он убежал, тоже понятно: боялся пострадать. В глазах суппортеров, однако, он сделал очень плохую вещь: выражаясь на их сленге, он «обосрал-ся». Когда он вернулся, чтобы собрать материал, с ним уже никто не стал разговаривать. Но они его не «посадили на перо». Даже вообще не тронули.
История журналиста из «Стар» меня не слишком обрадовала — вот счастье, его не зарезали! — но про себя я решил, что я постараюсь «не обосраться». Так что история эта была для меня не бесполезной.
Все встреченные мною здесь до сих пор всячески подчеркивали, что, несмотря на то, что они, возможно, выглядят как хулиганы, на самом деле таковыми не являются. Они — футбольные суппортеры. Да, правда: если начнется драка, они не побегут — они ведь анг-личане, так ведь? — но сами они не ищут неприятностей. Они приехали сюда веселиться, посмотреть на заграницу, попить пива и сходить на футбол.
Я хотел услышать вовсе не это. А когда услышал, отказывался в это верить. Но при-шлось. На самом деле ведь я приехал в Италию, чтобы увидеть беспорядки. Пусть дорого, пусть трата времени, но приехал я именно за этим. Я не собирался в них участвовать — да мне и незачем — и не собирался кому-либо рассказывать про свою цель. Но именно из-за нее я оказался здесь, один против пятисот человек, не понимающих, что я здесь делаю. Я ждал, что они начнут «хулиганить». Я хотел увидеть насилие. И то, что журналист «Стар» его увидел, дождался «махача», доказывало, что я, в конце концов, на верном пути.
Как бы там ни было, мое положение сложно было назвать идеальным с точки зрения морали. Правда, его нельзя было назвать и особенно трудным: требовалось лишь одно — не думать. Раз уж я здесь, нужно отбросить всевозможные этические соображения, сбро-сить как пальто. Есть алкоголь и ласковое итальянское солнце; о чем еще думать? Пока я бродил по площади, пару раз мне приходила в голову мысль, что я должен ужасаться про-исходящему. Если бы я был британцем, я мог бы ужасаться. Тогда я мог бы почувствовать ответственность за людей одной с моей национальности («мне стыдно, что я британец» — или француз, или немец, или американец, и так далее). Но я же не британец. Мик и его друзья, и я — не одно и то же. И хотя мысль эта пару раз в голову мне все-таки пришла, я не ужасался. Я изумлялся.
И в этом я был не одинок.
Группа итальянцев собралась неподалеку. Я подошел к ним поближе. Их было около сотни; боясь подойти ближе, они смотрели издали, смотрели и показывали пальцем. На их лицах застыло одно и то же выражение изумления. Они никогда не видели, чтобы люди так себя вели. Было просто немыслимо, чтобы итальянец, оказавшись на площади в цен-тре иностранного города, станет пить, петь, орать, кричать, ходить голый по пояс и мо-читься в фонтаны. Можете ли вы представить себе автобус жителей Милана, выгрузив-шихся на Трафальгарской площади и демонстрирующих прохожим свои татуировки? «Почему вы, англичане, так себя ведете?», спросил меня один из этих итальянцев, решив, что я тоже англичанин. «Потому, что вы — островная раса? Или потому, что вы не чувст-вуете себя европейцами?» Выглядел при этом он смущенным; он выглядел так, словно хо-тел мне помочь. «Это потому, что ваша империя распалась?»
Я не знал, что ответить. Почему эти люди так себя ведут? И для кого они так себя ведут? Напрашивался ответ, что для смотрящих на них итальянцев — военные пляски се-верных варваров и все такое — но мне казалось, что ведут они себя так в основном для самих себя. Где-то через час я подметил, что все время происходит одно и то же.
Выглядело это так: как только на площадь подходил новый суппортер, он принимал-ся, обычно с приятелем, слоняться туда-сюда, время от времени что-нибудь выкрикивая или присоединяясь к чьему-нибудь пению. Потом они встречали какого-нибудь знакомо-го, и начиналось «братание». Братание сопровождалось дикими, чудовищно громкими звуками. Потом они встречали еще одного знакомого (новая порция шума), потом — еще одного (еще одна порция), и так до тех пор, пока их не набиралось достаточно — пять, шесть, иногда десять — чтобы образовать круг. Тогда, как после тоста, они начинали пить дешевое пиво или дешевое красное вино из огромной бутылки. Это происходило на пре-дельной скорости, выпивка проливалась на лица, текла по шее и груди, смешивалась с по-том и блестела на солнце. Потом начиналось пение. Время от времени, особенно во время особенно важных слов, члены круга принимались потрясать в воздухе сжатыми в кулаки руками, что, судя по всему, давало им возможность издавать более громкие звуки. После чего в дело вновь шла бутылка.
Круг распадался, и цикл повторялся снова. Повторялся опять. И опять. По всей пло-щади маленькие группки толстых, здоровых мужчин что-то пели и выкрикивали друг дру-гу.
Рядом со мной стояла вылитая копия Мика, с усиками а-ля Хичкок. К его огромной грудной клетке был прижат небольшой черный предмет. То был фотоаппарат. Так как че-ловек ощутимо покачивался из стороны в сторону, съемка давалась ему с определенными усилиями. Он был весь поглощен процессом. Я не мог понять, что он снимает; судя по то-му, куда был направлен объектив, он снимал свои ноги. Я попытался завязать с ним некое подобие разговора.
Я спросил, зачем он снимает. Я пытался понять, для чего эти люди проделали весь этот путь, да еще заплатили за это такие деньги, чтобы делать то, что делают сейчас. По-глощать огромные количества дешевого пива. Бесконечно распевать английские футболь-ные песни. Фотографировать свои конечности. Разве тем же самым нельзя заниматься до-ма? Ведь сам матч, в конце концов, показывают по телевизору?
Он ответил, что снимает для того, чтобы сохранить воспоминания об этом «выезде».
«Это ведь здорово, разве не так?», сказал он.
Я спросил, знает ли он, где мы находимся.
«В Италии», ответил он. «Мы в Италии». И добавил, как бы для большей ясности: «В стране гребаных макаронников».
Я сказал: «конечно, конечно, я знаю, что мы в Италии. Но где именно в Италии?»
«В Ювентусе», ответил он после небольшой паузы, видимо, ожидая подвоха. И сно-ва авторитетно добавил: «Гребаные макаронники».
«Город называется «Ювентус»?», спросил я.
«Ага, блдь», ответил он. Пауза. «Гребаные макаронники».
Я попробовал намекнуть, что город называется не Ювентус — так называется фут-больный клуб, «Ювентус» из Турина — но нельзя сказать, чтобы мне это удалось. Да и потом, он не был показательным примером: большинство тех, с кем я говорил, знали, где они находятся. Он был типичен в другом: у всех были фотоаппараты. Далеко не все захва-тили с собой во что переодеться или, например, зубную щетку; но фотоаппараты взяли с собой все. Поездка в Турин была для них гораздо больше, чем просто поездка на футбол; то было развлечение, приключение, то, что бывает раз в жизни: экскурсия столь особен-ная, что все хотели иметь снимки на память. И я подумал: это пародия на отдых заграни-цей. Правда, это не было пародией. Это и был отдых заграницей. У их родителей, тверди-ли они мне, не было такой возможности посмотреть мир, как у них.
Но чем был для них этот мир? До того, еще в самолете, я видел, как группа суппор-теров рассматривала фотографии с предыдущего выезда. Это выглядело как ритуал: по дороге к новому месту назначения рассматривать снимки с предыдущего. Фотографии, кажется, были сделаны в Люксембурге. С другой стороны, они могли быть сделаны в Бар-селоне. Или Будапеште. Или Валенсии. Или в Париже, Мадриде и даже в Рио, везде, где побывали отстраненные от всех этих поездок суппортеры «Манчестер Юнайтед» за по-следнюю пару лет. Дело было в следующем: место не имело никакого значения. На каж-дом снимке, если только он не был сделан в дьюти-фри, было одно и то же: три-четыре парня (причем чаще всего одни и те же три-четыре парня) стоят; сидят; лежат.

Вернулся Мик и указал мне на другой конец площади, где сквозь толпу медленно пробирался серебристый «мерседес». За рулем в ярко-фиолетовом костюме восседал чер-ный с мясистой физиономией и двойным подбородком. На заднем сиденьи сидели еще двое, оба тоже черные. Один, как я узнал позже, был Тони Роберте. Второй — Рой Даунс.
Наконец-то Рой приехал.
Тони до того мне никто не описывал, но человека с такой внешностью забыть просто невозможно. Тощий и очень длинный — он явно был выше всех здесь присутствующих — и у него была высокая, стильная прическа. Короче, Тони был один в один Майкл Джексон. Даже цвет кожи у него был такой же. На одно-единственное короткое мгновение — се-ребристый мерседес, водитель, эффектное появление — я подумал, что это действительно Майкл Джексон. Ну да, здорово: Майкл Джексон — фан «Манчестер Юнайтед». Но нет, какая жалость: Тони оказался не Майклом Джексоном. Тони оказался всего лишь челове-ком, потратившим уйму денег и времени на то, чтобы быть похожим на Майкла Джексо-на.
