Генри РОЛЛИНЗ |
Железо |
СОДЕРЖАНИЕ Кайфовые приключения в целом мире Писая в генофонд Арт и шок души БАХ! Один из никого Блюз черного кофе Посмотри, как взрослый плачет Теперь гляди, как подыхает Айда в фургон! Вой народа Часто ли я здесь бываю? Солипсист Три рассказа СПАСИБО ВАМ: Виллард, Гейл Перри, Ричард Бишоп, Пегги Траксис, Вега, Селби, Баджима, Шилдс, Кэрол Буа, Иэн Маккэй, Митч Бёри из Адамса, Массачусетс. Джо Коул 10.04.61 -19.12.91 ПРЕДИСЛОВИЕ Я начал писать в пути, когда играл в группе «Black Flag». Я был молод, и гастроли сильно открывали мне глаза. Столь¬ко всего происходило каждый день, и я решил, что было бы неплохо об этом написать. Чем больше писал, тем больше нравилось. Через некоторое время мне пришло в голову сделать книгу. Я стал экономить деньги, которые предпола¬галось тратить на еду. Через несколько месяцев я скопил достаточно, чтобы изго¬товить фотокопированную брошюру - тетрадку на скрепке. Я продал пятьсот экземпляров и на выручку сделал новый тираж. В конце года я издал книгу в мягкой обложке. Один друг сказал, что мне нужно как-то назвать свою компанию. Компанию? Я ведь всего-навсего множил книжки в дешевой типографии где-то в центре Лос-Анджелеса и продавал их прямо из рюкзака. Я последовал совету и придумал назва¬ние - «Издательство 2.13.61». Эти цифры означают мой день рождения. Я же полагал, что буду единственным авто¬ром этого издательства, так почему бы и нет? Время шло, и книжек в бумажной обложке выходило все больше. У меня появился офис и несколько сотрудников для обработки почтовых заказов и накладных. Мы начали выпу¬скать и книги других авторов. Со временем мы начали пере¬езжать в помещения побольше, нам требовалось все больше места для хранения выпущенных книг. На сегодняшний день мы - небольшая издательская фирма, которая выпускает все, от фотоальбомов до сборников рас¬сказов и стихов. Дела идут нормально. Как-то раз, в 1996 году у Вилларда я встретился с Крейгом Нельсоном. Он спросил, не хочу ли я составить антологию своих произведений. Идея мне показалась интересной. Фрагменты из моих книг, собранные в этом томе, как я надеюсь, дадут полную картину того, что я пишу. Я надеюсь, что вам понравится... может быть. Генри Роллинз КАЙФОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ЦЕЛОМ МИРЕ В этой книге собраны некоторые мои ранние тексты. Перечитывая их, я удивился, что некоторые мне по-прежнему нравятся. Материал в книге был выпущен в трех отдельных маленьких книжках и собран вместе спустя много лет. Цифры совершенны, непогрешимы и вечны. А ты - нет. Цифры всегда правы, в конечном счете. Ты можешь встретить неверное число, но это будет ошибкой не самого числа, а того, кто делал расчет. Сколько ударов производит сердце за время твоей жизни? Конечно, ты не знаешь! Но есть число, которое сообщит тебе эту небольшую информа¬цию. На цифры можно положиться! Солнце может взорвать¬ся, ты можешь потерять работу, да так ее никогда и не най¬ти, но в конце дня пять есть пять. Уловил? Отлично! Цифры не лезут без очереди во время обеденного перерыва. Циф¬ры не выписывают неправильных чеков. Цифры выглядят невозмутимо, даже если какая-нибудь блядская полицей¬ская свинья принимает вызов «2-11» по своему свинскому радио. Вы можете пойти за кофе в «7-11». Из цифр полу¬чаются хорошие названия. Как на вечеринке или суаре. У меня всегда с собой наклейка, на которой нарисован ста¬кан мартини с надписью «Привет, меня зовут...»; под