Илья СТОГОFF |
Камикадзе |
Предисловие автора 11 сентября 2001 года я протянул дрожащую, с грязными ногтями руку и включил телевизор. Каждые десять секунд "Боинги" на экране вырывали у Америки ее сердце и в пыли и пламени рушились башни нью-йоркского Торгового центра. Дежа вю? Незадолго до этого у меня родился сын. Глупо было бы не запить, и я запил. Запой получился не очень долгим... дней десять-двенадцать. Соображалось после него все равно туго. Тем не менее внятную мысль я сформулировал. Мысль сводилась к тому, что раз уж все центральные телеканалы решили экранизировать мой роман "Камикадзе", то неплохо было бы с них, с сук телеканальных, получить гонорар, потому что деньги кончились еще третьего дня, а копирайты на экранизацию никто ведь не отменял... ведь так? x x x Читать собственные юношеские романы - все равно что пытаться выдавить прыщик на собственной школьной фотографии. Ты вырос. Прыщик остался. Поздняк метаться. Роман "Камикадзе" - это именно ЮНОШЕСКИЙ роман. Если быть точным: вторая по счету книга, которую я умудрился дописать до конца. Никогда в жизни я не писал книг дольше, чем месяц. На роман, который вы держите в руках, у меня ушло три недели. Одна неделя в апреле (пять глав) и еще две - в июле (четырнадцать глав). Это было время, когда правильно поставить ударение в слове "дефолт" могли исключительно умники из политизированных фондов. Фамилия Путин тогда ничего не говорила даже им. В Петербурге "Камикадзе" продавался очень бойко. Добрался даже до первого места в книжном чарте - правда, не очень престижном. А вот критики его не заметили. Лично я видел всего две рецензии. Автор одной решил, что в романе я вывел его, и пообещал при встрече ткнуть в бок ножом. Автор второй утверждал, что "Илья Стогов" - это не реальный человек, а бренд, за которым скрывается таинственная писательская команда. Понятия не имею, откуда оба рецензента все это взяли. Момент расплаты с издателем совпал с августовским кризисом-98. Мимо денег я пролетел. Одновременно у меня начался жуткий геморрой в личной жизни. В общем, так себе было времечко. x x x Только ленивый не брался до сих пор порассуждать, что, мол, романы... это такая штука... иногда они СБЫВАЮТСЯ... иногда - как напишешь, так дальше и заживешь. Ничего, если я тоже скажу пару слов о том же самом? Когда я написал "Камикадзе", мне было двадцать семь. По инерции я все еще работал журналистом. Вернее, даже главным редактором одной газетенки. Часы на руке Господа дотикивали последние секунды ТОЙ моей жизни. В "Камикадзе" у героя есть возлюбленная. Каждую ночь того года голова описанной в "Камикадзе" девушки лежала на одной подушке с моей. Потом перестала лежать. Странно, до чего же все, что начало вдруг со мной твориться, было похоже на то, о чем я написал в этом романе. Обнаружив себя со вспоротыми венами в больнице... чувствуя, что НА САМОМ ДЕЛЕ схожу с ума... глядя, как жизнь моя расползается, словно сгнившая дыня... я сто раз подряд понимал, что книжки писать нужно было не про несчастную, блядь, любовь... а детские сказки... про ежиков и лисичек... причем чтобы в конце все они между собой переженились. Еще в "Камикадзе" есть герой, написавший документальную книгу про русских террористов. Я тоже написал такую. Моя называется "Революция сейчас!". Кое-где наши с ним книги совпадают дословно. Не упрекайте меня в плагиате. Упрекните лучше тех, кто реализовал сюжет "Камикадзе" 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне. А вообще - этот роман я взялся написать лишь ради тысячи-другой халявных долларов США. Кто мог подумать, что, бумерангом возвращаясь, книга столько времени будет бить меня по башке? Впрочем, сейчас все это в прошлом. Недавно я случайно встретил ТУ девушку на улице. Посмотрел на нее и поразился. Неужели из-за этой... чужой девицы... неужели из-за нее я каждый день умирал?.. каждую ночь, как Иов, стенал и плакал... хотя даже детям известно, что мачо - не плачут? x x x Честно сказать, мне не хотелось переиздавать "Камикадзе". Но... поймите меня правильно. Та самая тысяча-другая халявных долларов. Плюс почти решенный вопрос с продажей романа в Европу... а я человек жадный... вернее, бедный. Впрочем, это одно и то же. С каждой купленной вами книжки в мой карман капает копеечка. Разумеется, не в буквальном значении слова "копеечка". Если эти строки вы читаете, стоя в книжном магазине, - большая просьба: дойдите до кассы и купите роман. В конце концов, если он вам не понравится, найдите меня, мы потратим вырученные деньги вместе. На пару пива нам хватит, а если нет - я поговорю со своим издателем и он напечатает еще какую-нибудь мою старую книгу. Илья Стогоff, ноябрь 2001 ...Все ходили грязные, Оттого сделались похожие, А под дождем оказались разными, Большинство - чистые, хорошие... Александр Башлачев ...Объективная реальность - это бред, вызванный недостатком алкоголя в крови. Народная мудрость 23 сентября. Около полудня Дверь обменника хлопнула, и оттуда вышли сразу несколько человек. Даниил прищурился и пересчитал: четверо. Если до этого он нигде не сбился, значит, внутри не осталось никого, кроме охранника и молоденькой кассирши. Он выкинул недокуренную сигарету. Руки дрожали. С того места, где сидел Даниил, ему были видны лишь небольшой кусочек дома с дверью и два кота неподалеку. Коты сосредоточенно и молча делали секс. Люди, проходившие мимо Даниила, тоже были сосредоточенны и молчаливы. Широкоскулые лица. Плохая, нечистая кожа. Потерявшая определенный цвет одежда. Над дверью обменника висела табличка: "Банк Дорпетинвест. Обмен валюты". Закопченные кирпичные стены... годами не вывозившийся мусор... чуть дальше, за обменником, улица превращается в пустырь. На пустыре раскуроченной банкой лежал сожженный троллейбус. Ни единого дерева, ни намека на траву. Грязный асфальт, серый бетон, зияющие пустоты расписанных пульверизатором подворотен... Как вам место для пункта обмена валюты? Последние сорок минут Даниил сидел и по головам считал посетителей обменника. Вошло трое, вышел один... Вошла девушка, двое мужчин вышло... Пауза - еще один вышел... Вошло двое, никто не вышел... Остальные члены группы остались в машине. Им было тепло. Они слушали радио... В кармане дурацкой, на пару размеров больше, чем нужно, куртки у него лежала запасная обойма и сигареты. В эти бесформенные куртки им, перед выходом, велел нарядиться Густав. Он сказал, что в том виде, как они обычно ходят по улицам, идти на акцию - значит не прогулять на свободе и суток. Вчера он принес в их квартиру ворох этого тряпья и с утра напомнил, чтобы они не забыли переодеться. Они не забыли. За последние пять минут в дверь обменника зашли три человека - девушка и двое мужчин. А вышли двое - здоровенный парень, проторчавший внутри минут пятнадцать, и средних лет мужчина. И вот теперь вышли сразу четыре человека. Значит, внутри не осталось никого. Даниил поднялся со скамейки и условным жестом поправил вязаную шапочку. Улица была пуста. Припаркованный в стороне "Москвич" мигнул фарами. Из него выбрался Гребень. Тоже одетый в нелепую куртку. Гребень хлопнул дверцей, перешел дорогу и направился к обменнику. Машина начала разворачиваться. Еще раз - по возможности незаметно, но без особых шпионских ужимок - оглядевшись по сторонам, Даниил зашагал к дверям. Заткнутый за ремень "ТТ" больно врезался ниже ребер. Этот обменник они выбрали больше двух недель тому назад. Из всех, что они присмотрели, этот был самым удобным. Пустынная улица в новостройках. Ближайшее отделение милиции в двадцати минутах езды. А вот выручка - приличная. "Один из семи смертных грехов городского партизана - это неподготовленность, - сказал им Густав. - Подверженный этому греху думает, что враг глуп, и считает, будто экспроприация - это просто. А в результате он проваливает операцию, которая важна для нашего дела. Вы понимаете, о чем я?" Они ответили "понимаем" и принялись готовиться к тому, что должно было произойти сегодня. Сперва, несколько дней подряд, все четверо членов Боевой группы - Даниил, Лора, Гребень и Артем, - меняясь каждые два часа, наблюдали за обменником. Через несколько дней им было известно, во сколько приезжают инкассаторы и сколько их, инкассаторов. Когда в банке наплыв народа и когда там никого нет. Они знали даже, что дежуривший день через два толстомордый охранник вечерами провожает симпатичную кассиршу до дому. Решив, что информации достаточно, они перешли ко второй фазе. Вчера вечером, уехав на другой конец города, Лора и Гребень угнали каждый по автомобилю, которые затем в темпе и не особенно заботясь о правдоподобности перекрасили и перегнали поближе к обменнику. Густав лично осмотрел их оружие, приказал всем хорошенько выспаться и добираться до места поодиночке. - Дальше действуете сами. Все все помнят? Они все помнили. Перед самой дверью Даниил надвинул вязаную шапочку на глаза. Посетителей внутри не было. В углу на старом стуле развалясь сидел охранник. Тот самый, что вечерами провожал до дому кассиршу. Два дня назад, чтобы осмотреться на месте, Даниил, в обнимку с Лорой, заходил сюда поменять $20. В тот раз охранник сидел точно так же - привалясь всей спиной к спинке стула. Жирные ноги широко расставлены. Рука - лениво на кобуре. "С этим проблем не будет. Ведь правда?" - сказала тогда Лора. Гребень, похожий в своей куртке на мелкого жулика, уже пристроился возле окошка кассирши. Он как-то сосредоточенно рылся в бумажнике. То ли документы не мог найти... то ли так и не решил, сколько денег хочет поменять. В помещении было душно. Дверь в бронированную кабинку кассирши была приоткрыта. Краем глаза Даниил видел, как Гребень передвигает ногу в сторону дверной щели. Сейчас... вот сейчас... сейчас Лора вырубит им сигнализацию, и в дверях появится Артем... Даниил скользил ничего не видящими глазами по строчкам обменной таблицы. Зеленые цифры скакали в глазах, как взбесившиеся пони. Внутри, ниже диафрагмы, у него не было больше ничего... только мерзкая, парящая пустота. (го-спо-ди!) Он чувствовал, что не может даже нормально вздохнуть. Потом - у-у-у-пуххх... - хлопнула дверь. Еще до того, как она успела закрыться за спиной Артема, тело Даниила почти против его воли пришло в движение. Левая рука - вокруг шеи охранника. Правая - рывком внутрь куртки за пистолетом. Губы уже шипели сотню раз отрепетированную фразу насчет того, что, если парень вздумает шевельнуться, - он труп. Чтобы охранник не сомневался, Даниил громко передернул затвор. - Руки!.. Руки, с-с-сука, на колени положил!.. Чтобы я видел!.. Теперь на пол... Медленно. Рыпнешься - пиздец тебе... Охранник медленно, всей тушей, сполз на пол и лег лицом вниз. Даниил поставил колено ему на спину и потянул на себя воротник форменной рубахи. Второй рукой он вдавил дуло чуть ниже уха. - Лежишь?! Блядь! Я не слышу - лежишь?! Задохнувшийся охранник мотнул головой. Типа - да, лежу. Даниил расстегнул его кобуру и переложил пистолет к себе в карман куртки. (оружие городской партизан добывает себе сам. много этого оружия не бывает никогда.) Только после этого Даниил оторвался от охранника и поднял глаза. Артем перекрывал вход и низко, у самого брючного ремня, двумя руками держал автомат. Расплющенному, задохнувшемуся под коленом Даниила охраннику автомат был виден. Он даже не пытался шевелиться. Нависая над девицей-кассиром, Гребень орал: - Ключи от кассы!.. Быстро! Девица молча и внимательно смотрела ему в глаза. - Оглохла, сучка?! Ключи, я сказал! Девица продолжала молчать. Глаза ее открывались все шире... и шире... и шире... потом это стало казаться почти нереальным. Гребень коротко, без замаха, ударил ее по лицу. Девица, мелькнув на мгновение белым в разрезе юбки, с грохотом повалилась со стула. В бронированной кабинке было тесно. Гребень за волосы выволок ее на середину зала. Коленом, упертым в спину охранника, Даниил почувствовал, как тот напрягся. Даниил еще сильнее потянул на себя ворот его рубахи... еще на сантиметр вдавил пистолет ему в загривок. Гребень держал девицу за волосы. Дуло его пистолета упиралось ей чуть левее носа. - Считаю до трех, и твои мозги забрызгают все стены. С ноги девицы свалилась туфля. Даниил видел, что на большом пальце ноги у нее порваны колготки. Она запрокинула голову, стараясь как можно дальше отодвинуться от дула пистолета. Челюсть и руки дрожали, - Раз... Два... что ты там пищишь, а?! - Н-н-э-э... Н-нэ-э... Он-на н-не зак-к-крыт-та... - Кто не закрыта? Я не слышу! Кто, блядь, не закрыта, а? - К-к-касса... Н-н-не зак-крыта... Гребень выпустил ее волосы. Не ожидавшая этого девица гулко ударилась головой об пол. Гребень переложил "стечкин" в левую руку, вытащил из кармана большую сумку из нервущейся ткани и нырнул в кабинку. Из-за тяжелой двери его не было видно. Время тянулось мучительно. Даниил скрипел зубами и чувствовал, что непроизвольно все глубже вдавливает дуло пистолета в беззащитную шею охранника. Потом он подумал, что вот ведь она, сила тренировки: что бы ни происходило, никто из группы так и не назвал друг друга по имени. Похоже, Густав вбил в них это правило до уровня рефлекса. Больше он не успел подумать ничего. С улицы послышался звук... бибикнула машина. Все замерли. Даниил вопросительно посмотрел на Артема. Тот закатил глаза и прислушался. Сигнал повторился: длинный гудок и два коротких. - Это нам? - Твою мать! - Ну? Что там? - Ч-черт! - К нам? - Похоже на то... - Б-блядь! Много? - Тетка... Вроде одна... Даниил рванул на себя ворот рубашки охранника и заставил его подняться на колени. Наклонившись к самому лицу, он внятно проговорил: - Не вздумай шевелиться. Застрелю, на хуй! Парень был на грани обморока. Он даже не пытался шевелиться. Даниил слегка