Теперь я опишу гардероб Тони. Вот что я увидел на нем за время его пребывания в Турине (тридцать часов приблизительно):

1. Светло-желтый и весьма модный спортивный костюм, призванный обеспечивать больший комфорт во время долгого путешествия на мерседесе.
2. Пастельно-голубая майка (в синьку, что ли, ее окунали?), кепка и льняные брюки — в этом он вскоре вновь появился на площади, часа в четыре.
3. Кожаный костюм, для посещения непосредственно игры.
4. Легкая шерстяная куртка в паре с оливково-зелеными брюками — для вечера, ко-гда после футбола все собирались в баре.
5. Дорожный костюм для обратной дороги (розовый спортивный, с розовыми же кроссовками).

Позже, в «кожаную фазу», я спросил Тони, чем он зарабатывает на жизнь; он отве-тил, что «иногда играет в спекулянта»: целыми секторами выкупает билеты на концерты поп-звезд и важнейшие спортивные события на Уэмбли и в Уимблдоне и продает их по спекулятивной цене. Также я слышал, что время от времени он работает водителем у Ура-гана Хиггинса, чемпиона по снукеру; что он танцует джаз; и даже снимается в порно-фильмах. В общем, его профессия, сделал я вывод, ничем не отличается от профессии многих приехавших в Турин — профессия заниматься «тем-сем», и большого значения, чем именно «тем» и чем именно «сем», это не имеет.
Рой Даунс был другим. С того самого момента, как Мик рассказал мне про Роя, я старался узнать о нем как можно больше. Так, я узнал, что совсем недавно он отсидел два года в болгарской тюрьме, куда попал после того, как перед матчем между «Манчесте-ром» и тамошним «Левски-Спартаком» вскрыл сейф в гостинице; что он очень редко сме-ется, и вообще очень редко говорит. Мне говорили, что у него всегда «немеряно» денег — целые пачки двадцати- и пятидесятифунтовых купюр. Что в Лондоне у него квартира с видом на реку. Что на матчах он всегда сидит на центральной трибуне, а не стоит вместе с остальными суппортерами за воротами, а билеты ему бесплатно дают сами футболисты. Что он — завсегдатай элитных клубов: если вам нужно оставить для Роя сообщение, луч-ше всего сделать это в «Стрингфеллоу», в ночном клубе на Верхней Сэйнт-Мэри Лэйн, в Лондоне, где на входе стоят вышибалы в строгих костюмах, а внутри все в хромирован-ных зеркалах (однажды зимой, вечером во вторник, точнее, уже ночью, я зашел туда; внутри была компания мужчин, явно выпивших слишком много, и молоденькие секре-тарши в черных мини-юбках, а меня пустили туда только после того, как я упомянул, что ищу Роя).
Я так и не добился связного ответа на мой вопрос о том, чем занимается Рой. Может, они не знали, а может, не хотели знать. А может, наоборот, все знали, но не хотели гово-рить об этом. В конце концов, много ли у вас друзей, вскрывающих сейфы?
На самом деле кое-что о Рое я знал, просто не сразу это понял. Один приятель, кото-рому я рассказал про футбольный поезд в Уэльсе, поведал мне про инцидент, свидетелем которого он стал в том же месяце. Он возвращался на поезде из Манчестера, в поезде бы-ло очень много суппортеров. Когда поезд остановился в Стоке-на-Тренте, в вагон зашли еще суппортеры. Это были фаны «Вест Хэма»; с криками «Смерть черномазым!» они на-бросились на двух черных, сидевших неподалеку. Моему другу были видны только спины фанов «Вест Хэма» и их кулаки, мелькавшие в воздухе, а черные исчезли где-то среди них, когда вдруг раздался крик: «У него палка, убивайте ублюдков!» — на поверку эта палка оказалась ножкой от стола, которую один из черных отломал, пытаясь защищаться. К тому моменту, когда мой друг побежал искать полицейских, на полу, сиденьях и даже на окне все было забрызгано кровью. Одному черному порезали лицо. Но нужен им был другой. Его ранили ножом дважды — причем один удар пришелся совсем рядом с серд-цем. Ему пробили голову, сломали палец и несколько ребер. Это все было засвидетельст-вовано в протоколе, где мой друг фигурировал в качестве свидетеля, но имена потерпев-ших стали для меня значимы только после возвращения из Италии. Энтони Роберте и Рой Даунс. И искали они именно Роя, и как раз его дважды пырнули ножом.
Машина объехала вокруг площади, причем Рой махал рукой из окна, словно поли-тик, и исчезла. Вновь я увидел его час спустя — Рой стоял на балконе и, перегнувшись через перила, обозревал суппортеров внизу. Он был невысок, но мускулист — кажется, это называется «жилистый» — и вообще производил впечатление. Казался он серьезным, даже мрачным. А то, что он видел на площади, вроде бы делало его еще более мрачным и серьезным. Если честно, я даже подумал, что он специально — мрачность его казалась не-сколько искусственной. Он словно «выбрал» мрачность и серьезность — так, как люди утром выбирают, что им надеть.
Такую возможность упускать было нельзя; я поднялся по лестнице и представился. Я пишу книгу; я хотел бы пообщаться. Я стоял рядом, говорил, излучая вежливость и при-ветливость, пока наконец Рой, так и не отведший взгляда от площади внизу, не сказал: «заткнитесь, пожалуйста». Не нужно тратить столько слов: он обо мне уже знал.
Никто раньше не говорил мне «заткнись». И откуда он обо мне узнал? Меня, можно сказать, это впечатлило. Имидж для этого человека явно не был пустым звуком.
Как бы то ни было, Рой не собирался тратить на меня время, несмотря на все мои старания. Эти старания, дававшиеся мне с большим трудом, были напрасны.
Выразив удивление тем, что я, оказывается, являюсь персоной, достойной внимания, я высказался в том смысле, что мы могли бы вместе выпить.
Рой, все еще разглядывая площадь, ответил, что он не пьет.
Прекрасно, сказал я, продолжая сиять, как калифорнийское солнце; вероятно, долгое путешествие было утомительным, может быть, мы могли бы перекусить вместе?
Нет.
Хорошо, сказал я, с трудом при этом подавляя нервный тик, так как ситуация явно ухудшалась. Я вытащил из кармана пачку сигарет — жутко хотелось закурить — и в это время заметил внизу Мика; держа в каждой руке по здоровой бутылке чего-то, он шел по площади и кричал «красные, вперед!»
Я предложил Рою сигарету.
Рой не курил.
Ладно, сказал я, окидывая взглядом уже изрядно задолбавшую меня площадь; внизу все так веселятся, сказал я, на что Рой, конечно же, ничего не ответил. Происходящее на площади начало напоминать мне какой-нибудь сатанинский шабаш. На площади столпи-лось не меньше восьмисот человек, и шум, который они производили — англичане пени-ем, итальянцы гудками автомобилей, — был оглушительным. В обычной ситуации такой шум был бы слишком громким, чтобы пытаться разговаривать. В той ситуации, в которой я находился сейчас, ничто не могло помешать разговору сильнее.
Я продолжал. Я говорил обо всем, что только приходило в голову, то и дело воскли-цая «ладно». Я говорил о футболе, о Брайане Робсоне, континентальном стиле игры — на самом деле я слишком мало обо всем этом знал — пока, наконец, промямлив что-то со-всем уже несусветное, я попытался начать говорить с Роем о самом Рое. Что я ему сказал, я не помню, и это хорошо, потому что, кажется, я сказал что-то вроде того, что он черный и невысокого роста и как таким, наверное, отлично быть. И замолчал. Этот момент я хо-рошо запомнил, потому что именно в этот момент Рой впервые посмотрел на меня. Я по-думал, что сейчас он в меня плюнет. Но он не плюнул. Он сделал вот что: он ушел.
Плавной походкой, не вынимая рук из карманов, этакий Клинт Иствуд, он ушел, ушел с балкона и из моего рассказа.
Да, я не рожден быть журналистом.
Чтобы вернуть уверенность, я поискал взглядом Мика, но уверенность не вернул. Мик являл собой не самое приятное зрелище. Он перестал расхаживать по площади, упал и уснул. Все вокруг пели и кричали, а он спал, уронив голову на руки, забыв закрыть рот. Даже если бы и удалось его разбудить, смысла в этом бы не было.
Пора поискать кого-нибудь еще. С Роем не вышло. Может быть, получится позже. Может быть, это неважно. Я сам уже выпил столько пива, что мне стало безразлично, за-хочет кто-то со мной говорить или нет. Выбор был невелик: или я разговорюсь с кем-нибудь, или я ни с кем не разговорюсь.