этим я приписал «2-13-61». Так что я могу сказать: «Привет, меня зовут 2-3-61, а тебя?» Так что можно сказать какому-ни¬будь парню или девушке: «Ого, ты действительно уникум! Какой у тебя номер?» ... Я вижу как бомбы гуляют по мостовой Сердца не бьются а тикают Я думаю о взрыве Ты в «Макдоналдсе» Голова какого парня взрывается Мозги повсюду Я думаю здесь ошибка в расчетах Видишь парень в деловом костюме Идет с работы домой Посмотри на него внимательно Он падает Из его уха идет дым Жужжанье и треск рвутся из его головы Короткое замыкание Бедная машина! Но все нормально Детали взаимозаменяемы Установим другую ... В бреду мне привиделось, будто я встретил тараканиху раз¬мером с девушку. Она улыбнулась мне и велела подойти по¬ближе. Поцеловала меня. Она терлась животом о мою плоть. Я весь дрожал и покрылся испариной. Мы занялись любо¬вью. Она обвила мою спину своими шестью ногами и стис¬нула меня в объятиях. Ее усики хлестали меня по спине. Ни одна девушка раньше не возбуждала меня до такой сте¬пени, никогда. К утру я был весь в поту, крови и зловонной желто-зеленой слизи. Она родила мне детей (двадцать штук). Вид наполовину человечий, могли размножаться не за годы, а за считанные дни, и поднимать тяжести в шесть раз больше собственного веса. Мы плодимся. В переулках и канализациях, в трущобах и борделях. С каждым днем мои дети становятся все больше и сильнее. Мы везде. Вы пытае¬тесь уничтожить нас тараканьими домиками и ядами. Для нас это лакомая пища. Вы никогда не очистите мир от нас. Это мы очистим мир от вас. ... Сегодня утром я проснулся в грузовике. Мне нравится спать в грузовике. Там спокойно и темно. Дождь барабанил по крыше. Прекрасный звук. Я услышал визг тормозов снару¬жи, а затем ужасный грохот. Я выглянул в окно. Лобовое столкновение. Сразу пришла на ум песня «Мертвый Джо» группы «Birthday Party». На тротуаре под дождем распрос¬терся ребенок. Мать была в истерике. Ребенок кричал: «Ма¬ма, мама!» Я пытался представить, что увидела мать, когда взглянула на свое дитя. У него разбита голова? Кости торчат наружу? Его кровь смешалась с дождем и потекла по траве ручейками кровавой воды? Встретились ли их глаза? Когда ребенок закричит, мать задергается в конвульсиях, словно в нее ударила молния. Дергайся, мам, давай, дергайся под дождем. Давай, ма, дергайся. Двигай жопой, ма. Дергайся. ... Она зажгла мою душу и глубоко затянулась Стряхивала пепел время от времени А потом выкинула Чуть погодя потянулась за другой Расколотая Раздробленная Разорванная душа Распалась Я нарисовал карту дорог чтобы вернуться домой И выбросил Вот и я В непонятном времени В шатком месте И это нормально Не как-нибудь А нормально Этот путь не таков как он есть Так тут ездят ... Я был в мужском туалете на такой здоровенной автостоянке, где можно заправиться, отдохнуть и пожрать. У писсуара уви¬дел шесть мужиков: они расстегнули ширинки и вытащили свои хуи почти синхронно. Выглядело потрясающе - слов¬но расстрел или некий секретный ритуал масонского рукопо¬жатия. Мужчины в мужском туалете ведут себя по-особому. Они много не говорят, но если говорят, то громоподобно, словно желают сказать: «Эй, я не боюсь разговаривать в мужском туалете!» Они ведут себя в мужском туалете очень по-мужски, чтобы никто не подумал, что они пидарасы. Здесь нет слабаков! Мы в мужском туалете. В наших руках хуи. Мы ссым по-своему! Да! Мужчина под башмаком своей жены или подружки, попадая в мужской