отпустил воротник. Парень судорожно втянул в себя воздух. Даниил видел, как на лице у него выступают капли тяжелого пота... сотни, тысячи капель. Повисшая тишина давила на уши. Артем, не шевелясь, смотрел, что происходит снаружи. Автомат он перекинул себе на плечо. Правой рукой он подал знак, чтобы никто не вздумал шуметь. - Точно! К нам! Заткнитесь все... Гребень за волосы оттащил кассиршу с середины зала. Она страдальчески скривила лицо. Словно насекомое, быстро-быстро заперебирала ногами. Гребень что-то шептал ей на ухо и придавливал голову к стене. Дуло пистолета он держал прямо у ее виска. За дверью послышались шаги. Даниил глотнул воздуха и почувствовал, что в животе опять муторно заворочалось. Неужели он действительно все это делает? Неужели все это действительно происходит? (нас всех поймают... нас поймают... иначе это никогда не кончится...) Артем густым басом проговорил: - Закрыт обменник, мамаша. Не работаем мы сегодня. Нет, не работаем... Тетка за дверью что-то у него спросила. Артем ответил, что кончились рубли. - Нет. Нет, мамаша, не знаю, когда будут... Щель в дверях он оставил совсем маленькую и целиком загораживал ее спиной. Даниил слышал прерывистое дыхание Гребня. - Ага... ага... заходите еще. Завтра? Ну, может, и завтра... И тут он совершил ошибку. Вместо того чтобы сперва закрыть дверь, Артем, не утерпев, бросил быстрый взгляд внутрь... а тетка, решив спросить что-то еще, сунула голову прямо в щель... в просвет между краем двери и плечом Артема. Даниил отчетливо увидел ее лицо... одутловатое лицо немолодой, помятой женщины... и на этом лице он прочел сперва хмурую озабоченность... потом непонимание... потом от вида парней с пистолетами, прикрывающимися как щитами охранником и кассиршей, у тетки отвалилась челюсть и округлились глаза. - Бери ее! - срываясь, крикнул Гребень, и Артем, вытянув руки вперед, бросился на тетку. Она отшатнулась. Артем успел схватить ее за серый плащ и потащил внутрь. Теткина сумочка упала, тетка хваталась за косяк... но Артем был выше ее на голову и вдвое шире в плечах. Он еще раз рванул ее на себя, и, перелетев через порог, тетка рухнула на пол. Теперь орали уже все. Тетка протягивала руки в сторону двери. Артем матерно рычал. Кассирша, выпав из реальности, на грани ультразвука голосила. - Заткни ей пасть! Быстрее! Спустя еще секунду: - Мочи ее! Носком тяжелого ботинка Артем, не целясь, пнул женщину в грудь и сдернул автомат с плеча. У женщины было некрасивое старое лицо... и некрасивые старые руки... этими руками она пыталась закрыться от пуль, вылетевших из автомата Артема. Дуло вздрогнуло всего несколько раз. Больше четырех одиночных выстрелов позволить он себе не мог. (мы не власть. не армия и не менты. городской партизан сам добывает себе боеприпасы. и добывать их приходится большим потом и кровью.) Тело женщины дернулось, съехало со ступенек, и больше она не шевелилась. Даниил прекрасно понимал, что это означало. Теперь они должны будут убить их всех. Гребень, отвернув лицо, чтобы не видеть, два раза выстрелил кассирше в голову. На стену брызнуло. Артем, стоя в дверях, орал: - Уходим! Быстро, быстро уходим! Ногой он придерживал дверь и, скалясь, будто у него свело лицо, смотрел на Даниила. Гребень уже бежал к выходу, на ходу заталкивая за пазуху сумку с деньгами. - Ну же! Ноги! Ноги! Перед глазами у Даниила плыли красные пятна. Он чувствовал ядовитый запах собственного пота. Он должен был выстрелить. Просто напрячь указательный палец правой руки... и сделать шаг в сторону... чтобы не испачкаться кровью... больше ничего. Он должен был выстрелить. Но он не выстрелил. - Писатель!.. Твою мать!.. Кончай его!.. Он все еще стоял и держал свой пистолет возле головы парня. Левой рукой он все еще душил охранника воротником. Тот даже не пытался пошевелиться. Артем в последний раз крикнул: "Ну?!" Даниил смотрел Артему в глаза. Он знал, чтоґ сейчас произойдет. Он вообще удивительно четко и ясно все понимал. Он чувствовал горячую мокрую кожу охранника под своей рукой. Тетка хотя бы пыталась защититься от выстрелов руками. Парень же просто стоял на коленях... и дышал. "О'кей..." - произнес Артем. Большим пальцем он сдвинул рычажок с отметки "одиночный выстрел" на "стрельбу очередью". Звякнув о стену, гильзы градом посыпались на пол. В воздухе поплыл кислый запах пороха. Только спустя секунду (секунду?) от рук до головы Даниила дошло ощущение того, какими тупыми толчками входят пули в упругое... жаркое тело охранника. Три... шесть... восемь пуль... потом он перестал считать. Артем все еще стоял в дверях. Он словно застыл в странном танцевальном па. Охранник, взбрыкнув ногами и дернув рукой, начал заваливаться. Прямо на Даниила. Даниил все так же ясно понимал, что происходит вокруг него, вот только сделать хоть малейшее движение... хотя бы шагнуть в сторону, хотя бы снять руку с шеи парня он был не в состоянии. Его ладонь все еще была засунута за воротник охранника. Когда тот навалился на него всей тяжестью своего мертвого... совсем мертвого тела, на ногах Даниил не удержался и рухнул на пол вместе с ним. Лежа на полу, он полной грудью вдохнул запах крови. Омерзительный запах крови уже умершего человека. x x x Машину вела Лора. Лицо у нее было равнодушное. Рывок переключения передач, резкий поворот руля. В окне мелькали обшарпанные стены домов. Через двадцать минут их "москвич" стоял в пустом и тесном дворе. Куртки они побросали в багажник. Гребень щелкнул зажигалкой. Дальше они ехали уже в другой машине. Еще через час, все вчетвером, они сидели на скамейке в скверике на другом конце города и прикуривали одну сигарету от другой. Говорить не хотелось. Вам бы хотелось? Потом Гребень сказал: - Пивка бы сейчас. Голос у него был усталый. Даниил курил и иногда смотрел на коричневую грязь у себя под ногтями... так себе... просто странного цвета грязь. - Не нахлобучивайся, Писатель. Даниил запрокинул голову. Взглянул на пустые, серые и скучные небеса. - Не переживай. С каждым бывает. Со мной тоже. Даниил молчал. - Деньги у нас... Может быть, теперь все получится... Как сказать-то? Типа того, что дело того стоило. И тогда Даниил поднялся со скамейки, отошел чуть в сторону, и его начало рвать прямо на пожухлую осеннюю траву. За год до этого. Весна-осень "„Всякий раз, когда я надеваю маску-пассамонтану, я ощущаю жар пролетарского сообщества. Результат меня не волнует, возможный риск не тревожит. Всякий акт разрушения и саботажа отзывается во мне как голос классовой общности. Я ощущаю лихорадочное возбуждение, как если бы ожидал встречи с любовницей!" Это слова идеолога левого радикализма Тони Негри. Неизвестно, испытывал ли такое „лихорадочное возбуждение" один из боевиков „Красных бригад", профессор литературы Энрико Фенци, когда принимал участие в нападении на банкира Карло Кастеллано. Фенци страстно желал всадить в него несколько пуль, и именно из-за этого акцию пришлось несколько раз переносить: Энрико постоянно простужался, температурил и не мог выйти из дому. Когда налет все-таки состоялся, профессор прострелил Кастеллано коленные чашечки („Пусть хромает так же, как эта буржуазная власть!"), и тот потом долго лечился в Советском Союзе, в клинике Елизарова. Банкиру не помогло ничто, он на всю жизнь остался калекой. А профессор на следующий после покушения день с азартом рассказывал студентам о гомосексуальных мотивах в поэзии Пьера Паоло Пазолини..." x x x С этого все и началось. Мазефака! С этих нескольких абзацев его собственной книги. Он помнил каждое слово на той странице. Свою первую в жизни книгу Даниил писал быстро и легко. По три больших главы в неделю. Почти без черновиков. Это было самое начало лета, которое в том году выдалось ранним и жарким. На Марсовом поле отцветала сирень. Каждое утро он просыпался от слепящего сквозь окно солнца, чувствовал запах плавящегося асфальта, целовал золотые волосы Полины... Потом она уходила на работу. Он залезал в душ, включал радио, садился за компьютер и выпивал несколько чашек горячего кофе. Очень пахучего. А затем несколько часов не отрываясь писал. Так хорошо ему не было еще никогда. Сперва Даниилу казалось, что пишет он научное исследование. Абсолютно серьезное - со ссылками на источники и библиографией на четырех языках. Немного странно выглядела тема ("Левый терроризм 1970-х годов. История и современность"), но это была уже головная боль рецензента. А получилось, что написал он чисто бестселлер. Палп-фикшн с красными, словно туфли у шлюх, знаменами... с кучей динамита, наркотиков и кровавых преступлений. Тираж разошелся за пять недель. Взмокший издатель оборвал телефон, зазывая Даниила продлить контракт. На такой поворот Даниил не рассчитывал. Кому, думал он, могут быть интересны все эти итальянские "Красные бригады", немецкие "R. A. F.", французские "Аксьон директ" и прочая публика, давно обосновавшаяся на тюремных нарах половины стран Европы? Но раз так вышло, отказываться от увеличившегося почти в четыре раза гонорара не стал. После допечатки первого тиража денег ему выплатили столько, что хватило почти на три месяца. Плюс осталось немного, чтобы покатать Полину на белом пароходике по Средиземному морю. Полина... Девушка, лучше которой никогда не будет в его жизни. Впрочем, ладно. Собирая материалы для книги, он беседовал с людьми... с разными людьми. В том числе с такими, с кем мало кому до него удавалось побеседовать. Чем собеседники занимаются сегодня, его не интересовало. Ему была важна психология человека, берущего в руки пакет с динамитом. Как житель скучных мегаполисов конца XX века, спрашивал он, может сознательно поставить себя вне общества? Что движет парнями, которые с головой окунаются в кровь и грязь классовой войны? И ладно бы хотелось парням денег... или, например, славы... это было бы понятно. Так нет - взорвав пару вокзалов и ограбив несколько банков, гибнут боевики безвестными и в нищете. И ради чего? Ради фраз, относиться к которым серьезно Даниил, как ни старался, не мог. Схема была проста. Он звонил, представлялся, просил о встрече, объяснял зачем. Функционеры чумазых партий и крошечных политических движений передавали друг другу слухи о парне, пишущем книгу про радикалов. Через некоторое время звонить стали уже ему. Таких партий в городе имелось больше дюжины. В каждой обязательно находился хоть один желающий попасть на страницы книги о суровых воинах революции. Даниил никому не отказывал, встречался со всеми, с кем было можно. Писалось ему легко. Он боялся отвлечься, не задумывался над тем, во что это выльется. Вылилось в то, что через пару недель после запуска дополнительного тиража ему позвонили. Дело было в конце июля. Звонок раздался рано. Что-то около одиннадцати утра. Предварительно уточнив, он ли тот самый писатель Даниил Сорокин, автор той самой знаменитой книги о террористах, мелодичный женский голос поинтересовался, не желает ли уважаемый писатель встретиться со специалистами из организации, ведающей у нас в стране антитеррористической деятельностью? Накануне вечером они с Полиной ходили в недавно обнаруженный ими ирландский кабачок. Очень симпатичный. Слушали "Cranberries", пили "Гиннес", пахнущий черным кофе... часам к двум ночи перешли с пива на виски. Теперь он стоял босиком и в одних трусах на кухне, прижимал ко лбу прохладный стакан с водой и не мог понять, чего от него хотят. Зато когда понял, даже обрадовался. Встретиться Даниил, разумеется, согласился. На следующее утро он отправился в громадное серое здание на Литейном. Разговор получился не совсем таким, как он его представлял... совсем не таким. Мужчина, сидевший в большом и хорошо обставленном кабинете с видом на Захарьевскую, улыбался во всю ширину мужественного рта и говорил негромким, хорошо поставленным голосом. Он представился майором Тыр-пыр-восемь-дыр и усадил Даниила в мягкое кресло. Вроде бы они собирались говорить о его, Майора, трудовых буднях... а то, что разговор съехал на личности тех, с кем Даниил общался, собирая материал для книги, произошло само... как-то само собой. Знает ли господин писатель, что при нынешнем, чего скрывать, весьма сложном положении дел в стране, возникновение у нас собственных преступных группировок, вроде печально известных "Красных бригад", перспектива вовсе не фантастическая? А знает ли он о том, что половина из тех, чьи интервью помещены в его книге (книге, кстати, очень интересной, захватывающей), являются социально опасными элементами и с часу на час будут выписаны ордера на их аресты? Книга у вас получилась замечательная, персонажей для нее вы подобрали с большим мастерством. Поверьте, я искренне рад вашей творческой удаче. Вам удалось то, что никому не удавалось до вас. Вы обнажили самое нутро такого мерзкого явления нашей жизни, как терроризм. И, я думаю, вы со мной согласитесь - останавливаться не следует. С этими социально опасными элементами должно быть покончено. Мы ведь, по большому счету, Даниил Владимирович, делаем с вами одно дело. Вы со своей стороны, мы - со своей. Ну и так далее. Организацию, которую представлял собеседник, интересовало политическое движение "Прямое действие". - Вы ведь некоторых людей знаете там лично? - Знаю. - В Петербурге у "Прямого действия" большая структура? - В Петербурге? Не очень большая. Я писал об этом в книге. Секрета из этого они не делают. - Не очень большая? - Внутри "Действия" есть несколько отделов. Кто-то занимается пропагандой, кто-то устраивает митинги, кто-то ведет работу среди рабочих... или среди студентов. Еще в "Прямом действии" есть законспирированное крыло, которое они называют "Боевой группой". - Да? - Террор - это работа именно Боевой группы. Это самостоятельная структура, действующая