Но я ни с кем не разговорился и вдруг обнаружил, что смотрю в один крайне отвра-тительный рот. Те зубы, что еще были на месте, были обломаны или с трещинами; ни один не рос прямо: казалось, что все они растут под разными углами, или, точнее, в разное время подверглись определенному физическому воздействию. Ли один из них не был бе-лым — цвет варьировал от коричнево-желтого до болотно-зеленого, словно гороховый суп. Да, эти зубы много чего на своем веку повидали: и Бог знает сколько выпивки, и уда-ров выдержали немало, и табака, и шоколада «Кэдбери». В общем, рот человека, проно-сящегося по жизни на приличной скорости.
Рот принадлежал Гарни. Мик рассказывал мне про Гарни. Правда, он не рассказы-вал, насколько Гарни ужасен. Ужас, внушаемый его внешностью, был столь силен, что я с трудом смог отделаться от желания сообщить ему телефон своего дантиста или принести одеяло, чтобы накинуть на голову. Гарни было сложно не заметить. Он был здесь одним из самых старших, ему явно было далеко за тридцать. Его сопровождало несколько пар-ней помоложе. Почему они его сопровождали, что они в нем вообще нашли — я так нико-гда и не понял. Небритый, с проплешинами; а когда он снял майку, обнаружились струйки пота, стекающие по его торсу. Сюда он добирался несколько дней, и от непрерывного по-тения кожа его приобрела странный цветовой оттенок.
Гарни тоже был лидером. Так много лидеров? Прямо политбюро какое-то, но Гарни от прочих «генералов» отличала географическая принадлежность его последователей. Их называли Cockney Reds — «лондонский филиал» суппортеров «Манчестер Юнайтед». Как и Рой, Гарни не почтил меня своим доверием, сначала, по крайней мере, но я уже привык к тому, что мне никто не доверяет. В данном случае я был этому даже рад: если бы я ему приглянулся, то, чего доброго, он бы еще предложил пожать ему руку. Сопровождающие его кокни оказались менее подозрительными. Когда они к ним подошел, они были в раз-гаре процесса распевания какой-то песни. Они были в хорошем расположении духа и, не теряя времени, принялись забрасывать меня вопросами.
Нет, я не из «Экспресс» — я вообще ни разу в жизни не читал «Экспресс».
Да, я приехал, чтобы собирать материал о футбольных суппортерах.
Да, я знаю, что они — не хулиганы.
Ну а что я тогда вообще здесь делаю, а? А что, разве могут быть какие-то сомнения? Я собираюсь здесь сильно, очень сильно напиться.
И таким вот образом я стал одним из них, или, по крайней мере, настолько одним из них, что они могли не чувствовать дискомфорта, рассказывая мне свои истории. Они хо-тели, чтобы я понял, как они «организованы»; эту «структуру» было важно понять.
По их словам, среди суппортеров «Манчестер Юнайтед» есть разные категории; проще всего представить их в виде нескольких кругов, один в другом. Самый большой круг был очень велик: в нем — вообще все суппортеры «Манчестер Юнайтед», а клуб этот, по их же словам — один из самых популярных в Европе; на его домашние матчи ре-гулярно собирается не меньше 40 тысяч человек.
Внутри большого круга, однако, были круги поменьше. Первый включал в себя чле-нов официального клуба болельщиков «Манчестер Юнайтед» — более 20 тысяч человек. Официальный клуб болельщиков «Манчестер Юнайтед», образованный в семидесятые, заказывал поезда у МПС — «футбольные специализированные» — для поездок фанов на матчи, регулярно выпускал журнал, где освещались наиболее злободневные темы, в ос-новном — те или иные события в клубе, а также журнал имел своей целью пропаганду «хороших» суппортеров в противовес «плохим».
Во втором круге находился неофициальный клуб болельщиков, «плохие» суппорте-ры: фирма.
Фирма делится на тех, кто живет в Манчестере, и тех, кто нет. Те, кого нет, живут в самых разных уголках Британских Островов — в Ньюкасле, Бостоне, Глазго, Саутгемпто-не, Сандерленде: это Inter-City Jibbers. Мик рассказывал мне о них: они называются так потому, что ездят на скоростных межгородских поездах и никогда — на организуемых официальным клубом болельщиков «футбольных специализированных».
Inter-City Jibbers сами делились на две группы: тех, кто не из Лондона, и тех, кто из Лондона: Cockney Reds.
Я помнил рассказы Мика про езду «по вписке». Мне еще предстояло многому нау-читься, и большую часть этого я узнал на следующий день по возвращении в Англию. Но изначально к этому я относился скептически. Как это можно, чтобы столько народу езди-ло по вписке? Ведь насколько я понял, «ездить по вписке» означало не просто не платить за проезд, а еще и зарабатывать на поездке.
Взрыв хохота был мне ответом. Ездить по вписке — очень просто, сказали мне, нужно лишь обмануть «Гектора» «Гектор» — это контролер, и едва упомянув о нем, они затянули «песню Гектора»:
Ха-ха-ха,
Хи-хи-хи,
Гектор идет,
Но не сможет нас найти
Ни в раю,
Ни в гробу,
Ни в сортире,
Гектор идет,
Но не сможет нас найти.
Ха-ха-ха,
Хи-хи-хи,
ICJ едет по вписке опять.
ICJ едет бухать

Существуют разные способы: передавать билет друг другу, запереться в туалете и имитировать звуки приступа рвоты, сделать вид, что не понимаешь по-английски. У Гар-ни — свой собственный метод, «игра на выживание»: вместо билета поочередно протяги-ваешь контролеру все что ни попадя — бутерброд, сигарету, пепельницу, ботинок, носок, второй носок, грязь из-под ногтей, майку, грязь из пупка, брючный ремень — пока кон-тролеру в конце концов эта игра не надоест, и он уйдет. Члены ICJ знают два основных принципа, на которых держится человеческая натура, — точнее, британская натура.
Первый заключается в том, что ни один состоящий на государственной службе чело-век, в том числе железнодорожные контролеры, не станет тратить на вас слишком много времени — все, что ему нужно, это побыстрее закончить работу и пойти домой.
Второй принцип — более важный: все — включая полицию — бессильны против большого числа людей, отказывающихся следовать каким бы то ни было правилам. Дру-гими словами: если вас много, на законы можно плевать.
Действительно, это довольно просто. Представьте, например, что вы работаете кон-тролером на станции метрополитена, и две сотни суппортеров проходят мимо вас, не за-платив. Что вы сделаете? Или вы стоите за кассовым аппаратом в маленьком продуктовом магазинчике — одна комната, два холодильника, три столика — и вдруг откуда ни возь-мись появляется сотня парней, все толкаются и кричат, и вот уже все помещение забито донельзя, и каждый из них набивает карманы чипсами, орешками, пивом, печеньем, су-шеными фруктами, яйцами (чтобы кидаться), молоком, сосисками, бутылками кока-колы, бутылками красного вина, булками (чтобы кидаться), бутылками белого вина, яблоками, йогуртом (чтобы кидаться), апельсинами, шоколадом, бутылками сидра, нарезкой, майо-незом (чтобы кидаться), пока, наконец, на полках уже почти ничего не остается. Что вы сделаете? Попросите их остановиться? Встанете на пороге и попробуете их задержать? Вы вызовете полицию, но суппортеры уже на улице, и часть того, что они у вас экспроприи-ровали — яйца, булки, йогурт, банки с майонезом — летит вам в витрину, в припаркован-ные рядом машины, разбивается о тротуар у входа — и они расходятся, часть влево, часть вправо, и вот уже никого нет. (Позже, в Брюсселе, владелец одного кафе, столкнувшись с такой ситуацией — тогда это будут фаны «Тоттенхэма» — ответит им тем же. Иррацио-нальность на иррациональность, неповиновение закону на неповиновение закону — он достанет спрятанный под стойкой пистолет и выстрелит суппортеру в голову, и убьет — и только потом выяснится, что убьет он «не того» суппортера, то есть того, кто как раз оп-латил свой счет.)
Гарни с командой приехали в Турин на большом миниавтобусе, который они арен-довали в Лондоне. Автобус они называли «Эдди»; самих себя — «Эдди и Сорок Воров».
Сорок воров?
Они объяснили. Их приключения начались в Кале. В первом же баре, в который они зашли, продавец отлучился из-за стойки (был обеденный перерыв), и они вскрыли кассо-вый аппарат с помощью зонтика и забрали 4 тысячи франков. Они поехали дальше, на юг вдоль французского побережья, продолжая с успехом грабить маленькие магазинчики, ни разу не заплатив за бензин и еду, толпой заходя в рестораны и всегда оставаясь «в плюсе». Я заметил, что все члены банды «Эдди и Сорок Воров» носят солнечные очки — украден-ные, сказали мне, в магазине на французской заправке; помимо них, там же они разжились разноцветными майками с изображением Мэрилин Монро. У каждого на руке красовались часы «ролекс».
Большинство суппортеров, что тусовались сейчас на площади, не летели со мной на самолете. Как они попали сюда?
Они начали перебирать поименно.
Тупой Дональд не попал. Его арестовали в Ницце (за кражу в магазине одежды) и, полностью оправдывая его прозвище, при нем нашли краденую бутылку подсолнечного масла, восемнадцать выкидных ножей (они вывалились на пол, когда его стали обыски-вать), и большой кинжал.