туалет, становится ходя¬чим принципом маскулинности. Это временный клуб, где мужчины, объединенные нуждой помочиться, суть мужчины. ... Я посыпал солью большого слизняка. Слизняк корчился и из¬вивался. Слизняк пытался удрать от меня и от моей жгучей со¬ли. Слизняк не издавал никаких звуков. Уверен, если бы меня вывернули наизнанку и обмакнули в соль, я бы заорал. Я по¬мню, как слизняк блестел и пульсировал, пока я посыпал его солью. Помню, как он старался уползти, выпуская слегка пу¬зырящуюся желто-зеленую слизь в огромных количествах. Мое восхищение сменилось отвращением, когда слизняк стал корчиться и метаться из стороны в сторону, выделяя еще больше желто-зеленой слизи, стараясь справиться с солью. Борьбу он проигрывал: как только ему удавалось стереть с се¬бя немного соли, я просто снова заносил над ним солонку, и игра начиналась сначала. В конце концов это мне наскучи¬ло, и я оставил слизняка извиваться, стараясь освободиться от соляной ванны, которая в конечном счете должна была его иссушить. Потом я представил себе, что мое тело - сплош¬ной язык, и что меня погрузили в соль. ... Я дома. Улицы лгут, тротуары лгут. Можешь попытаться их понять, но вряд ли это тебе удастся. Летние вечера горят и плавятся, и ночи мерцают, но они лгут. Внизу, под улица¬ми, река ползет змеей. Она движется вкрадчиво, волнооб¬разно, с разрушительной мускульной силой. Она заливает тебя и топит, сбивает с толку и душит, и манит, и говорит: «Приди ко мне, останься со мной», - и она лжет. ... Я видел человека, который прополз четыре квартала по сточной канаве, вжимаясь лицом в землю. Он называл се¬бя человеком-змеей, говорил, что может сделать почти все. Он не говорил ни слова о «правильно» или «непра¬вильно», об «один раз» или «дважды». Он просто говорил о том, что сделает. Он сочился грязью, он полз по канаве, он был неукротим. Я видел человека, вонзающего иглу се¬бе в руку. Он смотрел на меня и говорил, что свободен. Я видел человека, который так много плакал, что на его щеках от потоков слез пролегли борозды. Его голову сжи¬мали тиски, и время от времени он немного подкручивал их. Я видел человека, который был измотан настолько, что его моча посинела. Он мочился блюзом, и вот это я теперь называю тоской. ... Я играл в клубе под названием «Ник» в Бирмингеме, штат Алабама. Сидел за стойкой, глазел на фото Аманды Стрикленд. Листовку я нашел в ресторане сегодня вечером. Парень, сидевший рядом, сказал: — Да, они нашли ее. - Сколько было кусков? - спросил я. - Один. Ее застрелили двумя выстрелами в затылок. Двое похитителей насиловали ее шесть или восемь часов, отвезли в Атланту, убили и выбросили тело. Тело нашли пример¬но две недели спустя. Парень, сидевший рядом, добавил: - Она была бисексуалка. Знаешь, со странностями. Дейст¬вительно красивая девушка. ... Однажды, 1 октября 1984 года, Кэтрин Арнольд купила дробо¬вик в «Кей-марте» Линкольна, штат Небраска. Кэтрин, 28 лет от роду, имеющая сына, принесла дробовик на автомобиль¬ную стоянку «Кей-марта», села на асфальт, прислонившись спиной к подпорной стене, и вышибла себе мозги. 