независимо от остального движения. Чтобы не подставлять легальные отделы "Действия", члены Группы постоянно подчеркивают, что их работа абсолютно автономна. Бюро определяет объекты террора, иногда помогает деньгами, публикует в партийной прессе сообщения о терактах. Остальное - целиком на усмотрении руководства группы. - То, что эти люди сами пошли с вами на контакт, это удача. До сих пор никому из наших людей это не удавалось. - Да? - А вот вам удалось. Майор внимательно посмотрел на Даниила. Даниил внимательно посмотрел на Майора. - Вы замечательно в этом разбираетесь! Может, и нам поможете разобраться? - Не знаю... а я смогу? В течение следующего получаса Даниил сидел и слушал, как затянутый в безликие пиджак и галстук Майор предлагает ему, модному писателю Даниилу Сорокину, карьеру секретного агента. - Я не предлагаю дать ответ сразу. Подумайте, взвесьте "за" и "против". Мы вас не торопим. Когда вы будете думать над моим предложением, не забудьте и о том, что эта работа обязательно будет оплачена. - Оплачена? - Почему нет? Я, конечно, понимаю, что основным мотивом для людей, соглашающихся работать с нами, является не стремление к материальным благам, а желание принести пользу стране... обществу... однако, раз мы об этом заговорили, хочу сказать, что работу своих сотрудников мы оплачиваем высоко. - "Высоко"? Это как? - "Высоко" - это "не низко". Вам с вашей рыженькой девушкой хватит, чтобы купить домик где-нибудь на теплых островах и несколько лет даже не думать о том, чем зарабатывать на хлеб. Упоминание о "рыженькой девушке" удивило Даниила. На размер вознаграждения он поначалу не обратил внимания. Откуда они знают о Полине? Вечером они сидели с Полиной в "Mad Dog". Она пила баккарди с грейпфрутовым соком. Он пил пиво "Миллер". Знаете? Пробку с бутылки там нужно сковыривать не открывашкой, а прямо пальцами. Он рассказывал ей об утреннем разговоре. - Интересно, они действительно могут заплатить тебе СТОЛЬКО денег? - О чем ты думаешь, поганка? - Было бы здорово уехать из этого мерзкого города... Он не знал, что ответить. Он просто пожал плечами. С прогулки по Средиземному морю они вернулись всего десять дней назад. У Полины до сих пор была загорелая кожа. Ее добела выгоревшие волосы еще не успели снова потемнеть. Загорелые девушки... что еще вставляет мужчин так, как их вставляют загорелые девушки?.. белая полоска на том месте, где должны быть трусы... а еще лучше - отсутствие белой полоски... и твои руки на коричневой коже... не только руки. В кафе играли "The Cure". Какой-то их допотопный альбом. Даниил смотрел в вырез ее платья. Меньше всего он в тот момент думал о том, сколько отечественные спецслужбы могут заплатить ему за работу. Когда пришло время давать собеседнику из здания на Литейном ответ, он просто согласился. Майор пожал ему руку. У него были серые глаза и крепкое рукопожатие. Потом Даниил вышел из гранитного подъезда. Он подумал, что вот и стал он почти таким же, как герой его собственной книги, профессор литературы Энрико Фенци, вечерами откладывавший в сторону томик стихов и бравший в руки пистолет... На самом деле момент для зигзага судьбы был подходящим. Во-первых, деньги, полученные за книгу, подходили к концу. А ежевечерне трескать миног в модных клубах и, не задумываясь, угощать Полину любимыми сортами джина оказалось приятно. Еще полгода назад о такой жизни он не мог и мечтать. Но ведь к хорошему привыкаешь быстро, не правда ли? А во-вторых... С момента выхода его первой книги прошло достаточно времени, чтобы задуматься: а что дальше? В модного писателя он превратился быстро. Теперь, по доходившим слухам, читающая публика с нетерпением ожидала, чем на этот раз порадует ее Даниил Сорокин. Чем в таких случаях положено радовать публику, он не представлял. Так что предложение спецслужбистов подвернулось кстати. Он уже видел, как из типографии приходит его ВТОРАЯ книга. Такая же модная... еще более модная, чем первая. На этот раз написанная совершенно с другой точки зрения. "Как я был секретным агентом". Чем не находка? Сперва новый род занятий ему даже нравился. Он ходил на собрания "Прямого действия", слушал "Dead Kennedies" и Тома Уэйтса, принимал участие в митингах и пикетах, пытался выйти на членов Боевой группы. Вечерами он рассказывал Полине о том, чем занимался днем. Она, блестя зубами, смеялась. Он пихал ее локтем, гневно сдвигал брови: "Шпионов не уважаешь?" - а потом смеялся над этими историями вместе с ней, и иногда они обнаруживали себя уже в постели, и тогда... Впрочем, не об этом речь. О новых знакомых Даниил аккуратно сообщал Майору. Большого интереса к ним тот не проявлял. Майор хотел от Даниила не сведений о том, где и когда состоится очередной пикет. Ему нужна была голова руководителя Боевой группы. Человека по имени Густав. Ни настоящая фамилия, ни приметы данного персонажа известны Майору не были. Зато известно ему было, что боевики "Прямого действия" были собраны вместе и вооружены именно Густавом. Что он направлял их удары - всегда точные и неожиданные. Что без него Боевая группа не просуществовала бы и дня. "Хорошо бы навести справки об этом Густаве у ваших новых знакомых", - сказал он как-то, а Даниил подумал, что если ему действительно удастся выйти на самого руководителя Боевой группы, то книга, которую он об этом напишет, станет не просто бестселлером, а абсолютным хитом десятилетия. В конце октября Даниил вместе с несколькими новыми товарищами собрался посетить "Dostoevsky-Club". В тот вечер там выступала группа с названием... точно не помню, но похоже на "Смерть бразильца". К открытию они опоздали. Едва не грохнувшись несколько раз в темноте, Даниил отыскал свободный столик, и они уселись. Группа оказалась так себе, и все приналегли на алкоголь. Минут через двадцать стало понятно, что группа не в состоянии извлечь из гитар ничего, кроме тоскливого скрежета. - Может, еще куда пойдем? Пойти решено было в "Бронкс". Длинноволосый парень с плохими зубами, по кличке Брюква, уверял, что в "Бронксе" сегодня конкурс любительского стриптиза: "Любительский - это значит, что раздеваться будут простые тетки из зала". Из "Dostoevsky" до "Бронкса" идти было минут пятнадцать. Они решили прогуляться пешком. - Я, между прочим, еще когда на первом курсе учился, разработал целую классификацию поп... - Классификацию чего? - Поп. Женских задниц. - И как ты... в смысле классифицировал? - Это ведь только кажется, что они все одинаковые, а если присмотреться... Одно дело - это, скажем, "попа-груша". И совсем другое - "попа-слива". Ты понимаешь? Это совершенно различные виды поп! А еще есть большая группа "попа-гладильная доска", но такие попы я не люблю. Стриптиз в "Бронксе" оказался ничуть не забавнее "достоевского" панк-рока. На сцену из зала тоскливой вереницей выбирались крепконогие и широколицые претендентки. Некоторые снимали бюстгальтеры. Снять трусы не отважился никто. Брюква сказал, что от черного кружевного белья его всегда тошнило. Они перебрались в один из боковых зальчиков. Проектируя заведение, хозяева "Бронкса" имели в виду что-то брутально-кинематографическое. Со множеством металлических деталей, кирпичными стенами и полуголыми официантками. Затея не удалась. Из модного клуба "Бронкс" быстро превратился в пивнушку. Зато алкоголь в "Бронксе" был недорогим - меньше $0, 5 за кружку. Уже через полчаса один из партийцев отправился в комнату, где переодевались стриптизерки, с целью объяснить им насчет теории сексуальной революции Вильгельма Райха. Судя по их визгу и по тому, как заметались охранники, в тот вечер девушки так и не познакомились ни с одной из теорий Вильгельма Райха. Неподалеку сидела одинокая и трезвая девушка. Брюква попробовал к ней подсесть. - Как вас зовут? - Все только на коммерческой основе! - Редкое имя! Наверное, не русское? Девушка встала, забрала сигареты и ушла. Брюква грустно смотрел на ее попу-грушу. Даниил выковырял из пачки новую сигарету, прикурил, наклонился к самому его уху и поинтересовался, не знаком ли тот с Густавом? - С Густавом? Знаком. Кто ж с ним не знаком? Ты чего, решил в террор податься? Протрезвел Даниил моментально. - Почему в террор? - Так Густав же боевик. Он у нас в "Действии" террором заведует. Слышал, как в Москве газораспределительную станцию заминировали? Очень серьезный парень. Даниил не мог поверить. Неужели вот так, запросто, в перерыве между двумя "Балтиками-номер-семь", можно взять и выдать страшную партийную тайну? А как же конспирация? Его и раньше удивляло отношение приятелей к подобным вещам. Как-то раз Брюква кивнул в сторону длинноволосого угреватого типа, забредшего на собрание "Действия": - Знаешь, кто это? Даниил не знал. - Это Вишняков. В Питере он гасится от пензенских ментов. Неужели не слышал? О нем даже по телеку говорили. Вишняков у себя в Пензе одному пареньку уши ножом отрезал. Тот на фээсбэшников работал... ну, Вишняк и... Как при таком отношении к конспирации весь личный состав петербургского отделения "Прямого действия" до сих пор не обосновался на тюремных нарах, было для Даниила загадкой. Он посмотрел по сторонам. Посетителям "Бронкса" не было дела до их разговора. Он сказал, что да, он, Данила Сорокин, действительно хотел бы работать в терроре. Чувствовал он себя при этом, как мальчишка, просящий принять его в дворовую футбольную команду. Брюква воспринимал подобные разговоры на полном серьезе. Он отодвинул бокал с пивом и постарался придать лицу трагическое выражение. Почувствовав себя увереннее, Даниил ввернул пару фраз насчет "софт-тоталитаризма нынешней Системы" и "необходимости врываться в сознание масс посредством динамита". За время, пока писал книгу, он выслушал и прочел огромное количество таких фраз. Брюква смотрел на него с уважением и обещал посодействовать. Чем закончился вечерок в "Бронксе", вспомнить Даниил потом не мог. Мало ли их было, таких вечерков? В начале ноября произошло то, ради чего вся эта история и затевалась. Брюква отвел его в сторонку и, плюясь на новый Даниилов свитер "Polo", зашипел: - Помнишь, ты меня о Густаве спрашивал? - Ну? - Мы с ним встречались. Он спрашивал, не появились ли у нас в отделении люди, готовые на серьезные дела. - А ты? - Я рассказал ему про тебя. Сказал, что ты хочешь с ним работать. - А он? - Он спросил, серьезный ли ты парень. - А ты? - Я сказал, что ты нормальный. - А я нормальный? - Говорят, в Москве кого-то из его парней прямо с "калашниковым" в сумке взяли. Пришлось работу всего отделения сворачивать. Теперь ему нужны люди. Так что он тебе позвонит, жди. Тем же вечером Даниил снова сидел в мягком кожаном кресле, смотрел сквозь большие окна на безлюдную Захарьевскую и в подробностях пересказывал свой разговор с Брюквой. Выслушав его, Майор хищно улыбнулся. - Мы сегодня же поставим ваш телефон на прослушивание. Когда он вам, Даниил Владимирович, позвонит, постарайтесь подольше продержать его на связи. Если получится, арестуем его прямо у аппарата. На всякий случай, если он будет предлагать вам встретиться, не отказывайтесь. Премию, о которой мы договаривались, вы сможете получить сразу же после ареста. Даниил вышел из здания и подумал, что, если неуловимого Густава арестуют в тот момент, когда он будет ему звонить... или, еще лучше, придет на встречу... члены Боевой группы непременно заподозрят... заподозрят его, Даниила Сорокина... и тогда они... Что они сделают... как далеко смогут пойти... он старался не думать об этом. Он зарывался лицом в золотистые волосы Полины, до изнеможения целовал ее роскошное, упругое тело. Перед тем как уснуть, они, лежа в кровати, слушали радио. Она доедала мороженое. Он прямо из горлышка пил вкусное красное вино. Той ночью ему приснился их с Полиной дом, стоящий на берегу теплого моря, и в окно этого дома, сжимая в зубах нож, лез длинноволосый угреватый парень родом из Пензы... Прежде чем Густав позвонил, прошло почти две недели. Первоначальное, до дрожи в диафрагме, напряжение прошло. Даниил начал понемногу верить, что Густав не позвонит. Но он позвонил. - Господин Сорокин? - Да, это я. - Я читал вашу книгу. Наверное, это лучшая книга о революции, какую я держал в руках. Они разговаривали недолго. Положив трубку, Даниил не смог понять, хватило ли спецслужбистам времени засечь, откуда звонили. Он положил трубку и только после этого почувствовал, что ему нечем дышать... почувствовал, как дрожат его руки. Это был последний день, который он провел как обычно. С тех пор как раздался звонок, жизнь его пошла совершенно иначе. 