Роберт Змееныш задерживается — паром, на котором он плыл, развернули назад из-за драки с фанами «Ноттингем Форест» — но он уже прилетел в Ниццу и приедет на так-си.
Такси из Ниццы до Турина?
У Роберта, сказали мне, всегда есть деньги (если я понимаю, что они имеют в виду), и, хотя я «не догоняю» (что бы они там ни имели под этим в виду), откуда, я так и не уз-нал, поскольку они перешли к обсуждению следующих персонажей.
Сэмми? («Пока нет, но «Ювентус» он не пропустит». «Чтобы Сэмми не приехал? Этого не может быть.»)
Псих Гарри? («Старый стал слишком.»)
Чайник? («Да он здесь еще с пятницы.»)
Красный из Берлина? («Эй, кто-нибудь видел Красного из Берлина?»)
Скотти? («Повязали вчера вечером.»)
Дикий Берни? («Сидит.» «Дикого Берни опять закрыли?») Далее последовала длин-ная, душещипательная история про то, как Дикий Берни, уже получивший в общей слож-ности обвинительные приговоры по двадцати семи делам, сел на шесть месяцев за бро-дяжничество и тунеядство. Все покачали головами, демонстрируя сожаление, что бедно-му, бедному Дикому Берни так ужасно не повезло.
Тут ко мне подошел кто-то из другой группы, и показал мне карту, на которой сини-ми чернилами был нарисован маршрут, обрывавшийся в Турине. Начинался он в Манче-стере, потом шел через Лондон, Стокгольм, Гамбург, Франкфурт, Лион, Марсель и нако-нец заканчивался здесь. Недурное турне, почти что, подумал я, кругосветное путешествие, в которое отправляли своих детей аристократы восемнадцатого-девятнадцатого столетий. А обошлось оно им — одиннадцати человек — в семь фунтов.
Семь фунтов, воскликнул я; на чем же вы прокололись?
Они заверили меня, что на обратном пути свое наверстают.
Другой парень показал мне железнодорожный билет до Дюнкерка. Билет, изначаль-но фальшивый, в Дюнкерке поменял пункт назначения на Турин, что было скреплено пе-чатью британского МПС (предусмотрительно украденной в свое время). Дело принимало интересный оборот: я становился своего рода членом жюри, который должен был оцени-вать их истории. Следующий — того и гляди, образуется очередь — поведал мне, как они с приятелями добрались до Бельгии автостопом, где «вписались» в поезд; все шло хорошо до того момента, пока они вдруг не осознали, что вписались не в тот поезд. В конце кон-цов они оказались в Швейцарии — в принципе нормально, до Турина недалеко — но в половине второго ночи, а на дворе апрель, Альпы, денег на гостиницу у них не было, и чтобы не замерзнуть, им пришлось всем вместе ночевать в телефонной будке.
Кружок суппортеров вокруг меня вырос уже до значительных размеров, то один, то другой отходил, но возвращался с бутылками пива. Во мне перестали видеть агента ЦРУ. Меня больше не спрашивали про «Экспресс». Они перестали подозревать, что я — со-трудник британской полиции в штатском. Меня начали принимать в свой круг. Позже я узнал, что в этот момент изменился мой статус; я стал «нормальным чуваком». Нормаль-ный чувак. Какое счастье.
Также я стал тем, кто был им нужен в качестве слушателя их рассказов. Теперь на меня свалилась новая «ответственность». Все просили меня записывать рассказы «пра-вильно». Я стал «папарацци». Мне давали инструкции, советы, указания. Мне было сказа-но, что:
Они — не хулиганы.
Это позор, что так много препятствий стоит на пути людей, желающих всего лишь поддержать свою команду на выезде.
Они — не хулиганы.
Поведение руководства «Манчестер Юнайтед» — позорно.
Они — не хулиганы.
И так до тех пор, пока наконец я не ответил: да, да, я знаю, знаю, знаю: вы приехали сюда посмотреть футбол и отдохнуть, и впервые за все время я, сам того не желая, в это поверил. Они начали мне нравиться — вероятно, потому, что я начал нравиться им (ирра-циональный механизм смены установки индивидуума, принятого группой). И это дейст-вительно так: не было никакого насилия. Эти люди вели себя шумно, вызывающе, грубо, нецивилизованно, они не радовали глаз, они, в конце концов, могли не вызвать симпатии — но они не были преступниками. И эта мысль перестала меня раздражать. Да, среди них были воры, подонки, алкоголики, но среди них было много и людей, работающих на хо-рошей работе: инженер из «Бритиш телеком»; начинающий бухгалтер; банковский клерк. Они рассказывали мне не о беспорядках, а о футболе: как они не пропускают ни одного матча, как бесконечно скучны будние дни (нет футбола) и как ужасно лето (нет футбола). Что все они — всего лишь фанатичные приверженцы игры, в мою изначальную схему не слишком укладывалось, но то, что не будет никакого насилия, а они — нормальные анг-лийские граждане, не могло не успокаивать. Открытие несколько ужасное, но отнюдь не невозможное. В конце концов, у любого посетителя спортивных зрелищ мужского пола «мужские» черты характера выражены довольно ярко. А у этих людей они, может быть, просто выражены ярче, чем я к тому привык.

Я проголодался и вместе с еще одним парнем отправился в бар под аркой, что на другом конце площади. Вход в бар перегораживал стол, за которым три или четыре пожи-лые женщины, в соответствии с итальянскими традициями одетые в черное, сновали внутрь бара и обратно, наливая английским суппортерам выпивку. У стола толпилось не меньше сотни англичан, пытавшихся перекричать друг друга, чтобы быть обслуженными в первую очередь. Делали они это, конечно, по-английски — сама мысль, что они могут заговорить на итальянском, казалась чудовищно нелепой — пересыпая язык ругательст-вами, одно грубее другого. Люди толкались, пихались, то и дело кто-то уходил, не запла-тив. Одни суппортер расстегнул шорты и мочился через дверь на пол соседнего кафе, так что сидевшим внутри итальянцам пришлось в панике вскочить, чтобы не быть забрызган-ными. Полицейские стояли рядом, они все видели, но не пошевелили и пальцем.
Я вернулся на площадь. Я заметил Роя — тот, судя по-всему, «работал» с толпой. Становилось все громче и напряженнее; итальянцы, похоже, стали терять терпение, во всяком случае, они перестали относиться к поведению англичан как к некоему забавному казусу. Они выглядели уже не столь дружелюбно, и машин, циркулирующих вокруг пло-щади, тоже стало больше. Рой вел себя будто модератор, руководил действиями всех и каждого. Это была не та роль, которую я ожидал увидеть в его исполнении, но тем не ме-нее: он помогал полицейским, направлял машины, расталкивал приезжих суппортеров, если они мешали уличному движению, и успокаивал тех, кто бил бутылки или оскорблял прохожих.
Сгущались сумерки, приближалось время начала матча, но что-то не было похоже, что кто-то собирается уходить. Я не знал, где находится стадион, да и в любом случае не собирался отделяться от остальных, но они, казалось, забыли о том, что сегодня футбол. Лица вокруг меня меняли очертания. Теперь это были пьяные лица, красные и опухшие, словно они набрали в рот воды. Некто рядом со мной, лысый и длинный, сказал мне что-то — я не смог разобрать, что именно. Он повторил. Что-то, видимо, его очень возбудило, потому как, чтобы привлечь мое внимание, он попытался ткнуть мне в грудь пальцем. Правда, ему это не удалось, он промахнулся и рухнул как подкошенный. Его друг, такой же длинный, стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, но не падал; он стоял и тупо смот-рел на мое левое колено — создавалось впечатление, что если он оторвет от него свой взгляд, то немедленно упадет. Он ничего не говорил. Он не ждал от меня никакого ответа. Он просто смотрел на мое левое колено. Мне пришла в голову дикая мысль, что если я сейчас повернусь и уйду, то он упадет. Так что я не сходил с места.
Молодой и, видимо, смелый итальянец вошел в толпу. В основном итальянцы со-блюдали дистанцию и наблюдали за происходящим издали, но этот, паренек лет пятна-дцати-шестнадцати, отважился подойти, видимо, решив попрактиковаться в английском. Его три более осторожных приятеля шли в метрах пяти позади него, когда он в школьной манере попытался заговорить с одним из суппортеров. Он спросил его, не «энгличанин» ли он.
Тот не обратил на него внимания, и вообще никто не обращал на него внимания, по-ка наконец еще какой-то суппортер не взял его за плечо. Я не слышал, что он сказал — что-то сквозь зубы, но довольно зло — но я видел, как лицо паренька поменяло выраже-ние, на нем появился страх — и тут суппортер размахнулся и ударил паренька коленом в пах. Итальянец согнулся, попятился назад и упал, тут же подоспели его приятели, схвати-ли его и потащили прочь, оглядываясь на английского суппортера.
То было первое проявление насилия, которое я увидел.