2 октября я приехал в Линкольн играть в «Барабанной палочке». «Бара¬банная палочка» находится в сотне ярдов от «Кей-марта». Почти весь день я сидел в «Барабанной палочке» и писал. Время от времени до меня долетали обрывки разговора о том, как «эта дама вышибла себе мозги». Вечером несколько че¬ловек рассказывали мне об этом. Пришел мальчишка с оберт¬кой от чизбургера из «Макдоналдса», в которую было что-то завернуто. Он открыл пакет. Там были мозги Кэтрин Арнольд. После концерта я взял карманный фонарик и пошел на стоян¬ку «Кей-марта». Я прошел по стоянке, параллельно подпор¬ной стене. Увидел отметки мелом на мостовой. Повернул вправо и перепрыгнул через стену; посветил на нее фонари¬ком. Нашел пятно. Стена была коричневая от крови и пороха. Трава вокруг пятен была подстрижена. На стене все еще оста¬вался прилипший кусочек мозга. Я отколупал его. В воздухе стоял очень странный запах. Никогда раньше я не сталкивал¬ся с таким запахом. Я обследовал окружающее пространство. Нашел еще несколько кусочков мозговой ткани. Я сидел там один с останками К. Арнольд и этим запахом. Казалось, он проник в мои поры, в мой мозг. Я помню, как меня охватило чувство, что это совершенно особенное место - что-то вро¬де святой земли. Я хотел остаться здесь подольше, хотел си¬деть на том самом месте, где сидела она. Тут я почувствовал, что на меня кто-то смотрит - смотрит из-за деревьев или от¬куда-то снаружи, куда не достает луч фонарика. Пора ухо¬дить. Я собрал частицы мозговой ткани с травы и пошел на¬зад в клуб. Дожидаясь отъезда, сел и задумался обо всей этой истории. Скоро кровь смоют со стены, трава вырастет снова, и все будет выглядеть так, словно ничего необычного не слу¬чилось. Может, какие-нибудь ребята приедут сюда на маши¬не, припаркуются, будут пить пиво, усевшись на стену, болтая ногами над тем местом, куда упала голова Кэтрин Арнольд. Интересно, почувствуют ли они запах. Интересно, встанут ли они без единого слова, чтобы убраться отсюда к черту. В ме¬стной газете я нашел статью о Кэтрин Арнольд и вырезал ее. Всю ночь ехал в Миннеаполис. ... Кэтрин, кто бы мог подумать, что твой путь закончится в «Кей-марте»? Кто-нибудь говорил тебе об этом? Если бы сейчас ты была жива, если бы твои мозги не вышибло тем ружьем, которое ты приставила к черепу, смогла бы ты пове¬рить в то, что натворила? Кэтрин, ты не видела того, что ви¬дел я. Ох, девочка, какой-то мальчишка принес кусочек тво¬их мозгов в пакете от чизбургера и показывал его людям. Я пошел на место, где ты застрелилась, ты знаешь это место, о котором я говорю, ты была там примерно за двадцать шесть часов до моего прихода. Кэтрин, я шарил руками по траве, я нашел частицы твоего мозга, покрытые мертвой тра¬вой и грязью. Я соскреб кусочек твоей головы со стены. Те¬бе интересно было бы узнать, что тебя нашел твой муж. Представь, как он увидел тебя и твои мозги, разлетевшиеся вокруг. Кэтрин, я надеюсь, ты на меня не сердишься. Я сохра¬нил частичку твоих взорванных мозгов. Завернул ее в фоль¬гу и положил себе в рюкзак. Время от времени я думаю о те¬бе. Слушай, ты попала в местные газеты и все такое. Кто бы мог подумать, что твой путь закончится в «Кей-марте»? ... Я только что закончил работу. Я работаю в магазине моро¬женого. Я раскладываю мороженое в стаканчики, вафель¬ные конусы, пинтовые и квартовые коробки, гробики и меш¬ки для трупов. Я работаю за прилавком. Что-то вроде бармена. Я разглядываю хорошеньких девушек, проходящих мимо окошка, которое смотрит на улицу. Я простоял здесь 11 часов. У меня болят ноги. Я только что закончил работу, сейчас 2.30 ночи. Я голоден и иду в единственное место, ко¬торое открыто, в «7-11». Каждую ночь я делаю одно и то же. Я сижу один на тротуаре и ем. Мне нужно идти к себе на квартиру. На квартиру - значит домой. Я не хочу идти до¬мой. Дома