24 сентября. Раннее утро - Ну давай, Лора... - Отстань. - Ну, Лорка... - Говорю - отстань. - Давай-давай, не ломайся... - У тебя совесть есть? К похмельному человеку с такими вещами лезть... - Я сказал, не капризничай... - Гребень, ты идиот... - Тебе сложно?.. - А если меня прямо на тебя вырвет? Короткое шебуршение. Пара всхлипов. Минутная пауза... снова сопение и скрип пружин кровати. - Убери свою кретинскую руку... И не надо так глубоко. Еще одна пауза. - Да говорю же тебе - не надо... Я сама... Даниил открыл глаза, послушал звуки из соседней комнаты и снова закрыл. Несколько минут лежал не шевелясь, пытаясь понять свое состояние. Вроде бы ничего нового. Ноющий пульс в затылке, чужой, не умещающийся во рту язык, пустота ниже диафрагмы. Смущала лишь саднящая боль в правой руке. Он вытащил руку из-под одеяла, разлепил глаза и рассмотрел ее. Рука как рука... грязные, с траурными ободками, пальцы. Костяшки были разбиты, и на них запеклась черная кровь. Кому это я вчера? Ах да... - Давай... давай, милая... моя дев... моя де-евочка... Даниил поворочался, стараясь глубже зарыться под одеяло. Зажмуриться бы, вжаться лицом в серую от грязи наволочку и пролежать до обеда. Он свесил ноги, почувствовал холодное прикосновение линолеума. Первое, на что он каждое утро натыкался взглядом, был висевший на стене портрет Гребня. Портрет нарисовала Лора. Лица на нем было почти не разобрать. Зато выделялся здоровенный, изображенный в анатомических подробностях член. На стуле под портретом грудой была навалена одежда: палестинский платок и футболка Гребня вперемешку с окаменелыми носками Артема и нижним бельем Лоры. Похоже, вчера парни начали раздевать ее, даже не доведя до кровати. Чем склонять неизвестно к чему, лучше бы заставили девушку постельное белье постирать. Ежась от холода, он выудил из кучи свой "Левайс", вжикнул зиппером, протянув руку, включил радио и пошлепал в туалет. За дверью туалета рычал Артем. Даниил подергал ручку и подождал. Артем задыхался, сипел и отплевывался. - Долго ты там? Новый фейерверк звуков. Даниил плюнул и пошел в ванную. Из потемневшего зеркала на него глядело смутно знакомое лицо. За время, пока он, склонившись над раковиной, тер зубы старой, почти лысой щеткой, по облупившейся стене успела пробежать, наверное, дюжина тараканов. Тараканов в квартире было много. Однажды он проснулся оттого, что мерзкая тварь ползла прямо по его волосам... Даниил жил в этой квартире уже почти три месяца. Вообще данный притон был найден Густавом как раз на такой случай, как сейчас, - когда вся группа должна быть под рукой. Недавно он сказал, что намечается большая акция и в ближайшие две недели все они будут жить вместе. Режим конспирации - максимальный. Из дому выходить как можно реже. Никаких магнитофонов и телевизора: не хватало, чтобы соседи вызвали ментов. Помните: здесь, в квартире, почти все запасы нашего оружия и боеприпасов, это понятно? Даниилу Густав разрешил жить на конспиративной квартире постоянно: "Раз уж у тебя так вышло, то живи. Заодно и порядок тут будешь поддерживать". Даниил вытер руки, еще раз полюбовался на свое отражение (покрасневшие глаза, свалявшиеся, нечесаные волосы, щетина, клочками разбросанная по щекам) и вышел из ванной. - Привет, - буркнул он, заходя на кухню. Лора кивнула. - А где Гребень? - Зарядку пошел делать, идиот. Ты же знаешь - пятьдесят отжиманий и ледяной душ. Даниил оглядел стол. Пепельницы и грязные тарелки напоминали поле боя. Наших били по всем фронтам. Пустых бутылок набралось столько, что вместо следующей экспроприации их можно будет просто сдать. Даниил открыл форточку. Уже какой день по утрам у него болел зуб - пятый верхний справа. Денег вылечить зуб все равно не было. Даниил старался не обращать внимания. Зуб ныл омерзительно. - Еды не осталось? - Тебе чего? Шашлык по-карски? Осетрину бешамель? - Вообще ничего? - Пива вон стоит две бутылки. - Хм, действительно пиво... Как это мы вчера не допили? Протискиваясь на кухню, Артем просипел: - Сосьялисьм о муэрте. - Муэрте, муэрте. На кой хрен нам сосьялисьм? Такой, как сейчас, он особенно напоминал толстого, глупого ребенка. Оглядев Артема, Лора сжалилась и спросила, не налить ли ему пива? - Какое пиво - посмотри на меня... С утра вышел водички попить - блевал час, наверное, без перерыва. - Это все последняя бутылочка твоя вчерашняя. Кто громче всех орал: "Еще одну! Переходим, блядь, на вино!" Сколько можно? Третий день творения! - В смысле? - В смысле, что третий день подряд в тварей превращаетесь! Еще раз устроите то, что вы устроили ночью, - нажалуюсь на вас Густаву. - А что мы устроили? - Ты лучше у Лоры спроси, что вы с Гребнем вчера устроили! Спермой всю квартиру провоняли! Раскрасневшийся и мокрый, из ванной появился Гребень. - Здорово, парни!.. Артем!.. бразер!.. ты, как бы, живой, что ли?.. а я думал, ты сдох уже на хуй... на радость, как бы, мировой буржуазии! Гребень скакал по-боксерски вокруг Артема, а тот морщился и защищался негнущимися руками. Из комнаты слышались звуки попсовенькой песенки. Звуки казались знакомыми. Даниил хотел сказать Гребню что-нибудь остроумное и жизнерадостное. Остроґта умерла, не родившись. Как это обычно бывает с похмелья, ты просыпаешься и обнаруживаешь, что связь между мыслью и словом разрушена. Открываешь рот и понимаешь, что понятия не имеешь, чем закончится фраза, которую ты произносишь. - Люблю похмелье. Вы, как бы, дураки, ни хрена не понимаете в настоящем удовольствии. Я, может, и пью-то только ради этого состояния. Открываешь, как бы, глаза, и - wow! - мир не узнать... - А я с похмелья мясо люблю. Грузинское. Хинкали там или аджапсандали. Или лобио... - Лобио - это не мясо, это такие бобы... Нарезав салат, Гребень пристроился к столу и принялся, сочно хрустя, завтракать. Остальные сидели и молча на него смотрели. Потом Даниил все-таки сформулировал связную мысль: - Гребень, ты скотина. Ешь как все - пельмени и макароны. Хватит травить душу своими фруктовыми салатами. - С чего это мне есть пельмени и макароны? - Пельмени и макароны - это еда бедных. - Еда бедных - это, как бы, хлеб без масла. - Ешь хлеб без масла. - От мучного толстеют. "Ха!" - только и сказала Лора. Сама она ела все подряд, причем с утра до вечера. И при этом даже не думала толстеть. Оставалась узкобедрой, узкоплечей, почти безгрудой девочкой-тинейджером. Вот только губы всегда немного припухшие... словно усталые. Иногда, глядя на Лору, Даниил сравнивал ее с Полиной. С роскошной, ухоженной Полиной, которая любила свое тело... которая только на косметику, парикмахерскую, стоматолога, нижнее белье и противозачаточные "пилз" тратила в месяц больше $300. Лора с ее короткой, почти под ноль стрижкой и вечно исцарапанными руками была другой. Из тех, переспав с кем, ты просто застегиваешь пуговицы на джинсах и думаешь, что именно сейчас было бы недурно покурить. Даниил скосил на нее глаза и вспомнил, как Гребень рассказывал, что утренний секс здорово снимает похмелье. Он привстал с табуретки и взял со стола бутылку пива. На ощупь бутылка была теплая и липкая. Он отковырнул пробку, и из горлышка выполз язычок тягучей пены. Даниил почувствовал, как к царящим в квартире запахам (дешевых сигарет, грязного белья, пота плохо питающихся людей) примешался мерзкий запах дрожжей. - Ты, Лорка, помнишь, как мы вчера за этим последним пивом в магазин гоняли? - Вы, как бы, вчера еще и из дому выходили? Густав узнает - убьет! - Убрать бы тут... В смысле, к приходу Густава. - Во сколько он обещал прийти? - Кто ж его знает? Сказал, в первой половине. - Время не сказал? - Шутишь? Он же никогда не говорит. Конспирируется, блядь... Все посмотрели на стол. На горы грязной посуды. На липкие бутылки, полные мокрых окурков. На разбросанные всюду почерневшие остатки еды и ярко-вишневое пятно от чего-то пролитого посредине стола... По линолеуму цвета уличной грязи с видом первопроходцев изредка пробегали тараканы. Гребень выбрался из-за стола, поставил тарелку в раковину и положил ладонь Лоре на плечо. - Товарищч, я уполномочен, как бы, донести до тебя задание партии. Тебе выпала высокая честь, товарищч. Ты должна будешь все здесь вымыть, убрать и до блеска надраить. Чтобы лидер нашей, как бы, группы остался доволен. Ты все поняла, товарищч? Он заглянул Лоре в лицо и улыбнулся. - Сука ты, Гребень. Мог бы и помочь. - Я не могу. Я повел, как бы, Жирного на балкон, проветривать. А то он нам сейчас всю кухню заблюет. Ты ж не хочешь, чтобы Жирный заблевал нам всю кухню? Они ушли на балкон. Даниил выискал себе еще один окурок и с ногами забрался на табуретку. Лора состроила мину и начала понемногу складывать грязную посуду со стола в раковину. Он пускал кольца и смотрел, как она двигается. Ногам было холодно, а справа за ухом противно бился пульс, но Даниил только затягивался... и смотрел. У нее была длинная, красивая шея и зеленые глаза, а на предплечье была вытатуирована маленькая ящерица с желтым хвостом. (убери свою кретинскую руку... и не надо так глубоко... я сама.) Вообще говоря, Лора считалась девушкой Густава. Великого и Ужасного, Неуловимого и Всезнающего Густава, приезда которого они ждали сегодня утром. Правда... как бы поточнее? Тут имелся нюанс. Даниил прекрасно помнил, что, когда в прошлом году Группе срочно понадобились деньги на выпуск листовок, а экспроприацию Густав решил не проводить, дело кончилось тем, что они две недели подряд по очереди водили Лору на вокзалы. Где по сходной цене продавали ее подвыпившим приезжим. На эти деньги они потом издали целую кучу отличных, забойных листовок и газет. Боґльшая часть из них до сих пор лежала в дальней комнате под кроватью... Лора составила всю посуду в раковину и поддернула рукава футболки. Он посмотрел на ее губы. Губы у нее были красивые. (не надо так глубоко... я сама.) Футболка с изображением бандитских рыл незнакомой рок-банды. Угловатые плечи подростка. Полоска белого тела между футболкой и джинсами. - Лора... - сказал Даниил, чувствуя, как садится его голос. Она перевела взгляд с раковины на него. - Лора... иди сюда... - В смысле? - Ну иди... - О не-ет!.. Ты-то хоть не лезь. - Ну Лорка... Ну... Ну иди сюда... - Вы что все, взбесились? - Кто "все"? Он встал, приобнял ее за талию и подтянул к себе. Она не сопротивлялась. Она просто смотрела на него усталым взглядом зеленых глаз. - Ну давай... - Чего "давай"? Чего все время "давай"? - Давай, не ломайся... - Почему с этим с утра-то лезть нужно, я не понимаю? - Лора, пожалуйста!.. А поговорим мы потом... - Слушай, Писатель, у тебя совесть есть? Думаешь, у тебя одного похмелье? - Давай поговорим потом! Садись! - У меня башка взорвется сейчас!.. Окончательно переставая понимать, что несет, Даниил продолжал говорить: - Я быстро... вот увидишь - я быстро... ну давай... ну ПО-ЖА-ЛУЙ-СТА!!! "Ох, блядь..." - выдохнула она, садясь на корточки и расстегивая молнию у него на джинсах. В раковине шумела вода, в комнате надрывалось радио, а на столе, в куче мусора, лежала чумазая тряпка. Она умела делать... то, что делала... она умела это так, что мужчин скручивало в узел. Она вставала с колен и равнодушным жестом вытирала губы, а мужчины долго не могли отдышаться и, поднося зажигалку к сигарете, чувствовали, как дрожит огонек. Но было что-то оскорбительное в покорности, с которой она соглашалась на то, чего хотели от нее мужчины. Губы у нее были теплые и мягкие... и вся она была очень теплой и очень мягкой. Она делала все, что бы он ни пожелал... даже то, что невозможно сделать. Он руками прижимал ее голову, а она не сопротивлялась. Она была лишь продолжением его воли, но с каждой минутой Даниил все отчетливее ощущал запах теплого, несвежего пива и собственной давно не стиранной футболки... все меньше понимал, зачем ему это нужно. Он чувствовал, как издалека... из-за спины... на него накатывает острое, как приступ, удовольствие, как в затылок впиваются сотни тысяч крошечных коготков, как тело опять перестает ему принадлежать. Она не прекращала двигаться ни на секунду. Он запрокинул голову, задохнулся... и именно в этот момент дверь на кухню открылась и в дверях появился Густав. В раковине по-прежнему шумела вода. За окном по небу плыли грязные облака. "Кхм", - судорожно выдохнул Даниил, чувствуя, как пляшут перед глазами красные чертики восторга. На Густаве, как обычно, был черный плащ. Смотрел он все так же - будто брезгливо разглядывал что-то за спиной собеседника. Даниил осторожно убрал ладони с затылка Лоры. Она поднялась с колен. - Здравствуй, Густав. - Здравствуй, Лора. Здравствуй, Данила. - Доброе утро, - проговорил Даниил. Голос его поднялся до совершенно кретинского фальцета. Лора выключила все еще бьющую в раковину воду и, покопавшись в пепельнице, выудила оттуда совсем маленький окурочек. Ощущения возвращались по одному. Неожиданно он почувствовал, что просто помирает от жажды. Секунды тянулись как резиновые. Густав стоял в дверях. Лора курила. Даниилу хотелось одного: зажмуриться и умереть. Ровным, ничего не выражающим голосом Густав наконец проговорил: - Если вы помните, мы собирались сегодня провести совещание вашей группы. Через десять минут я хотел бы, чтобы вы были полностью готовы. После этого он аккуратно закрыл за собой дверь. 