Кто-то сказал, что приехал Роберт, и что такси обошлось ему в 250 фунтов, а еще кто-то спросил меня, нет ли у меня в Англии знакомых, которые собирались бы записать этот матч — арестовали Мика, так что он не сможет его посмотреть. Я не мог предста-вить, чтобы Мик сделал что-то такое, за что его могли бы арестовать — разве что тут за-прещено спать на мостовой — но тут я потерял из виду своего собеседника, так как мне пришлось отпрыгнуть в сторону, дабы избежать потока коричневой жидкости, внезапно выплеснувшегося в моем направлении: суппортера, что смотрел на мое колено, вырвало.
Английские песни стали тише — суппортеры разбрелись по кафе, барам и окрест-ным улочкам — но самого шума стало больше. Большую его часть теперь производили итальянцы. Судя по всему, рабочий день у них закончился, и суппортеры «Ювентуса» — гудя клаксонами автомобилей, скандируя свои собственные речевки — подтягивались на площадь, чтобы посмотреть на англичан. Надо сказать, что к этому времени взорам их от-крывалось печальное зрелище. Многие англичане еще были здесь, но они были совсем пьяны и, как Мик, пока он еще был на ногах, бубнили песни себе под нос. Многие спали, заснув прямо на мостовой там, где силы покинули их. Некоторые боролись с приступами рвоты. Вода в фонтане давно потеряла свой первозданный цвет.
Подошел еще кто-то и сказал, что автобусы на матч отъезжают через несколько ми-нут. То бишь на футбол мы все-таки едем. Я поплелся в направлении автобусов, как вдруг неподалеку под аркой заметил знакомую фигуру, одиноко стоявшую там: то был мистер Уикз, британский консул. Скрестив руки на груди, он разглядывал площадь. Мистер Уикз уже не улыбался. Похоже, терпение мистера Уикза было на исходе.
«Кто-нибудь», процедил он зло, сквозь зубы, «видел мистера Роберта Босса?»

Когда делаешь репортаж, главное — быть объективным. Это значит писать и ото-бражать только правду, как будто правда ходит вокруг и ждет появления журналиста. Та-ков основополагающий принцип журналистики. Этот принцип не предполагает, и это зна-ет любой студент-гуманитарий, придавать какое-либо значение личности того, кто этот репортаж делает. А ведь это не вполне правильно. Вряд ли возможно донести до публики впечатления без того, чтобы они, пройдя сквозь того, кто их получает, не смешались с ре-акцией этого человека (то есть журналиста). А кроме того, как быть с привходящими об-стоятельствами? Например, такими: вы чуть не опаздываете на самолет, слишком много выпиваете в полете, когда приезжаете на место, обнаруживаете, что ваша одежда вполне подходит для тропиков, но на улице того и гляди снег пойдет, что вы забыли носки, что у вас только одна контактная линза, что никто не собирается давать вам интервью, а потом, в половине пятого утра, когда вы соберетесь засесть за написание статьи, вы вдруг обна-руживаете, что писать, собственно, абсолютно не о чем. Трудно не согласиться, что по-добные обстоятельства влияют на объективность материала.
Я не хочу быть необъективным, а потому должен сказать, что к тому моменту, когда я увидел под аркой мистера Уикза, обстоятельства, в которых в данном случае находился журналист, были столь серьезны, что не учесть их — значило бы грубо исказить реальное положение вещей. Обстоятельства эти заключались в следующем: журналист был сильно, очень сильно пьян.
Соответственно, он не может вызвать в своей памяти какие-либо воспоминания о поездке на автобусе за исключением смутного ощущения, что в автобусе было очень мало людей, и что, как это ни удивительно, но за рулем автобуса сидел тот же самый водитель. И еще я помню, что мы приехали.
Когда автобусы с суппортерами «Юнайтед» подъехали к возвышающемуся в вечер-них сумерках Стадиону Коммунале, у стадиона собралась огромная толпа. На самом деле размеры этой толпы были столь велики — а толпа ждала англичан — что в это даже сложно было поверить.
Особенно сложно в это поверить было Гарри. Так звали суппортера, сидевшего ря-дом со мной. Правда, к тому времени Гарри вообще было трудно во что-либо верить, что-либо воспринимать. Как и прочие, Гарри весело провел этот день, жаркий — об этом на-поминал распространяемый им запах пота. Гарри пил не переставая с пяти утра; по его собственному заявлению, выпил он более пяти галлонов пива, и каждый раз, когда он ше-велился, это пиво булькало в его животе. Днем Гарри был занят. Он был одним из тех, кто оскорблял водителя по дороге в город, и он продолжал оскорблять его по дороге на стади-он. Он мочился на столик в кафе, за которым, по его словам, сидели «коровы-макаронницы», после чего он принялся оскорблять официанток. Можно сказать, что все остальное время он только и занимался тем, что оскорблял официанток — много, очень много. Сколько именно — а кто же знает? Ведь все они выглядели одинаково (маленькие и толстые). Он оскорблял британского консула, полицейских, менеджеров гостиницы, уличных торговцев и вообще всех, кто не говорил по-английски — особенно тех, кто не говорил по-английски. В общем, как ни крути, у Гарри был удачный день, и тут внезапно он обнаружил следующее: тысячи итальянцев, окружающих автобус. Они окружили его и принялись раскачивать — дико, сердито, яростно. Какое они имеют право так себя вести?
«Ты видел, что они делают?», спросил Гарри человека, сидевшего за мной, возму-щенный столь вопиющей несправедливостью. «А если потом будут беспорядки», сказал Гарри, «во всем обвинят англичан, да?»
Сидящий сзади согласился, но прежде чем он успел сказать «гребаные макаронни-ки!», автобус закачался из стороны в сторону. Итальянцы пытались перевернуть автобус, наш автобус — автобус, в котором сидел я — на бок.
Я недооценил важность сегодняшнего матча, а ведь это был полуфинал Кубка Обла-дателей Кубков. Все билеты были проданы — а их было семьдесят тысяч — и в этот миг мне показалось, что обладатели всех этих семидесяти тысяч билетов предстали перед на-ми. Будучи малосведущим в предмете, я абсолютно не ожидал, что английские суппорте-ры, предполагаемые хулиганы, могут быть атакованы итальянцами, которые моему нетре-нированному глазу тоже казались теперь хулиганами: их поведение — прыжки рядом с автобусом, дикое размахивание флагами — вообще напомнило мне народное восстание времен Гарибальди. Они что, всегда болельщиков приезжих команд так встречают?
Мы по-прежнему сидели в автобусах. Водители не открывали дверей, пока не по-доспела полиция; было видно, как карабинеры расталкивают толпу, и вот наконец ее от-теснили от автобусов. Карабинеры выстроили кордон до входных ворот, и только тогда мы смогли выйти, а четыре очень молодых и очень сильно нервничавших полицейских начали нас обыскивать. Со всех сторон итальянцы пытались прорвать кордон, кричали и жестикулировали, складывая пальцы в ту самую букву V. Для меня все это было очень непривычно.
Потребовалось довольно много времени, прежде чем все сумели выйти из автобусов и зайти в огражденное металлической сеткой пространство. Снаружи продолжали бесно-ваться итальянцы. Один даже попытался перелезть через офаждение, но полицейские во-время остановили его, стащив вниз за штаны. Как только последний английский суппор-тер вошел в это пространство, я услышал очень странную вещь: на стадионе нет свобод-ных мест.
Я понял, что билета на матч я не увижу, и понял, почему: потому что его просто-напросто не существовало в природе. Неужели это возможно — организовать тур и созна-тельно не позаботиться о билетах, в надежде, что итальянские власти не рискнут оставить английских болельщиков на улицах и все равно позволят им пройти стадион? То есть смысла искать Бобби Босса не было в принципе.

Так мы и стояли, окруженные полицейскими и бушующими итальянцами, пока для нас искали место в переполненной чаше стадиона. Я, по крайней мере, надеялся на это. В это время итальянские болельщики, находившиеся на самом верху стадиона — на верхних рядах, откуда можно было видеть местность снаружи — обнаружили, что прямо под ними стоит группа англичан. Должно быть, то было весьма радостное для них открытие: в от-личие от тех своих собратьев, что еще не успели зайти на трибуны, их не сдержал поли-цейский кордон, и таким образом они — в рамках закона всемирного притяжения, конеч-но — могли делать все что угодно. И они начали. Помню, как я поднял глаза вверх, чтобы посмотреть на розовое вечернее небо, и вдруг различил некий продолговатый предмет, по длинной дуге приближающийся к нам, по мере приближения теряющий скорость; и в те доли секунды, что он еще не дошел долететь до цели, я понял, что это — пивная бутылка — и тут хрясь! — она разлетелась на куски в метре от одного из суппортеров.
Приглушенный расстоянием хохот сверху.