24 сентября. Утро Они впятером сидели в большой комнате вокруг стола. Радио было выключено. В комнате висела непривычная, нервирующая тишина. - Сколько вы вчера взяли денег? - Четырнадцать тысяч шестьсот двадцать. Это если все пересчитать на доллары. - Меньше пятнадцати... Что-то немного... - Больше не было. - Если каждый раз, когда понадобятся деньги, вы будете оставлять после себя по три трупа, то на свободе долго не прогуляете. На вчерашнюю пьянку вы из этих денег чего-нибудь брали? Наверное, их вчерашняя суета смешила его. Насколько знал Даниил, за самим Густавом таких экспроприаций было не меньше дюжины. Да и самый первый автомат появился в арсенале "Прямого действия" именно благодаря ему. Чтобы добыть его, Густав ночью, один, подобрался к складу Богом забытой воинской части, ладонью зажал рот часовому и, не торопясь, воткнул тридцатисантиметровый охотничий нож ему в грудь. Несколько раз подряд. После чего аккуратно оттащил тело подальше от ворот склада и, уходя, не забыл вытащить из подсумка запасной рожок. (оружие и боеприпасы городской партизан добывает себе сам.) Впрочем, может быть, все происходило и не так. О Густаве в Движении ходило множество страшных и малоправдоподобных легенд. В любом случае, этот автомат появился в те времена, когда никого из них в Боевой группе еще не было. - Ладно. Насколько я знаю, у ментов никаких зацепок пока не появилось. Переходим к обсуждению планов? - Давай перейдем. - Несколько дней назад прошло расширенное заседание Бюро "Прямого действия". Это заседание мы планировали провести давно. Дело в том, что последние год-два мы не идем вперед... а значит, оказываемся отброшенными назад. Обсуждение вышло бурным. Единогласного решения принято не было. Но в любом случае теперь наша работа будет строиться немного иначе. Прежде всего это касается вашей группы. Лора скучала. Сизый с похмелья Артем внимательно слушал. Гребень перебирал на столе пробки от бутылок. Даниил же краснел ушами и не мог думать ни о чем, кроме того, что произошло на кухне. - Не мне вам объяснять, какова технология государственного переворота. Всем известно, что на первом этапе должна появиться организация: несколько десятков крепких парней. На втором этапе начинается партстроительство. Организация растет по всей стране. Члены движения готовятся к тому, чтобы, когда наступит час "Зет", заменить органы нынешнего режима на местах. На третьем этапе триста членов движения захватывают Кремль, еще триста - какую-нибудь задроченную воинскую часть, а остальные, сколько есть, из гранатометов обстреливают иностранные посольства, министерства, телестудии и редакции крупнейших газет. В стране хаос и неразбериха. Для спасения нации движение вводит в столицу свои танки и объявляет военное положение. Люди на местах берут власть в свои руки. Все! Через двадцать четыре часа телевидение транслирует расстрелы прямо у Кремлевской стены, банки национализированы, вместо ментовского беспредела на улицах патрули из улыбчивых комиссаров в кожаных плащах. Правильно? - Правильно. - Несмотря на то что схема правильная, сотни раз опробованная, сегодня она не работает. Восемьдесят лет назад она работала у большевиков. Сорок лет назад - у Че Гевары на Кубе. А у нас сегодня - не работает. Он вздохнул и продолжал: - Чтобы провести нормальный государственный переворот, необходим железный кулак. Нужны замаскированные под видом профсоюзов или общественных организаций ячейки на предприятиях и люди, симпатизирующие нашей идее, в органах власти. Нужны, в конце концов, отряды, готовые по первому сигналу развернуть по стране партизанскую войну... А что мы имеем? Ячейки движения в восьми субъектах Федерации. В каждой состоит по двадцать-тридцать ребят. В основном студенты. Пока это все. Чтобы собрать вашу группу, я потратил полгода. Полгода, чтобы собрать группу из четырех человек! - Я не согласен, - сказал Артем. - Я не думаю, что нам нужно много людей. Я думаю, нужен небольшой толчок. Дальше пойдет само. - Серьезно? Как ты представляешь этот "небольшой толчок"? В августе уже прошли выступления шахтеров. Люди ложились на рельсы, били омоновцев и хотели линчевать официальных профсоюзников. Чем кончилось? Шахтерам подкинули денег, объяснили, что сложности у них временные, что правительство помнит о них, и все, как бараны, разошлись... Две недели назад в Екатеринбурге выступили студенты. Они перевернули ментовские автобусы, подожгли два магазина, перебили витрины по всей главной улице... а потом перед ними выступил мэр, и все опять успокоились. Почему? Артем кусал губы и молчал. - Представь, что завтра на Красную площадь выбегает толпа каких-нибудь голодных горняков... или рыбаков... или кого там еще. Людям нечем кормить детей! Они берутся за ломы и булыжники! Круша все на своем пути, они начинают штурмовать ГУМ и Мавзолей! Чем это кончится? Артем по-прежнему кусал губы. - Я скажу, чем это кончится - Кровавым воскресеньем, вот чем! Когда толпа вырывается на площадь - это просто несколько тысяч злых и голодных парней. Чтобы толпа стала революционной армией, ей необходимы главари. С четким пониманием цели. Сегодня имеются все условия для того, чтобы в стране все началось всерьез. Но для этого нужно, чтобы люди нам доверяли. Чтобы, выходя на улицы, они знали: на свете есть сила, способная привести их к победе. Пока мы не способны возглавить общенациональную партизанскую войну. Гребень, слушавший до этого молча, поднял голову: - Извини, Густав, что я, как бы, вмешиваюсь, но... На хрена нам эта общенациональная революция? Нет, то есть в принципе я, как бы, согласен: революция - это супер. Вот только ждать мы ее будем еще пару тысяч лет. Он вздохнул и откинулся на спинку стула. - Я в прошлом году ездил в Ижевск, договаривался с оружейниками насчет охотничьего карабина. Помните? В этом Ижевске я, как бы, с парнем, который стволы с завода проносит, разговорился. Так он целый час ныл насчет того, что зарплату уже полгода не платят. Ему - оружейнику! Элитному, как бы, специалисту! Я ему говорю: "Что ты ноешь? Через твои, как бы, руки в день тонна оружия проходит! Не дали зарплату пятого числа - шестого бери ствол и забирай все деньги, сколько найдешь в кассе!" Знаете, что он ответил? Я, говорит, не могу. Мне, говорит, до пенсии всего, как бы, семь лет осталось. А пенсию пока регулярно платят. Блядь! Проблема не в партстроительстве. Проблема в людях. Власть не выпрашивают. Ее просто забирают. - Кто возражает? Может, расскажешь, КАК ее забирают? - Взрывать нужно! Беспощадно и каждый день. Директор завода, на котором парни с голоду дохнут, коттеджик себе построил? Созвали Бюро, приговорили его и - вместе с коттеджиком - как бы, на хер! Банкир с мужиков деньги под какие-нибудь облигации собрал и за границу намылился? Вместе с самолетом - к едрене-фене! Орел из министерства новый закончик придумал, чтобы народ вообще с голоду коней двинул? Пусть, как бы, знает: жить ему осталось часа четыре. Если повезет - четыре с половиной! - И что? - Чего "что"? - Что будет после того, как ты перебьешь этих милых парней? - Будет то, что народ, как бы, увидит... как сказать?.. что наша группа - люди с понятием... поверит нам и, типа того, как один... - Как народ о нас узнает? - Ну как? Узнает как-нибудь... - Я пытаюсь объяснить вам простой факт: до тех пор, пока народ не узнает о нас правду, никакой захват власти невозможен. А не узнают о нас до тех пор, пока мы, как бараны, будем плевать на то, что пишут в газетах и говорят по ящику. Сегодня мы можем перебить пол-Госдумы - чем это кончится? По телевизору скажут - смотри, электорат, что за херня творится! Ты в собственный выходной пошел на избирательный участок, выбрал себе народного, блядь, избранника, а эти уроды его по асфальту размазали! Он обвел их взглядом. - Вспомните, как каждый из вас пришел в группу? До тех пор пока вы смотрели телевизор и читали газеты, в которых вам объясняли, что есть мудрые и добрые дяденьки, которые заботятся о вас, - до тех пор вы были бессмысленными животными. У вас открылись глаза в тот момент, когда вы узнали правду. Вы получили информацию, поверили ей и изменили свою жизнь. Процесс занял несколько лет. А от людей вы хотите, чтобы они прочитали в газете, что Боевая группа, о которой они первый раз слышат, ограбила банк, и с революционными лозунгами повалили на улицу? Он вздохнул, подбирая слова. - Сто лет назад мужик приходил с фабрики, считал бабки и был готов своими руками свернуть шею фабриканту. Потому что тот - вор и сука. А сегодня тот же самый мужик сам хочет стать такой же сукой. Он поверил, что проблема не в фабриканте, а в том, чтобы больше зарабатывать. Кто сегодня ходит на демонстрации? Студенты и пенсионеры - те, кому делать нефиг. Остальные ЗАРАБАТЫВАЮТ! Люди смотрят телевизор и видят: у всех все есть! нужно просто напрячься и тоже купить стиральную машину, путевку в аквапарк и искусственную почку! тогда и заживем! Никто не смотрит по сторонам, все смотрят телевизор. Сегодня государственные перевороты делаются не на площадях, а на голубом экране. Для того чтобы сделать революцию, больше не надо брать Зимний - нужно снять клип, в котором будет показано, что Зимний уже взят. - Погоди, Густав. У нас же есть партийная газета. Там хорошо обо всем написано. Правильно и доступно. - Ага, доступно. Ты знаешь, какой у нашей газеты тираж? - Ну какой? - Четыре тысячи. Как у какого-нибудь "Чмырьгородского вестника". А телевизор ежедневно смотрят сто миллионов человек. И из телевизора они узнают, что наша группа - это фашисты, которые хотят загнать народ в ГУЛАГ и национализировать женщин. Что если мы придем к власти, у тебя, дорогой Пидор Иваныч, последние портки заберут. Из нас делают либо клоунов, либо уголовников. Пока мы проигрываем информационную войну, о победе в гражданской войне можно не мечтать, понимаете? - И как мы будем вести эту информационную войну? - На заседании Бюро мы разработали четкий план. Первым пунктом там значится акция, на которую пойдут экспроприированные вами вчера деньги. Акция состоит в том, что мы должны взять заложников. И в обмен на их жизнь потребовать от правительства эфирное время. По несколько часов в день... ну или хотя бы по часу... на протяжении недели. Потом мы отпускаем заложников... но перед этим говорим людям правду. Что нам не нужны их последние портки. Что наша борьба - это их борьба. Мы говорим о том, что власть сделала этих людей рабами и свиньями... лишила их человеческого лица. И что мы готовы рискнуть жизнью ради того, чтобы вернуть им - простым и беззащитным перед лицом сегодняшнего режима - право на НАСТОЯЩУЮ жизнь... И тогда, возможно, ситуация изменится в нашу пользу... Даниил потер ладонями лоб и кинул взгляд в сторону окна. Было слышно, как на кухне жужжат ленивые осенние мухи. За окном, похоже, собирался дождь. - Красиво излагаешь, - наконец сказала Лора. - Если в общих чертах, то акция сводится к следующему. Через неделю в город приезжает японский премьер. Слышали об этом? Бюро постановило взять его в заложники. Сделать это должны мы. Все вместе. - Что, и ты с нами пойдешь? - И я. Они переглянулись. Такого на памяти Даниила не случалось ни разу. Обычно Густав привозил им разработанный в Бюро план, снабжал оружием, указывал, какие подготовительные работы должны быть проведены, и исчезал до тех пор, пока не убеждался, что все прошло чисто. - В программе визита указано, что в пятницу в полдень наш высокий гость должен будет подняться на колоннаду Исаакиевского собора. С целью обозреть город с птичьего полета. В прошлом году на колоннаду лазил премьер Канады. В тот раз я специально отследил, как обеспечивается охрана. С иностранным телом ходят только пятеро личных охранников. Больше нельзя: какие-то международные конвенции запрещают иметь на территории иностранного государства больше пяти бодигуардов. Остальную наружку обеспечивает наше 3-е Управление. К собору подъезжает машина. У входа гостя встречают двое сопровождающих. Вместе они поднимаются наверх. После того как все поднялись, фээсбэшники перекрывают вход. Гость делает кружочек по колоннаде и спускается вниз. Пока понятно? - Не очень. - Перед визитом колоннаду от публики не очищают. Там по будням и народу-то от силы десять человек. И те - иностранцы. Так что в пятницу мы заранее поднимаемся наверх и минут двадцать любуемся видами города. До тех пор, пока не появится гость. Дальше - дело техники. - Ничего придумано!.. То есть... ага... Нет, здорово придумано! И что дальше? Мы увозим его в заранее оборудованное место? - Зачем? Как только мы спускаемся вниз, нас, как в тире, начинает шпиговать свинцом минимум полк фээсбэшных снайперов. И вообще - куда ты собрался его везти? Нам с Исаакиевской дальше метра отъехать не дадут! А на колоннаде мы в безопасности. Крыши просматриваются. Вход на колоннаду - только один. Такой узкий, что Лора с детской хлопушкой может сутки держать там "Альфу" в придачу с "Омегой". - Супер! - Погоди, - не поворачиваясь, сказал Гребень, - Чего тут "супер"?! Я, как бы, одного, Густав, не понимаю. Допустим, все будет так, как ты сказал. Скрутим мы этого козла нерусского, навешаем на него динамита, предъявим свои, как бы, требования... Но скажи, пожалуйста, как мы оттуда будем уходить? - В смысле, после того, как акция будет закончена? - Да, после того. - Я не знаю. - Как это "не знаю"?! Кто говорил, что городской партизан должен, как бы, продумывать все до малейших деталей?! - Это говорил я. Только не перебивай. Во-первых, нужно посмотреть, как все пройдет. Может, если все обернется хорошо, мы сможем договориться о предоставлении убежища за границей. Или затребовать гарантий неприкосновенности от самих японцев. Или еще что-нибудь... - А во-вторых? - Пойми меня правильно... Никто не спрашивает, должны ли мы вообще оттуда уходить. Такой случай может не представиться еще долго. Может быть, годы предыдущей работы были нужны только для того, чтобы через неделю мы сделали... то, что должны сделать. Понимаешь? Гребень хрустнул костяшками пальцев и покачал головой. Лицо у него было несчастное. - Сядем же... - Ну и пусть сядем! Зато... - Да погоди ты, Жирный, со своим "зато" лезть! Я сидеть не хочу! Ты, может, думаешь, что тебя, как Кропоткина, в Петропавловской крепости держать будут?! И книжки по теории прибавочной стоимости из Публичной библиотеки присылать?! Сними очки: нас отправят на обычную зону! Где будет куча вонючих уголовников и вечно пьяных конвоиров! Все молчали. - Ты, Густав, как бы, пойми: я готов участвовать в любой акции! Хочешь, я завтра с одним "стечкиным" на Смольный нападу?! Ты только скажи! Если шансы будут фифти-фифти, меня это, как бы, полностью устраивает! Но ведь то, что ты предлагаешь, - это суицид! - Именно поэтому я вместе с вами иду на колоннаду. - А я вот согласна, - сказала Лора. Все посмотрели на нее. - В конце концов, надоело херней заниматься. Тоже мне, революция! То вонючие обменники грабим, то листовочки, блядь, выпускаем... Детский лепет! Давайте наконец сделаем что-нибудь серьезное. Что-нибудь спешиал. Тогда и посидеть не жалко. - Я тоже согласен, - скорбно и торжественно проговорил Артем. - Что скажешь, Данила? - Positive. Давайте попробуем. Может быть, получится весело... Гребень сходил на кухню, принес недопитую Даниилом бутылку пива и с гулким звуком хлебнул из нее. Кадык у него был длинный и очень острый. - Тоже мне, блин, викинги революции... Я еще посмотрю, Жирный, как тебя воры на зоне иметь будут куда не лень. - Ты согласен или нет? - Да согласен я, блядь! Согласен! Я ведь не трушу, идиоты! Я ведь и о вас тоже думаю. Ну сделаем мы все это, ну посадят нас... Кто в группе-то останется, а? А сидеть я не хочу. Как бы, не могу я жить вместе со жлобьем. У меня, как бы, конституция душевная для этого чересчур тонкая, поняли? Артем с Даниилом заржали. Густав встал из-за стола. - Я рад, что мы обо всем договорились. На этом заседание нашей группы объявляю закрытым. 