Со страхом я ждал, что будет дальше. Английский суппортер упал, его лоб был в крови. На все это взирал полицейский. Он ничего не предпринимал, хотя его возможные действия казались очевидными: либо помочь раненому суппортеру (с этической точки зрения, невозможно — суппортер был потенциальным преступником), либо направить своих подчиненных остановить придурков наверху (логическое противоречие — именно они и нуждались в защите), либо отодвинуть английских суппортеров в более безопасное место. Впрочем, рассуждать бессмысленно, потому что полицейский сделал следующее: не сделал ничего. Он продолжал тупо смотреть, как на нас обрушивается целый град все-возможных предметов. Да он и сам был мишенью. Все мы были мишенью, причем в ос-новном метательные средства состояли из пивных бутылок и апельсинов. Их было так много, что вскоре весь асфальт вокруг нас был покрыт кожурой и мякотью апельсинов вперемежку с битым стеклом.
Появился мистер Уикз, он приехал на служебной машине. Разодетый и сияющий, он прошел неподалеку от нас, причем я услышал, как он процедил сквозь зубы: «Гребаный Босс!»
Бедняга Уикз. Приветливость свою он растерял, но вот верность демократическим принципам сохранил до конца. Он не мог не знать, что это его последний шанс предотвра-тить то, что уже фактически началось. Какие тут могут быть сомнения? В его распоряже-нии была полиция; у него был прекрасный повод — нет мест. Разве не самое время со-брать всех англичан и отправить назад в Англию? Но нет, мистер Уикз, как человек демо-кратичный, поступил следующим образом: прошествовал между нами и итальянцами, ра-зыскал перепуганную Джеки (та пряталась за спиной полицейского) — сверху, несмотря на вмешательство мистера Уикза, продолжали лететь бутылки — и потребовал разобрать-ся, почему нет свободных мест. Потом он отчитал полицейского начальника, драматич-ными жестами (типично средиземноморскими, как мне показалось) указывая на загажен-ный асфальт вокруг; потом что-то крикнул стоявшему у входа на стадион стюарду, а тот принялся кричать что-то другим работникам стадиона, и в результате совсем скоро нам объявили, что специально для английских суппортеров на трибунах освободили место.
Пока мы шли на трибуны, со всех сторон окруженные полицией, выяснилось, что хоть места для нас и выделили, они находятся отнюдь не в самой презентабельной части стадиона. Нас разместили в самом низу трибуны, аккурат под теми, кто только что швы-рял в нас бутылки.
Мне это все больше не нравилось.
Я вспомнил журналиста «Дэйли Стар», того самого, кто убежал, когда начались бес-порядки. Теперь, когда он вновь всплыл в моем сознании, я думал о нем с некоей жалост-ливой симпатией. Он, как говорили суппортеры, «обосрался»; теперь я явственно ощутил, что эта фраза заняла место в моем словаре.
Ну уж нет, решил я, я не обосрусь.
Один за другим из темного коридора мы выходили на залитую светом трибуну — солнце еще не зашло, и хотя висело уже довольно низко, светило тем не менее очень ярко — в первый момент даже было сложно разглядеть что-либо вокруг. Полиции было немно-го — это я разглядел — плюс создавалось впечатление, что итальянцы стоят чуть ли не на поле, отделенные от нас невысоким ограждением. И опять в нас полетели предметы: на этот раз не только бутылки и фрукты, но и длинные палки — древки флагов «Ювентуса», а также взрывпакеты и дымовые шашки. Первый из нас, кто вышел из прохода, пьяный и ни на что не обращающий внимания, распевающий про то, как он гордится тем, что он англичанин, получил по затылку двухметровым древком и рухнул на бетонные ступени. Краем глаза я заметил горящий Юнион Джек, его пылающие обрывки мелькали в воздухе. Только краем глаза, потому как я решил не поднимать глаз и не смотреть на итальянцев, что кидались в нас верху, и не смотреть вниз, где тоже сидели итальянцы и кидались нас снизу. Меня преследовала странная мысль, что если я посмотрю кому-нибудь из них в глаза, то в голову мне тут же что-нибудь попадет. И еще я не хотел потерять концентра-цию. Глядя прямо перед собой, я был сосредоточен на повторении своей новой речевки.
Я не обосрусь, я не обосрусь.
Когда мы наконец обосновались на своих местах, внизу обнаружились журналисты с камерами. С виду это были итальянцы (тощие, не пьющие пиво), они сновали среди швы-ряющих в нас всякое дерьмо фанов «Ювентуса». Помимо них, виднелись и репортеры с фотоаппаратами. Эти походили на англичан (толстые, явно пьющие пиво). Забавно: и те-левизионщики, и английские газетчики шли совсем рядом с беснующимися итальянцами. Им было отлично видно, как падают англичане: несколько человек уже стояли на коленях, обхватив головы руками. Я не удержался от мысли: неужели так сложно схватить за руку, призвать остановиться хотя бы кого-то из этих метателей? Никто ничего не сделал. И хотя тут можно возразить, что они не могли вмешиваться, потому как они — журналисты, я, будучи в тот момент мишенью, никак не мог считать этот аргумент убедительным. Они вовсе не старались отражать происходящее. Они создавали происходящее. И не только потому, что не останавливали итальянцев с замотанными лицами, но и потому, что снима-ли и фотографировали не их, а англичан.
Их интересовали английские татуировки; потные, обнаженные по пояс тела; иска-женные яростью лица людей, кидающих обратно предметы, только что брошенные в них. Итальянцы, ведущие себя как хулиганы? Неслыханно. Англичане, ведущие себя как анг-личане? Да, да, давайте сюда скорее! Помню, я подумал: если день закончится еще боль-шим насилием, кого в нем обвинять? Англичан, чье поведение на площади провоцировало местных? Итальянцев, чье гостеприимство состояло в попытках нанести как можно боль-ше увечий своим гостям? Или, может быть, виноваты и журналисты с камерами и фотоап-паратами, снимающими только то, что соответствует представлениям обывателя?

Тем временем матч начался, был сыгран, кончился. И хотя сказать, что были какие-то серьезные инциденты, я не могу, в то же время и чтобы их не было, тоже не скажешь. Еще несколько человек пострадали, а одного суппортера увезли в больницу. В перерыве, когда еще одному фану «Манчестер Юнайтед» досталось пивной бутылкой, англичане с диким ревом вдруг все помчались наверх, пытаясь перебраться через стену, отделяющую их от итальянцев. Стена была слишком высока, чтобы ее можно было перелезть, и все кончилось тем, что суппортеры метались около нее, пытаясь ухватить кого-нибудь из итальянцев за ботинок, пока подоспевшая полиция не оттеснила их.
Полиция появилась из туннеля, теперь уже в специальном обмундировании — в круглых шлемах и синей форме, а не зеленой, как раньше — с очевидным приказом: жи-вой стеной встать между англичанами и итальянцами. Было ясно, что полиция по-прежнему рассматривает англичан как проблему, и только потому, что англичане приеха-ли. Но они отнюдь не были единственной проблемой, что обнаружилось сразу, как только полицейские окружили англичан — сидевшие наверху итальянцы, в полном соответствии со своим средиземноморским темпераментом, продолжали демонстрировать бурные эмо-ции. Мне даже показалось, что полицейским достается чаще, чем англичанам.
Это было непривычно — смотреть спортивное состязание в такой обстановке, хотя, как это ни странно, в тот момент я об этом абсолютно не думал. Весь тот день состоял из череды столь необычных событий, что смотреть футбол в окружении полицейских каза-лось самым что ни на есть обычным делом: один стоял слева от меня, второй справа, двое сзади и пятеро впереди. Меня это не беспокоило; это явно не беспокоило и суппортеров, которые, несмотря на обстрел, наблюдали за матчем с неслабеющим вниманием. И когда «Манчестер Юнайтед» сравнял счет, гол видели все (кроме меня — я смотрел через плечо назад, опасаясь, как бы в меня чем-нибудь не попали), и встретили его шквалом восторга, а весь огромный стадион затих, и английские песни гремели в абсолютной тишине. Суп-портеры «Манчестер Юнайтед» прыгали, падали, обнимались.
Но эйфория была недолгой. За две минуты до конца «Ювентус» забил снова. Вос-торги этой маленькой группы фанов «Манчестер Юнайтед» были сметены оглушитель-ным ревом семидесяти тысяч итальянцев, которые, совсем недавно, будучи униженными, теперь ликовали, глядя в нашу сторону.
И после этого все изменилось.
То, что было потом, не так просто вспомнить. Все вдруг стало происходить с беше-ной скоростью. Несколько последующих часов пронеслись как одно мгновение. Помню, как спецназ вдруг начал пинать упавшего суппортера. Помню, как кто-то сказал, что приехал Сэмми, помню, как я подошел к нему. Он был крупный, хорошо одет, в массив-ных очках, которые делали его похожим на студента-физика; он стоял спиной к полю, на плече его висела дорогая кожаная куртка, а в руках он держал фотоаппарат. Так же как и Роберт, он приехал из Франции на такси. Помню, как Рики и Мики, та самая парочка с ут-реннего лондонского миниавтобуса, улучив момент, когда ликующие итальянцы свали-лись в кучу, незаметно подобрались к ним и вернулись с несколькими бумажниками, тре-мя дамскими сумочками и часами. И еще я помню дикий крик: якобы кого-то ранили но-жом (я не видел), и после этого крика все вскочили — с животной скоростью, с инстинк-тивной скоростью — и понеслись к выходу. Но ворота, ведущие в туннель, были закрыты, и суппортеры «Манчестер Юнайтед» ударились о них.