24 сентября. Вечер Как хлопнула дверь, услышали они одновременно. - Пришел, что ли? - Да вроде... Прислушиваясь к тому, что происходит в прихожей, Даниил покосился на ящик стола. В ящике лежали их с Артемом пистолеты. Последние пару часов они курили на кухне, и Артем долго и нудно тянул бесконечную историю о том, как в семнадцать лет он с пацанами, еще у себя в Воронеже, ездил на рыбалку, варил уху, и все они напились, и Артем, как всегда, начал блевать, а девчонки, которых они взяли с собой, смеялись, и та, что была с ним, ночью отказалась делать секс и сказала, что от него пахнет... ну и так далее. Даниил пил уже пятую бутылку пива, слушал радио, чувствовал, что, несмотря на утренние самобичевания, снова неудержимо напивается, и ждал, пока приедет Гребень. Гребень тоже любил вечерами поболтать. Его истории никогда не были такими нудными. - Гребень? Это ты? - Я! Конечно я... Кто к вам еще приедет? Гребень повозился в прихожей, раздеваясь. Часы показывали почти десять. В радиоприемнике орала певица Чичерина. - Как дела? - Как горячка бела. - Сейчас все будет! Я, парни, вам, как бы, грибочков принес - закачаетесь! Как бы, лучше грибочков и на свете нет! Гребень размотал палестинский платок, скинул куртку и вывалил грибы на разложенную на столе газету. Даниил ради интереса пододвинулся поближе и тоже поглядел. Поганки, они и есть поганки. Серенькие, с юбочками, на тонких ножках. - Как тебе? - На член похоже. - Сам ты, как бы, на член похож. Днем, уходя из квартиры, Густав сказал, чтобы пока они отдыхали. Но только безо всяких ночных дебошей. Свинству - бой! Завтра вы понадобитесь мне свеженькими. Ясно? Лору Густав увел с собой. Посовещавшись, парни решили, что, пожалуй, сегодня пить алкоголь не станут: - Какой алкоголь? Жирный опять блевать пойдет, завтра, как бы, башка трещать будет... и Лорки нету. Разве Жирному впердолить... но что-то не возбуждает он меня, как бы, в последнее время... - Гребень, я ведь и обидеться могу! - Я, как бы, не об этом. Я, как бы, о том, что давненько мы с тобой, Жирный, не ели грибочков. Как думаешь? Артем думал, что действительно давненько. Гребень отправился на одному ему известный сквот покупать грибы, а Даниил, обозвав парней придурками и наркоманами, спустился в магазин, купил себе целую сумку пива и решил, что, может быть, сегодня наконец отоспится. Гребень высыпал поганки в дуршлаг, окатил водой и, ножка к ножке, разложил на газете. - Писатель, ты как? Не хочешь расширить границы сознания? - Не хочу. - Имей в виду: от пива толстеют. - А от наркотиков едет крыша. Уедет совсем - на чем будешь гребень носить? - Разве грибы это наркотики? Так... мостик между чистым сознанием и реальностью. Даниил усмехнулся и пустил колечко дыма. Вообще-то никакого гребня Гребень не носил. И прозвище это пристало к нему давно, больше десяти лет назад. Юного Гребня вместе с приятелем забрали в милицию. Обычная проверка документов, а может, милиционерам просто было скучно и хотелось развлечься. Приятель разорался на предмет ущемленных гражданских прав, и сержант закатал ему с правой в скулу. Когда тот упал, он добавил ему сапогом в бок, чуть ниже ребер. Совсем молодой и оттого свято верящий, что человека нельзя просто так бить ногами, Гребень лопотал: - Что вы делаете? За что? Сержант повернулся к нему: - Сиди и помалкивай... пока не огреб. Петушок, бля... Вякать будешь - в темпе гребень начищу. Прозвище прижилось. Через полгода он и сам, представляясь, уже называл себя только так. Приблизительно тогда же он впервые попробовал галлюциногенные поганки. Один из приятелей свистящим шепотом поинтересовался, читал ли он Карлоса Кастанеду? - Чего-то читал, а что? - А то, что у нас, в наших лесах, растут точно такие же галлюциногенные грибочки, как в Мексике. Собрал, съел и... короче, круче, чем ЛСД. Представляешь? Эти грибы, между прочим, чистый мескалин, и совершенно бесплатно. Со-вер-шен-но! Представляешь? Очень быстро Гребень обнаружил, что поедание поганок стало общегородской модой. Продвинутые персонажи нарядились в свитера с сибирской символикой, (шаманы эти мухоморы со времен царя-косаря жрут и, между прочим, поздоровее нас с тобой будут, понял?) а как-то раз поэтичная девушка полночи, перекрикивая громоподобный рейв, рассказывала ему, что, поедая грибы, она в буквальном смысле слова отдается духу Александра Блока... может быть, скоро она родит от него ребенка. Те годы были, наверное, самыми счастливыми в его жизни. Он читал "Алису в стране чудес" и Теренса Маккену, перепробовал почти все наркотики, которые продавались в Петербурге, и успел отметиться на всех модных вечеринках, проводившихся в городе. Он засыпал под утро, просыпался с закатом и чуть не ежевечерне заволакивал в койку зеленоволосых рейверш. Ему это было несложно: высокий, сероглазый, с мужественной челюстью. Курит исключительно "Житан" и "Голуаз". Такие, как он, обычно нравятся родителям девушек, с которыми встречаются. Он жил, как хотел, слушал ту музыку, которая ему нравилась, и не желал ничего в своей жизни менять... менять все равно пришлось. Началось все из-за легких драгс. Разумеется, из-за них. У него и было-то с собой... меньше двух граммов. Следователь сказал, что, согласно УК РФ, такое количество классифицируется как "хранение наркотиков в крупном или особо крупном размере". Срок - до пятнадцати лет. Ночью в отделении, где держали Гребня, была попойка. Пьяные крепкозубые милиционеры раз в полчаса заставляли его выходить из камеры и показывать вновь прибывшим коллегам татуировки на теле... сережки в сосках... ухмылялись и говорили, что, когда Гребень доедет до зоны... уж там-то!.. Гребень не любил вспоминать о том эпизоде. Злился, когда Даниил расспрашивал о деталях. До зоны он не доехал. Родители наняли дорогого адвоката и добились освобождения сына под залог. Вечером следующего дня Гребень уже стоял на перроне Витебского вокзала. Через три часа ехал в поезде по направлению к Минску. А через сорок восемь часов вышел на центральную площадь города Варшава. После этого он почти пять лет прожил в Европе. Оттуда он вернулся таким, каким был теперь. - Сколько ты за эти грибы заплатил? - Тридцак. - Баксов? - ужаснулся Артем. - Нет, блядь, рублей! - Почему так дорого? - Да ладно, "дорого"! Поляну найти, грибы собрать, в город привезти... Между прочим, за все можно элементарно срок схлопотать. - Разве за грибы сажают? - Ха! Я когда в прошлом году последний раз в лес ездил, лично ментовскую машину в кустах видел. Стоит аккуратная машинка... веточками забросанная. А на крыше, как бы, мент с биноклем. - Да? - Хотя, говорят, если нарвать не одних поганок, а смешать их со всякими сыроежками, то можно отмазаться. Сказать, что, как бы, не разобрался, думал, лисички. Гребень, давясь, запихивал в себя бутерброд с маслом, поверх которого аккуратно уложил сразу штук семь поганок. - Я, как бы, стараюсь из лесу ничего не возить. Либо в городе у парней покупаю, либо уж прямо в лесу и ем. Одно плохо: в поезде накроет - хоть вешайся! Двери электрички хлопают, а я от страха чуть сознание не теряю. - Я тоже один раз начал жрать грибы и дозу не рассчитал... - И чего? - Раза в два больше съел, чем мог. От жадности. - Дай угадаю! Потом ты сутки блевал? - Не... Очнулся через день. Стою в парадной и на лампочку смотрю. Она светит, а мне смешно! Яркая такая, необычная... А чего я перед этим делал сутки - не помню. - К чему ты это? - Ни к чему. Просто так. - Неинтересные у тебя истории какие-то. Артем двумя пальцами брал гриб за ножку, запихивал в рот и, стараясь не жевать, глотал. - Вкусно хоть? - Любишь бумагу жевать? Тогда вкусно. Он скривился и хлебнул из графина с кипяченой водой. - Ты б их сварил. Супчик бы сделал. Заодно бы и с ужином проблему решили. - Не варят их, эти грибы. От варки из них весь смак уходит. Одна гадость токсичная остается. Парни двигали челюстями и прислушивались к тому, что творится у них внутри. - Давайте, может, видик посмотрим? - Давайте лучше слышик послушаем! - Кстати, Жирный, а что это за говно у нас по радио играет? - Это не говно. Это "Scooter". Модная немецкая группа. - Убери на хрен этих модных немецких козлов. Поищи нормальное чего-нибудь. - Чем тебе музыка не нравится? - Это не музыка, это издевательство над личностью. В Европе такую пердулу гомосексуальную сто лет уже никто не слушает. Даниил еще раз отхлебнул из бутылки. Пиво успело нагреться и потеряло даже намек на приличный вкус. Он поставил пустую бутылку к раковине, взял еще одну и закурил. Что за музыку нынче слушают в Европе, Гребень знал хорошо. В Варшаве он пробыл недолго, дней пять. Ночевать приходилось в "хостеле" - крытом спортзале с серым от грязи бельем. Там жили несколько десятков волосатиков со всей Европы: художники, музыканты... анаша, круглосуточное пиво, групповой секс, пение под гитару, полное отсутствие комплексов... Стоимость - $2 в сутки. Потом он поменял оставшиеся рубли и злотые на доллары, выпросил у девочки-польки с "Alamo Rent a Car" карту и, изучив ее, решил двинуть дальше. Всего за тридцать пять дойчмарок он купил "Wochenend Ticket" - льготный "билет выходного дня", действующий с вечера пятницы и до утра понедельника. Этого достаточно, чтобы проехать Германию из конца в конец и оказаться в Голландии. Он заплатил за туристическую визу и, сидя в вагоне второго класса для некурящих, много часов глазел на одинаковые аккуратные домики с одинаковыми аккуратными лужайками перед входом. В восемь вечера воскресенья он сидел в Роттердаме на набережной Мааса и пил холодный "Budweiser". На данном этапе он отлично знал, чего хотел. Он хотел жить в собственной квартире, слушать музыку, которая ему нравилась, и никогда в жизни не общаться больше со жлобьем. Через три месяца он уже мыл полы в чумазом кинотеатрике и жил в цокольном этаже частного дома на набережной. До рейв-пароходика "Штубниц" (ежедневные, кроме понедельника, вечеринки с "экстази", тощими голландскими фройляйн и непринужденным оральным сексом в кабинках туалетов) было рукой подать, а денег за мытье полов хватало, чтобы на уик-энд до полной отключки укуриться кампучийским гашишем. И никаких тебе пьяных омоновцев. Со временем помимо гашиша попробовал он и модный кокаин, а из Роттердама съездил не только в соседние Бельгию с Францией, но добрался даже до Рима. Садясь на поезд или рейсовый автобус, билет Гребень покупал не до конечной станции, а только на одну остановку вперед. При входе билет проверяли, он залезал внутрь и, стараясь не привлекать внимания, ехал столько, сколько нужно. Купив как-то билет из Страсбурга до станции Киль (двадцать франков, полтора часа езды), он спокойно доехал до Марселя (шестьсот франков, двенадцать часов езды). В Марселе он позагорал, покупался и, решив заработать денег на обратный билет, пришел в маленькое бистро, чтобы предложить услуги в качестве мойщика посуды. Хозяин оглядел его, скривился и сказал, что отбросы вроде Гребня никогда и близко не подойдут к его заведению. "Сумасшедший", - подумал Гребень и пошел наниматься в другое бистро, через дорогу. Реакция - та же самая. Обойдя за вечер еще полдюжины фаст-фудов, работы он так и не нашел. Девчонка, с которой он познакомился на пляже и у которой остановился, смеялась и советовала в следующий раз, прежде чем идти к работодателям, снять хотя бы половину сережек, а прическу убрать под кепку или платок: - То, что прокатывает в твоем квартале Красных фонарей, никогда в жизни не прокатит здесь. Да и вообще, наверное, нигде в Европе. Сказанное удивило Гребня. Когда люди в России не понимали его татуировок и отовсюду торчащих сережек, это было понятно. Но когда точно так же реагировали на него европейцы... Он выходил из дому, и матери, косясь на его прическу, непроизвольно прижимали детей к себе... полицейские провожали пристальными взглядами... охранники магазинов не отступали ни на шаг все время, пока он бродил между прилавков. Плюс ко всему он был русский, и это просто чертовски осложняло жизнь. Под утро он с приятелями возвращался с вечеринки домой, их машину останавливал дорожный патруль, и после этого все ехали дальше, а он - в участок для проверки, не просрочена ли виза. Попытавшись однажды разораться на копов, он провел после этого в полиции не положенные полтора часа, а почти двое суток. Камера была чистенькой, с простынями в голубую клеточку и трехразовым питанием. Охранник обращался к нему "Herr". Но - вы же понимаете - это все равно была тюрьма. Пока он общался с обитателями сквотов и посетителями рейв-party, все было о'кей. Стоило попробовать общаться с рядовыми европейцами - и начинались проблемы. В Австрии, в гостинице для студентов, дошло до того, что, оценив его внешний вид, в номере забыли сменить белье, оставшееся от предыдущих постояльцев. Это было чересчур, и Гребень устроил скандал. Скандал вышел недолгим. Администратор вызвал секьюрити, а те, узнав, что он русский, заставили его предъявить документы, встать к стене, задрать руки и вывернуть карманы, а сами, радостно скалясь, переворошили весь его багаж. Чувствуя, как на щеках проступают красные пятна, он спросил у охранников: - В чем дело? В чем ваша fucking проблема? - Наша проблема? У нас нет проблемы. Это у тебя, парень, проблема. - Да? И какая же? - Мы тебя, парень, здесь не ждали. Не приглашали. Такие парни, как ты, вообще нам здесь ни к чему. Что-нибудь не устраивает - обращайся в полицию. Причем лучше не в нашу, австрийскую, а у себя. В своей motherfucker стране... Охранник усмехался и смотрел Гребню прямо в глаза. Он мечтал, чтобы Гребень дал ему в морду. Тогда из ситуации можно было выжать отличную, веселую драку. Но Гребень не ударил его. - Я обращусь. Я вернусь домой и обращусь. Но только не в полицию. Я обращусь в ракетные войска стратегического назначения. И вот тогда мы посмотрим, кто из нас прав... Он собрал разбросанные вещи, вышел и по-хамски хлопнул дверью. Он до судорог сжимал кулаки и понимал, что его смешные угрозы никого на свете напугать не могут. И все-таки даже после пяти лет такой жизни, после постоянных, по несколько раз в неделю, проверок документов и бесконечных объяснений, кто он такой и что здесь делает, он считал, что все идет нормально. Осенью позапрошлого года Гребень шел по пустой роттердамской набережной. Что-то в районе Хохенцоллерн-Дамм. Довольно криминальный район. Именно в таких районах он предпочитал жить в Европе. Банка пива в руке, плейер тянет что-то из Бьорк... в плейере кончались батарейки. И, конечно же, его остановили полицейские: - Индшульдигензи. Могу я взглянуть на ваши водительские права? Совсем молодой коп. Он разглядывал загранпаспорт Гребня, а напарник стоял чуть в стороне и делал вид, что скучает, хотя на самом деле не сводил дула автомата с футболки Гребня. На футболке кривлялась рожа Сида Вишеза. Дуло вытягивалось, словно хотело чмокнуть Вишеза в губы... а под футболкой у Гребня ничего не было... только тело. И тогда он подумал: а зачем ему это надо? что изменилось с тех пор, как он уехал из собственной страны? Полицейские давно ушли. Они не задержали его, не нахамили. Все было тихо и благообразно. А он сидел и морщился от понимания... невыносимого, словно заноза в мошонке. (какое право они имеют подходить и требовать, чтобы я не шел туда, куда собирался идти, не делал то, что собираюсь делать... а стоял и выдавливал из себя глупые слова оправданий? они подходят, наставляют на меня автомат - и все, больше я не свободный белый совершеннолетний парень, а потенциальный злоумышленник.) Кто такие эти полицейские? Кто такие эти пахнущие шавермой омоновцы? Они не прядут, не ткут, но регулярно получают приличную зарплату и отдают детей в хорошие колледжи. Почему? Потому, что они защищают хороших парней от плохих. Но - и это Гребень знал прекрасно - никакая защита ему не нужна. Он годами ходил по самым темным улицам континента - и дома, и здесь, в Европе. Он общался с наркоманами, проститутками и сбродом, живущим на всех в мире вокзалах... причем отлично находил с ними общий язык. Он жил в верхних этажах публичных домов и ночевал на скамейках в таких местах, куда даже днем не рискнет сунуться ни один легавый. И ни разу у него не возникло идеи позвать на помощь полицию. Он уехал из дома, чтобы не общаться со жлобьем. Но это и есть жлобье. Люди, которые никогда в жизни не будут равнодушно смотреть на таких, как он. На волосатых, небритых, воняющих кампучийской травкой и не желающих работать парней. (точно так же ко мне относились и дома. я был не похож на нормальных людей там, я не похож на них и здесь. я забрался черт знает куда, но даже здесь ничего не изменилось. я как был им чужой, так и остался. не просто не похожий на окружающих, а абсолютно другой... как негр в антарктиде.) И тогда он понял, что пора возвращаться. Он закрыл глаза, и по ту сторону век проплыла картина: сжимая в зубах ножи, на улицы выползают те, кто, как и он, моментально привлекает внимание полиции в любой толпе. Они вылезают из подвалов, вентиляционных шахт, из-под мостов и из расселенных домов, а гладко выбритые, с хорошими зубами и в аккуратных пиджаках мужчины, которые так долго не желали признавать их за равных, замирают посреди улиц... и мочатся в свои дорогие брюки. А потом начинается самое интересное. Он открыл глаза и встал со скамейки. Где-то обязательно должны быть такие же парни, как он. Чужие этому миру... но свои ему. (вы хотели видеть меня врагом? хорошо, я стану вашим врагом. не уверен, что вам понравится.) С утра он пошел на вокзал и купил билет на поезд до Минска. Из Минска в Петербург он добрался автостопом. Уже через три месяца он встретился с Густавом. А еще через шесть недель убил первого в своей жизни человека... - Гы-гы-гы! какой... ка... какой классный мультик! Гы-гы-гы! Они умяли все, что лежало на газетке, и теперь смотрели телевизор. Даниил знал: по-настоящему их накроет не раньше чем минут через двадцать. Потом придется идти спать, потому что никакого общения уже не получится. - Смотреть на вас противно. - Почему? - Как животные... Поганок нажрались, мультик смотреть сели. Через неделю нас, может, посадят всех. А может, и вообще убьют на хрен... Гребень помолчал. Потом медленно встал и взял себе сигарету. - Ну правильно... Может, посадят, а может, убьют. Так что проживем остаток дней весело. - Проживе-о-ом! Кла... классный мультик! Все - супер-дупер! - Супер? Сколько ты в прошлый раз от этих грибов блевал? Уж не двое ли суток? - Чего ты привязался к парню? Когда мы будем сидеть в тюрьме, ему будет приятно вспоминать этот вечерок. - До тюрьмы вы с такой жизнью можете и не дотянуть. - А ты хочешь прожить вечно? - Наркотики - это яд. - Яд - это алкоголь. А психоделики - это то, что помогает мне жить. - Посмотри на себя - это ты называешь жизнью? - Жирный! Ты как считаешь? Мы живем? - Живем! Гребень повернул лицо к Даниилу: - А ты что называешь жизнью? Так и будешь по ней, как бы, с ума сходить, а? Сколько можно? Он повертел в руках зажигалку. Она была квадратной, металлической. - Хватит, Писатель, забудь... Радуйся, как бы, жизни. То, что было, давно прошло. Живи сейчас. - Как ты? - Как я. Чем я плохо живу?! Даниил, не поворачивая головы, на него посмотрел. Опухшие веки, безвольно распущенный рот. В углу рта у Гребня запеклись зеленоватые слюни. - По-моему, ты сейчас вообще не живешь... Спокойной ночи. В дальней комнате, где он решил сегодня лечь, было темно и стоял запах неделями не менявшегося постельного белья. На улице капал нудный дождь. Окна домов не горели, как будто во всем районе не осталось ни единой обитаемой квартиры. В ветвях голых черных деревьев шумел ветер. Где-то далеко еле слышно выла собака. Он прибавил громкости в радиоприемнике, стянул футболку и стал укладываться. Потянулся, закрыл глаза. От выпитого пива немного кружилась голова, но он не стал обращать внимания. Скоро он уже спал, и ему снилась она... Полина... Проснувшись утром, он понял, что ночью у него из глаз опять текли слезы. За несколько лет до этого. Осень В обязательном для всех "Учебнике бригадиста" указывалось: "Квартира члена „Красных бригад" должна быть по-пролетарски скромной. В ней не должно быть ничего лишнего, и вместе с тем она должна быть хорошо обставленной и приличной (шторы, табличка с именем, коврик у входа)... С хозяевами следует поддерживать хорошие отношения, с соседями быть любезным. После определенного часа не следует включать приемники и проигрыватели. Следует возвращаться домой до полуночи. Не рекомендуется делать покупки и посещать кафе в собственном районе... Активист должен быть пунктуальным в отношении квартплаты, прилично одеваться, носить короткую стрижку, быть приветливым, не ввязываться ни в какие ссоры". Именно такой жизнью жила команданте римской колонны "бригад" Барбара Бальцерани. В легальной жизни она работала скромной служащей 18-го муниципального округа Рима. В тот момент Барбаре было двадцать семь. С детства она мечтала стать учительницей, но, приехав из своей глухомани в большой город поступать в педагогическое училище, случайно познакомилась с активистом одной из левых организаций. Левак-обольститель сперва уговорил ее бросить все и уехать с ним в Рим и через некоторое время (Барбара считалась довольно хорошенькой) даже женился на ней. Впрочем, всего через пару месяцев после свадьбы он ушел от Барбары к ее ближайшей подруге. Вскоре после этого Барбара сближается с "красными бригадами" и начинает вести аскетичную жизнь революционера. Никто из сослуживцев не мог и заподозрить, что эту милую, немного полноватую молодую женщину разыскивает половина полиции Италии. Взяв на работе отпуск на два дня, она едет в Турин и в упор расстреливает председателя тамошней коллегии адвокатов. В ее по-пролетарски скромной квартире хранится арсенал, которого хватило бы на небольшую армию, она лично оперирует раненых бригадистов, а из бланков своего учреждения делает замечательные фальшивые документы для террористов... x x x Когда полтора года тому назад он дописывал эту главу своей книги, то и предположить не мог, что настанет время и такой же жизнью придется жить ему, Даниилу Сорокину. Это была просто книга, которую он очень хотел написать. А вышло совсем иначе... Через полгода после того, как им домой впервые позвонил Густав, Полина сказала, что перестает его узнавать. (ты отдаляешься от меня. мы больше не вместе?) Он и сам понимал, что теряет контроль над ситуацией... что дела принимают не тот оборот, какой он предполагал. Он знал, что она права, но не мог себе в этом признаться, и в то утро они чуть не поругались. Полина... Его единственная любовь... Она просыпалась поздно... была б ее воля, валялась бы в постели и до обеда. Розовая, заспанная, она вылезала из-под одеяла, тянулась, стоя голой посреди комнаты, и отправлялась в душ. Он смотрел на все это и каждое утро ловил себя на одной и той же мысли: больше никогда в жизни не будет у него такой женщины. Он хотел ее постоянно. Как пятнадцатилетний мальчишка. Это было унизительно. Он понимал, что зависит от нее... как джанки от героина... он даже не думал с этим бороться. Впрочем, она испытывала то же самое. Она любила, когда он ее целовал... она говорила ему "еще! еще!"... она смеялась от восторга... она требовала, чтобы он был быстр... еще быстрее!.. быстрее, чем hard-cor!.. пли-и-ззз!.. После того как он наконец отрывался от нее, она говорила: "Не знаю, какой уж ты там писатель... но любовник... как сказать?.. в общем, неплохой"... Он улыбался и прикуривал им по сигарете, она клала голову ему на грудь, и счастливее его не было никого на свете. Это было похоже на невысокого пошиба сериал, но ему казалось, что он полюбил ее в первый же вечер. Увидел ее, заговорил с ней, в первый раз коснулся ее кожи - и пиздец. Был обычный октябрьский вечер. Редактор журнала, для которого Даниил в то время писал, поинтересовался, не желает ли он сходить на вечеринку. - Что за вечеринка? Редактор вытащил из ящика стола конверт с приглашением и объяснил, что банк, спонсирующий их журнал, известную радиостанцию и пару ежедневных газет, а также, по слухам, давший денег на избирательную кампанию нынешнего главы города, представляет новую региональную программу. - Должно быть весело. Сам бы пошел, но... Верстка к концу подходит. Не успеваю. Даниил взял конверт и вечером, надев чистую рубашку, отправился искать указанную в приглашении резиденцию на Каменном острове. Настроение испортилось сразу, как он вошел. Захотелось обернуться, найти глазами камеру и понять, что да, все правильно, это кино, а в жизни так не бывает. На крыльце громадного, похожего на торт здания лиловый негр забрал у него из рук куртку и исчез вместе с ней в глубинах необъятного гардероба. В холле, куда проводил его безмолвный и торжественный охранник, негромко переговаривалась публика - человек сорок-пятьдесят. Кроме него, все мужчины были в худшем случае во фрачных парах. Они были галантны и тщательно выбриты. Они пахли вкусными афтешейвами и пили дорогие аперитивы. С ними рядом стояли их женщины в платьях, которые без пары килограммов бриллиантов вроде как неудобно и надевать. Роскошно убранный зал, наборный паркет, тяжелые шторы... В таком месте хотелось разогнуть согбенную спину, закурить сигару и, может быть, даже обратиться к кому-нибудь "сэр". (кретин он, этот редактор. мог бы и предупредить.) Программа вечера вполне соответствовала интерьеру. Сперва перед публикой выступил директор банка. Он вкратце рассказал, как именно вверенное ему учреждение собирается облагодетельствовать наш город. Улыбался он так старательно, будто у него свело сразу все мышцы лица. Потом гостям предложили шампанское и закуски. И того и другого было столько, что не очень большой африканской стране хватило бы на пару лет безбедной жизни. Под конец было объявлено, что перед собравшимися выступит камерный оркестрик. В углу зала появилось несколько типов с виолончелями и клавесином. Самый главный и самый лысый из типов вышел на край невысокой сцены и объяснил, что его музыканты рады возможности представить свое творчество на суд столь изысканной публики. Лысому поаплодировали. Он добавил, что традиции дворцового музицирования возрождаются именно благодаря тем, кто собрался сегодня в этом зале. Ему еще раз поаплодировали. Немного пожиже. Он не успокоился и рассказал, что сегодняшнюю программу его музыканты разучивали почти полгода. Специально, чтобы порадовать сегодняшних приглашенных. На этот раз аплодисменты звучали так, будто у зрителей болели ладони. Лысый наконец слез со сцены, и типы в концертных фраках затренькали-запиликали что-то, на вульгарный вкус Даниила, невыносимо занудное. Впрочем, присутствующим нравилось. Они отставили недопитые фужеры и потянулись поближе к сцене. "Пижоны", - зло подумал он и вышел