Выйти было невозможно.
В последние минуты матча я не раз слышал новую фразу: «Сейчас понесется».
Сейчас понесется, сказал мне кто-то, и глаза его блестели, как у наркомана.
Если так пойдет дальше, услышал я еще чьи-то слова, сейчас понесется.
И эта фраза — сейчас понесется, сейчас понесется — непрерывно повторялась, не-громко, но со все нарастающей авторитетностью.
Люди ломились в закрытые ворота, но тут подоспела полиция. Полицейские прикла-дывали усилия, чтобы продвинуться в одном направлении, суппортеры — в противопо-ложном. Это было как толчок и контртолчок. Это была давка. Суппортеры были озлобле-ны.
Сейчас понесется.
Люди перешептывались.
Я слышал: «Осторожнее, у них ножи. Застегните куртки».
Я слышал: «Подбирайте бутылки».
Я слышал: «Сейчас понесется. Держимся вместе. Сейчас понесется».
Я занервничал, засунул блокнот за пазуху и застегнул куртку. Раздалось скандиро-вание: «Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед». Скандирование росло, становилось громче. «Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед». Повторялось только одно слово — Юнайтед — но те-перь оно поменяло свое значение, потеряло связь со спортом, футбольным клубом и озна-чало только одно: призыв быть вместе, словно политический лозунг. Оно превратилось в боевой клич.
«Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед»
И оборвалось.
Раздался дикий вопль, очень громкий вопль, достаточно громкий, чтобы заглушить скандирование. Он шел откуда-то спереди, и это был крик женщины.
Кто-то сказал, что это кричит мать мальчика, которого зарезали.
Кто-то сказал, что нет, это «гребаная макаронница».
Вопли не утихали. Выяснилось, что кричала затоптанная женщина. Я заметил ее: растрепанная и окровавленная, она пыталась выбраться из давки на свободное место. Пройти вперед она не могла, назад — тоже, и не двигаться тоже было невозможно: давка, независимо от чьей бы то ни было воли, продолжалась, продолжалось хаотичное движе-ние множества тел. Женщина была крайне напугана. Ее крик, высокий, пронзительный, не прекращался. Ртом она хватала воздух, словно задыхаясь, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, и в глазах ее застыло безумие. Я думал: почему ее не выпускают? Вот-вот она могла потерять сознание, но ее не пропускали. Она продолжала кричать. Вокруг все молчали. Она могла умереть прямо здесь, у нас на глазах. А могла и не умереть. Но ничего не менялось.
И тут кто-то наконец додумался поднять ее на руки — ведь это так просто — и пере-дать стоящему впереди. А тот передал ее следующему. И так, с рук на руки, над головами, ее передавали от одного к другому, причем она не переставала кричать, пока она не оказа-лась у выхода, и тогда ворота наконец открыли, и ее выпустили наружу.
Это и требовалось. Как только ворота открылись, английские суппортеры ринулись вперед, прижав эту женщину к стене.
Я уже был знаком с практикой долгого держания приезжих суппортеров на стадио-не, пока все остальные не покинут его, и создания длинного кордона полиции, на лошадях и с собаками, от стадиона до автобусов. В Турине все было точно так же, при всех спецна-зовских регалиях полиция ждала суппортеров «Манчестер Юнайтед» снаружи. Но они не были готовы к тому, что вылетит им навстречу из туннеля.
Во-первых, из-за зажатой женщины суппортеры появились раньше, чем ожидалось — на улицах еще были суппортеры «Ювентуса» — и когда они появились, они выбежали очень быстро, так что полиция лишь смогла пристроиться за ними следом. Они выбежали толпой, один за другим, пулей промелькнув мимо голубой линии шлемов, щитов и дуби-нок. Линия вела к автобусам, но перед самой дверью первого автобуса она была не такой плотной, и именно туда устремились все. Полицейские предусмотрели такую возмож-ность и были начеку; тогда толпа метнулась в другом направлении, между первым и вто-рым автобусами. Внезапно все остановились, я врезался в человека передо мной, и в меня врезались сзади: полиция была и там. Все снова развернулись. Не знаю, кто был впереди — мне видно не было — и никто ничего не говорил. Две сотни людей были зажаты на тесном пятачке, но зато они были способны двигаться все как один, словно некий гигант или фантастическое насекомое-мутант. Оно попробовало третий вариант. И там полиции не было. Я посмотрел назад: там полиции тоже не было. Я посмотрел направо, потом на-лево: полиции не было нигде.
Сколько длилось то, что было потом? Наверное, минут двадцать; тогда казалось, что дольше. На улице было ветрено и темно, и деревья, раскачиваясь взад-вперед, отбрасыва-ли под светом фонарей длинные причудливые тени.
Я знал, что нужно идти за Сэмми. Когда мы вырвались на свободу, он отдал кому-то сумку и фотоаппарат, сказав, чтобы их принесли ему потом в гостиницу. Потом Сэмми развернулся и побежал в другую сторону. При этом он оглянулся и окинул всю группу оценивающим взглядом, словно измеряя на глазок количество.
«Энергия», сказал он, не останавливаясь и не обращаясь ни к кому конкретно, «здесь очень много энергии». Он продолжал бежать, смотря одновременно во все стороны, излу-чая жизненные соки. Он развел руки в стороны и растопырил пальцы.
«Почувствуйте энергию», сказал он.
За ним неотступно следовало шесть-семь молодых суппортеров; внезапно я осознал, что эти шесть-семь суппортеров неотступно следуют за ним от самого стадиона. Когда он поворачивал в одну сторону, они поворачивали тоже. Когда он поворачивал в другую, они вновь делали то же самое. Если бы Сэмми вдруг воспарил воздухе, они, без сомнения, принялись бы молотить руками, чтобы взлететь следом. Эти молодые суппортеры и в са-мом деле были очень молоды. Вначале я определил их возраст как шестнадцать, но на са-мом деле им было, наверное, еще меньше. Возможно, четырнадцать. А возможно, вообще — девять: вспоминая о них, мне нравится считать их девятилетними переростками, пото-му что по уровню мышления они никак не превышали девяти лет. Сэмми им был кем-то вроде отца. Тот, что бежал рядом со мной, с прыщавым перемазанным (похоже, картош-кой с рыбой) лицом, вдруг повернулся ко мне.
«А ты, блдь, что тут делаешь?»
Я ничего не ответил, и Картошка-с-рыбой повторил вопрос — А ты, блдь, что здесь делаешь? — но тут Сэмми сказал ему что-то, и он забыл обо мне. Но это было предупреж-дение: этому девятилетнему я не нравлюсь.
Сэмми перешел с бега на ускоренный шаг; на самом деле это был даже не шаг, а не-что среднее между бегом и шагом. Остальные сделали то же самое. Идея, насколько я по-нял, заключалась в том, чтобы не привлекать внимание полиции, но передвигаться тем не менее как можно быстрее. Выглядело все это дико: две сотни англичан, все в татуировках, рысью трусили по улице и при этом считали, что никто их не замечает.
Все перешли дорогу, решительно, в полной тишине. Зазвучало скандирование — «Юнайтед, Юнайтед, Юнайтед» — но Сэмми тут же замахал руками, словно пытаясь по-тушить языки пламени, призывая людей вести себя тихо. Чуть позже они вновь засканди-ровали, на этот раз «Англия». Они просто не могли удержаться. Они так хотели продол-жать вести себя как привыкли, как обычные суппортеры — петь, кричать и делать все то, что делали днем — что им приходилось все время напоминать, что делать этого не следу-ет. К чему нужна эта претензия на невидимость? Но Сэмми вновь тут как тут: не петь, не петь, замахал руками. Девятилетние зашипели, усиливая эффект.
Сэмми снова перешел улицу — увидел что-то — и его малолетние компаньоны ра-зошлись в разные стороны, удерживая группу под контролем, потом снова пристроились следом. Только тут я понял, что произошло: Сэмми всю группу взял под свой контроль — минута за минутой, раздавая ей различные инструкции — а девятилетних использует, чтобы передавать толпе эти инструкции.
Я вспомнил, как в первый вечер общения с Миком он рассказывал мне про сержан-тов и лейтенантов. Я запомнил, но потом не слишком думал об этом. Это звучало как-то по-детски, как школьники, играющие в солдатиков. Но сейчас, здесь, я сам увидел, как Сэмми помогают эти маленькие суппортеры. Картошка-с-рыбой и его друзья следили, чтобы никто не бежал, никто не пел, никто не отставал, чтобы все держались вместе. Был момент, когда мимо нас проехала полицейская машина, и Сэмми, заметив ее, тут же отдал новую команду — рассредоточиться, и все рассредоточились — кто-то перешел улицу, кто-то пошел дальше по той же стороне, кто-то отстал — пока наконец полицейские не исчезли из поля зрения, и тогда Сэмми отдал новую команду, сгруппироваться, и самые младшие, словно дрессированные собаки, кинулись собирать группу заново.