на небольшой, не больше футбольного поля, балкон. Там он увидел Полину. В зале скрипели на виолончелях музыканты и дородные мужчины вели неспешные, преисполненные глубинного смысла разговоры, а на балконе рядом с ним стояла девушка, лучше которой он никогда в жизни не встречал. Некоторое время они молчали и просто курили. Скосив глаза в ее сторону, Даниил начал издалека: - Как вам вечеринка? - Тоска смертная. - Да? Я думал, таким девушкам, как вы, должно нравиться. - А какая я девушка? Голос у нее оказался спокойный, уверенный... с этакой волнующей сексапильной хрипотцой. Она повернулась к нему, выкинула в темноту докуренную сигарету и достала из пачки новую. - Я имел в виду... - Да ладно, я пошутила. Вы работаете на городское правительство? - Нет. Я журналист. - Как интересно! И для кого вы пишете? Шея у нее была длинная, зовущая к поцелуям и прочим легкомысленностям. Красивая, в общем, шея. - Я - то, что называется freelance. Вольное копье. Пишу для тех, кто больше платит. - О чем? - О жутких преступлениях, громких скандалах, кровожадных злодеях и бесстрашных героях, которые им противостоят. Обо всем, за что сегодня платит читающая публика. - Наверное, у вас очень интересная жизнь. - На самом деле нет. На самом деле моя работа - это нудное, рутинное занятие. Без малейшего намека на романтику. По опыту он знал: после этой фразы девушки окончательно убеждались, что перед ними - профессионал журналистского расследования. Из тех, кто ради пары абзацев в материале способен ночь напролет лежать под дождем на скользкой крыше, сжимая в немеющих руках микрофон направленного действия. - А где работаете вы? - Я работаю с Юрием Анатольевичем. - Юрием... Как вы сказали? Кто это - Юрий Анатольевич? Она еще раз засмеялась. Он еще раз поразился, какая роскошная у нее шея. - Юрий Анатольевич - это глава банка, который устраивает сегодняшнюю party. - Ax вот оно что! Они помолчали. - Может, шампанского выпьем? - решился наконец Даниил, а она усмехнулась, взяла его под руку и сказала: "Давно бы так". В тот вечер он был в ударе. Он обрушил на нее все накопленные за долгие годы журналистские байки... играючи называл по именам знаменитостей... с которыми, разумеется, на дружеской ноге... он намекнул, что работа у него опасная и редко обходится без риска для жизни. Откуда что бралось? Уже через полчаса он шептал, касаясь губами ее золотых волос, а когда вечеринка была закончена и он, получив в гардеробе свою куртку, лишь с третьего раза попал в рукав, остановить его не могло ничто на свете. Она доверчиво протянула ему руку, и они полезли сквозь какие-то кусты, ветки царапали ему лицо, и один раз он, поскользнувшись, даже упал, а потом ее ноги белели на фоне черной травы, а когда кто-то, матерясь и чертыхаясь, прошел совсем неподалеку за кустами, они замерли, кожей прижавшись друг к другу, и перед глазами все плыло, но ему было плевать, и она, смеясь, делала с ним все, что хотела, а где-то совсем неподалеку в темноте шумела крохотная речка... потом она на своей машине подбросила его до дому. Утром он лежал в кровати, тер ноющие виски и прикидывал, следует ли в таком состоянии садиться за компьютер. (интересно, давал я ей вчера свой телефон? и если давал, то запомнила ли она его? или, наоборот, это она давала мне свой телефон, а я, дурак, спьяну забыл?) Это был не лучший момент для рефлексий. Московский глянцевый журнал, из тех, работать с которыми мечтала половина журналистов города, заказал ему материал. Сдавать материал следовало очень быстро. Лучше всего - сегодня. Денег москвичи платили столько, что... в общем, если бы я вам сказал, вы бы не поверили. Он понимал: следует встать, по-быстрому привести себя в порядок и садиться писать. (нет, если бы она дала мне свой телефон, я бы не забыл... скорее, я бы забыл собственную фамилию.) Первым ощущением наступавшего утра было довольство собой... чувство полноты бытия. Он включил радио, натянул джинсы, закурил и усмехнулся. А че? Ближе к обеду он вылез из дому, доковылял до ближайшего кафе (или все-таки она дала мне чертов телефон?) и заказал острое, горячее мясо. В кафе играло радио "Русский шансон". Даниил терпеть его не мог. К мясу он заказал кружку пива... единственную кружку пива... потом еще одну-единственную кружку (А ВДРУГ ОНА ЗАМУЖЕМ?!)... вернее, не совсем одну. Спустя трое суток он, так и не написав для московского журнала ни строчки, сидел в том же кафе, слушал тот же "Шансон", пил водку и думал о ней. О ямочке у нее на щеке... о том, как, щурясь, она кусает нижнюю губу... по спине пробегали когтистые зверьки... от курения уже тошнило, но рука все равно тянулась к новой сигарете. В тот вечер ему пришла в голову простая мысль: именно это и называют любовью. Ни о какой романтике речи не шло. Ощущение было чисто физиологическим. Он встал, вышел на улицу и отправился ее искать. Как уж он раскопал ее адрес - разговор долгий. Журналист в таком городе, как Петербург, может многое. Возможности он использовал на все сто. Почти совсем ночью он стоял перед ее дверью. Розы, купленные на Торжковском рынке, кололи ладонь. Он стоял и не мог нажать кнопку звонка. Он представлял, как заглянет в ее глаза и скажет... скажет еще вчера придуманную фразу... а она, помедлив минуту, бросится ему на шею. - Это ты? С ума сошел? Ты знаешь, сколько времени? Она не ждала его. Она собиралась ложиться спать... практически уже легла... завтра на работу. Он все равно отдал ей розы (красивые. спасибо.) и начал произносить заготовленную фразу. Получалось не очень. Она слушала долго и внимательно. Потом сказала: - Что за манера являться к девушке пьяным? - Да я... как сказать?.. Я и выпил-то... - Ладно. Не оправдывайся. Проходи. Только недолго, о'кей? Он прошел. Квартира была большая. На кресле валялось ее платье - не то, что в прошлый раз... еще лучше. Он сел на диван, она села рядом, а он протянул руку к ее груди... грудь тоже была большая... и она... ну, в общем, вы понимаете. Начиная с того мгновения и на протяжении следующих трех лет он относился к ней, как диабетик относится к уровню инсулина в крови: хочешь жить - умей поддерживать на нужном уровне. В начале ноября она выдала ему зубную щетку и ключ от входной двери. В тот вечер они купили красного вина, он пожарил мясо, а вечером они гуляли по набережной, и она впервые сказала, что он, возможно, лучший любовник из всех, кто у нее был. - Правда, что ли? - Я сказала "возможно"! От восторга он вынес ее на середину проезжей части и, держа на руках, долго целовал. Проезжающие машины бибикали и мигали фарами. Это был салют в их честь... салют в ее честь. Так они и прожили почти три года. Время от времени ходили на концерты модных групп и выставки его знакомых художников. На годовщину знакомства он дарил ей огромные охапки роз, а она говорила, что лучше купи себе нормальную рубашку, а то выглядишь как гарлемский драгдилер, в приличную компанию взять тебя стыдно. Полина говорила, что хочет, чтобы дома был битком набитый холодильник, дорогая собака и он, Сорокин. Смеясь, она перечисляла именно в таком порядке. Детей она не любила и сама рожать не собиралась. А вот собак любила. Чем дороже порода, тем сильнее любила. Когда он получил гонорар за первый тираж своей книги, они сходили в магазин на Лиговке и купили громадную и дорогую итальянскую тахту. Старая под ними скрипела. Даниил всегда по этому поводу комплексовал. Потом издательство выплатило ему гонорар за переиздание, и они уехали в круиз. А потом... Она спрашивала, когда же Майор заплатит ему деньги, которые обещал... и они уедут покупать бунгало на засаженном пальмами берегу, а он, чувствуя, что от него больше ничего не зависит, мычал в ответ... и не мог поверить, что эта история, в которую его засосало, как кролика, решившего поцеловаться со слоном... что эта история может когда-нибудь кончиться. Но она кончилась. Это произошло быстрее, чем он мог себе представить. 26 сентября. Раннее утро - Мерзкий городишко. - Ага, мерзкий. - Взорвать бы тут все к едрене-фене. - Допивай, взрывало, пойдем покурим. Даниил с Артемом сидели в кафе на Ленинградском вокзале в Москве. За столиком напротив читал газету мужчина. На первой полосе крупными буквами был набран заголовок: "Невыносимая мерзость бытия". Перед мужчиной стояла тарелка чего-то отвратительного в буром соусе. Часы показывали без двадцати восемь утра. Вчера Густав сказал, что они двое понадобятся ему здесь, вручил билеты на поезд и подробно рассказал, где они встречаются днем. Сам он то ли поехал на машине, то ли полетел на самолете, а может, самотелепатировался прямо с Невского на Тверскую. Главное, что, как обычно, он ехал сам по себе. А они - сами по себе. Так что в поезде они быстро перешли с пива на джин-тоник (ничего другого не было)... а ближе к трем ночи - на крепленое вино (купили у старушек на станции Тверь). Поезд прибыл меньше получаса назад. Выйдя на перрон, они уперлись в парочку сонных и злых милиционеров. Те оценили их опухшие физиономии и подрагивающие конечности, грамотно приперли к стене и поинтересовались на предмет документов. - Что такое-то? Мы только что с поезда... Оружия с собой у них не было. Артем решил, что может подискутировать. Милиционеры считали иначе. Подняв тяжелый взгляд, тот, что был постарше званием, почти не разлепляя губ, сообщил Артему, что если он не заткнет пасть, то ближайшие трое суток проведет в отделении. - Ты когда-нибудь слышал, чтобы мент человека от бандитов защитил, а? Наплодили мы их, Писатель, на свою голову. Ведь на наши же налоги, козлы, хлеб с маслом трескают. И что, гады, делают? - Ты действительно когда-нибудь в жизни платил налоги? Артем помолчал, глядя на свои здоровенные, похожие на сырых крабов руки, и залпом влил в себя остатки теплого пива. - Пошли курить? - Пошли. Со ступеней вокзала утренняя Москва смотрелась симпатично. Сталинские скайскрепперы. Не отключенная еще с ночи неоновая реклама. Ажурные завитки на теремках соседних вокзалов. Они перешли привокзальную площадь, рухнули в пластиковые стулья открытого кафе и заказали еще по пиву. На вывеске кафе значилось название неизвестного Даниилу напитка: "Пиво-Пепси". "Только поищи, брат, похолоднее", - сказал кавказцу, хозяину кафе, Артем. "Холодного нет", - буркнул хозяин и выставил на прилавок все ту же "Балтику" с косо наклеенной грязной этикеткой. У хозяина были черные, зачесанные на лысину волосы и золотой передний зуб. - Почему у них, в Москве, тоже пьют одну "Балтику"? Своих сортов нет? Нам, может, в тюрьму через четыре дня ехать, а мы, блядь, пива нормального попить не можем... Даниилу отдающая ацетоном "Балтика" тоже не нравилась. Еще он думал о том, что теперь у него каждое утро здорово дрожат руки. Интересно, раньше они тоже дрожали? - Лето кончилось, а я и не помню, каким оно было. Что ни вечер - обязательно напьюсь. А раньше я на юг ездил - загорал. Меня девушки любили. - Сейчас не любят? - Да кому я такой нужен? - А Лоре? - Ну, может быть, Лоре. Лора и Гребень остались в Петербурге. Густав сказал, что для дела ему нужны только два человека. Артем сделал большой глоток - он вообще очень быстро пил и ел, - почесал заросший подбородок и вытащил из пачки новую сигарету. Вокруг кафе ветром носило обрывки газет и пустые банки из-под колы. Среди мусора бродили покрытые наростами грязи дети-попрошайки, безумные седые старухи и бомжи. Некоторые подходили, спрашивали, не могут ли ребята дать им денег? Артем отвечал, что может дать бутылку из-под пива. Еще может дать в рыло. Денег дать не может. В Петербурге Даниил знавал одного бомжа, который работал в паре с замызганного вида подругой. Они сидели неподалеку от Сенной площади и держали перед собой табличку: "Помогите собрать денег на свадьбу. Мы очень любим друг друга". Народ удивлялся, бросал в их кепку купюры, и жила парочка неплохо. Правда, пожениться так и не собралась. - Куда пойдем? - Не знаю. Рано еще. Даниил приложился к бутылке и опять почувствовал, что, как обычно, с утра у него болит зуб. Вернее, не болит, а ноет. Как налитый прыщ внутри рта. Он задирал верхнюю губу и вдыхал холодный воздух. Зуб ныл немножко меньше. Возможно, что по вечерам зуб тоже ныл, да только вечерами Даниил был постоянно пьян и на зуб не обращал внимания. Артем рассматривал вывески на ларьках. - Смешное выражение "горячая выпечка". - Чего в нем смешного? - На "белая горячка" похоже. Есть хочу. - Та же фигня. - Может, чипсов купим? - Чипсов? Может, лучше мяса купим? - Где ж мы его купим? Восьми утра еще нет. Когда-то давно, в прошлой... или даже позапрошлой жизни, Даниил много писал для московских журналов. На гонорары, привозимые из столицы, он мог если не жить так, как хотел, то хотя бы не чувствовать себя находящимся на содержании у Полины. В те былинные, закончившиеся несколько тысячелетий назад времена он каждое утро брился, его джинсы пахли порошком "Тайд" и его никогда не останавливала на вокзалах милиция... зато всегда без лишних вопросов пропускали через линию фэйс-контроля самых пижонских клубов. Именно с тех пор он хорошо знал, где и почем в Москве можно поесть вкусно пахнущего, острого и горячего - такого, как хочется с похмелья, - мяса. Память рисовала политые лимонным соком свиные ребрышки в блестках красного перца из "Viva Mexica"... утку с древесными грибами из китайского ресторанчика на Плющихе, которая пахла Азией... пахла так, как только и могла пахнуть реальная китайская утка... холодный розовый сациви, который в "Куреґ" носастый хозяин в джигитской рубахе с теми странными штуками на карманах, куда, наверное, удобно совать патроны от собственного пулемета, принесет вам прямо на стол и который нужно запивать терпким молодым красным вином.< |