Я держался неподалеку. Все вокруг двигались с такой скоростью, что, чтобы быть уверенным, что я ничего не пропущу, мне нужно было не отходить от Сэмми. Я видел, что его это начинает раздражать. Он начал недовольно коситься на меня.
«А ты что здесь делаешь?», спросил он меня, вновь меняя направление движения.
Он отлично знал, что я здесь делаю, а спросил специально как можно громче, чтобы все вокруг слышали.
То же, что и ты, подумал я.
«Пидуй отсюда», сказал один из его ординарцев, скалясь мне в лицо. В руке у него был нож.
«Слышал, что тебе сказали, а, мужик?», подключился к беседе Картошка-с-рыбой. «Тебе сказали, пидуй отсюда. А ты что делаешь? Пидуй отсюда!»
Объяснять Картошке-с-рыбой, что я здесь делаю, момент был не самый подходящий; я понял, что зашел слишком далеко.
Я отстал немного и посмотрел вокруг. Одни незнакомые лица. Меня окружали не-знакомые мне люди; хуже того, меня окружали незнакомые мне люди, то и дело говорив-шие мне «уеывай отсюда». То пьяное безумие, что было днем, я, как мне кажется, понял. Но сейчас все было по-другому. Если все тут и были пьяными, то, во всяком случае, видно этого не было. Все выглядели целеустремленными и решительными, от них исходила очень сильная агрессия, вроде как от диких зверей. Никто ничего не говорил. Был слышен лишь шорох шагов по асфальту, да еще Сэмми продолжал отдавать свои команды. Самым громким звуком за все время были его слова, обращенные ко мне, и они, словно эхо, отда-вались у меня в голове.
А ты, бля, что здесь делаешь? Пидуй отсюда!
А ты, бля, что здесь делаешь? Пидуй отсюда!
Первой мыслью моей было, я это хорошо помню: я не хочу, чтобы меня били.
Я абсолютно не понимал, куда мы идем, но теперь я знаю, что Сэмми водил нас по окрестностям стадиона в надежде встретить итальянских суппортеров. Когда он в очеред-ной раз оглянулся, он увидел, что следом за двухсотенной группой англичан следует уже какое-то количество итальянцев: те не могли удержаться от искушения остаться посмот-реть, что еще будет.
И тут Сэмми остановился и, словно забыв про иллюзию нашей невидимости, закри-чал: «Стоп!»
Все встали.
«Разворачиваемся!»
Все развернулись. Они знали, что будет. Я — нет. Только в этот момент я увидел идущих следом итальянцев. Вокруг было уже темно, и точно определить, сколько их, я не мог, но сумел разглядеть, что вполне достаточно, чтобы — вот черт! — я оказался в самой гуще массовой драки: после окрика Сэмми я оказался сзади, а теперь, когда все разверну-лись, я был в первых рядах.
Адреналин — один из самых сильных наркотиков. Увидев англичан с одной, италь-янцев — с другой стороны, я изобразил что-то в стиле небольшого вертолета, взмыл в воздух и буквально отпрыгнул куда-то вбок. Раздался рев, дикий рев, и все англичане бро-сились на итальянцев.
В ту же секунду я упал. Короткое помутнение сознания, потом прорыв: попавшая в голову пивная банка — полная — свалила меня наземь. Только я поднялся, как появились два полисмена, единственные, кстати, увиденные мною здесь, и один из них, пробегая мимо, ударил меня по затылку. Я упал снова. Я опять поднялся и обнаружил, что подав-ляющее большинство итальянцев спасается бегством, но не всем это удалось: многих сва-лили на землю.
Прямо передо мной — так близко, что я мог бы дотянуться рукой до его лица — юного итальянца, практически мальчика, повалили на асфальт. Он пытался встать, но анг-лийский суппортер рукой вновь свалил его. Он упал, ударившись головой о мостовую.
Подбежали еще два суппортера «Манчестер Юнайтед». Первый пнул парня под реб-ра. Звук, к моему удивлению, раздался мягкий. Было даже слышно, как ботинок зашуршал об одежду парня. Тут его пнули еще раз, сильнее — и снова звук был глухой. Парень по-пытался прикрыть ребра, но второй англичанин ударил его ногой в лицо. Снова мягкий звук, но на это раз — другой: по тону его было ясно, что удар пришелся именно в лицо, а не в какую-то иную часть тела. Парень снова попытался встать, но его вновь повалили — причем, как показалось, без особого труда. Подошел еще один суппортер «Манчестер Юнайтед», потом еще, и, наконец, третий. Теперь их было шестеро, и все принялись пи-нать лежащее на асфальте тело. Парень пытался прикрыть лицо руками. Меня очень уди-вило, что по одним лишь звукам я сразу определял, попадали они по лбу, по носу, по пальцам или промахивались.
Я стоял в каком-то оцепенении. Теперь, вспоминая тот случай, я думаю, что стоял достаточно близко для того, чтобы попытаться спасти итальянца. Не думаю, что это ока-залось бы слишком трудно — англичане казались довольно неповоротливыми. Но я не пришел ему на помощь. Даже сама мысль об этом не пришла тогда мне в голову. Каза-лось, что время вдруг замедлило свой бег, каждое мгновение, как в кино, имело четко от-граниченные начало и конец, и я смотрел, словно завороженный. Подошли еще два суп-портера «Манчестер Юнайтед» — теперь их стало восемь. Им стало сложнее наносить удары, приходилось тесниться, отталкивать друг друга. Мне тоже стало хуже видно, но судя по доносившимся звукам, можно было понять, что трое бьют по голове, а остальные пинают тело, скорее всего по ребрам, но я не уверен. Я сам поражаюсь тому, что пишу сейчас об этом в таких деталях. Никто ничего не говорил, и были слышны лишь мягкие, тупые удары — иногда, впрочем, среди них попадались и такие, что сопровождались плотным, скребущим звуком. Паузы между ударами, казалось, растягивались до беско-нечности, ноги возвращались на исходную, потом опять приходили в движение.
Представьте: восемь человек методично избивают одного. Когда они решат, что пора остановиться?
Эти не останавливались.
Итальянец пытался защищаться, прикрывая места ударов, но их было слишком мно-го, чтобы можно было защититься. Лицо его было все в крови, которая лилась из носа и рта, а волосы стали грязными и мокрыми. Одежда его также вся перепачкалась кровью. Избиение продолжалось, дальше, дальше и дальше, все те же тупые звуки, и итальянец, молча катающийся по земле.
Показался полицейский, но только один. А где остальные? Ведь совсем недавно их было так много! Полицейский подбежал и ударил одного суппортера, потом другого, ос-тальные кинулись бежать сами, и все, время ускорилось и сначала вернулось к своему обычному темпу, а потом пошло быстро, очень быстро.
Мы убежали. Я не знаю, что сталось с тем парнем. Внезапно я обнаружил, что во-круг много таких же, как он, кто не успел убежать; я даже чуть было не споткнулся о чье-то распластавшееся тело.
На сленге суппортеров это называется «махач». Это было первое серьезное проявле-ние насилия, и оно стало тем рубежом, переход которого вел к крайне серьезным послед-ствиям. До него — даже среди этих людей — существовали определенные рамки, за пре-делами которых находились вещи, делать которые нельзя; но теперь, после него, вещи эти перестали существовать.
В меня едва не врезался какой-то парень с залитым кровью лицом; он бежал, обхва-тив руками голову, и, похоже, уже просто потерял ориентацию в пространстве. Перед са-мым моим носом он поднял глаза и сразу метнулся в другую сторону. Он испугался меня. Он подумал, что я — англичанин. Он подумал, что я буду его бить. Издав какой-то жа-лобный вопль, он бросился бежать в противоположном направлении.
Я снова следовал за Сэмми. Сэмми не знал покоя. Он постоянно был в движении, постоянно повторял: «понеслось, понеслось». Все вокруг него были очень сильно возбуж-дены. Возбуждение это сложно описать; то был какой-то запредельный восторг, даже не восторг, а скорее экстаз. От них буквально исходили волны энергии; нельзя было не чув-ствовать ее. Кто-то рядом сказал, что он счастлив. Он сказал, что он очень, очень счаст-лив, и что он не помнит, когда еще он был так счастлив, и я посмотрел на него вниматель-ней, чтобы запомнить и спросить потом, отчего он так счастлив и какое оно, это счастье. Странная мысль: некто, поучаствовав в уличной драке, сумел достичь того, что считается едва ли не главной ценностью человеческой жизни. Но я не сумел рассмотреть его, пото-му что потом, все еще бормоча себе под нос о своем счастье, он шагнул в темноту и исчез из моего поля зрения.
Вокруг происходило больше, чем я могу вспомнить, отовсюду шли характерные зву-ки — что-то билось и крушилось — и я так и не понял, откуда конкретно. В каждом на-правлении что-то происходило, а я уже потерял способность отделять одно от другого.
Мне запомнился мужчина с семьей. Перегруппировавшись, мы вновь перешли н