темно, дома одиноко. Дом - холодная ночлежка. Я предпочел бы пойти куда угодно, только не домой. Я взял дополнительные часы работы в магазине мороженого, чтоб было куда пойти. Я иду назад в «7-11», чтобы купить колы на обратную дорогу. Дорога длинная. Я не хочу идти на квартиру. Квартира знает, что я иду. Квартира знает, что мне некуда больше идти. Квартира улыбается. Квартира от¬ключает отопление и ждет, когда я провалюсь в нее. Я выхо¬жу из «7-11» и прогуливаюсь по Висконсин-авеню. Я про¬хожу мимо магазина мороженого и останавливаюсь у двери, чтобы убедиться, что она заперта. Я только что нашел рабо¬ту. Я ненавижу свою жизнь. Я ненавижу себя. Я чувствую себя безобразным, ненужным, сумасшедшим, жалким, рав¬нодушным и обреченным. Я совершаю прогулку до дома. Я вытаскиваю складную лопатку и шесть футов докапыва¬юсь до своей входной двери. ... Черт бы тебя побрал, Алан: я торчал здесь весь день. Шесть часов вечера. Скорей бы уйти с работы. Неприятно работать еще и ночью. Мне некуда идти, и все-таки... Я жду Алана, который придет и сменит меня. Сейчас шесть пятнадцать, он опоздал на пятнадцать минут, черт бы тебя побрал, Алан. Через 45 минут Алан входит, у него из глаза сочится кровь, лоб расквашен. Алан работает еще в этом модном обувном магазинчике через дорогу. В 6 часов обувную лавку ограби¬ли, и грабитель ударил Алана по голове прикладом. Алан спрашивает, не могу ли я отработать за него смену, чтобы он мог съездить в больницу. Я спросил, уверен ли он, что не в состоянии работать. Алан уставился на меня, не веря сво¬им ушам. Алан поехал в больницу на такси. Ночная смена. Я мог бы и так выйти в ночную смену. Мне не нужны дополни¬тельные деньги, и лучше уж в магазине, чем дома, и все-таки... черт бы тебя побрал, Алан. ... Я играл в этом клубе в Сан-Франциско. За вечер до этого иг¬рала другая группа. Всю ночь гитарист сидел в маленькой комнатке, выключив свет. Он ни с кем не разговаривал. Оты¬грал два сета - стоял в тени и играл на своей гитаре. В пе¬рерыве уходил в маленькую комнатку и сидел в темноте. На следующий день комнатку прибрали, нашли пепельницу, полную окурков «Кэмела» без фильтра. На кончиках засох героин. Ну и жизнь. ... Я получил место Я получил пустыню Мне наконец-то повезло Не сползай сюда Ты выперла меня в предместья А теперь хочешь ко мне? Думаешь хочешь Я выключу твой свет Я снова лишу тебя девственности Я живу в висячем саду Что болтается под твоим миром В отчуждении: никаких снов «Сирса-Роубака» Без кредита хорошо В отчуждении я цельный Совершенный Замкнувший круг В отчуждении В этом отчуждении В мире 21361 разума В твоем мире только холод Когда я с тобой я холоден Отчужденный Твой мир такое одинокое место Когда я там Я холоден Ты плохой трип Потому я оставил тебя Потому я тебя выплюнул Потому я ушел вверх по течению В пустыню В джунгли В солнце Я живу в отчуждении Я не один Со мной те, кто знает: рай Лжет ... Я смотрю в окно на тех парней, сидящих в баре. Они пялят¬ся в темноту, они курят, они пьют, они не пытаются жить. Они пьют и ругаются, и сгорают, и плачут, и пьют, и ненави¬дят все, и пьют, и скрежещут зубами, и пьют, и ломают себе руки, и пьют, и проживают медленную смерть, подобную жизни, и пьют, и тонут в собственном дерьме. ... Когда мне было девятнадцать, я некоторое время работал в небольшой лаборатории в Роквилле, штат Мэриленд. В ла¬боратории содержались мыши, крысы и кролики. Я был трутнем. В понедельник мыл пол в лаборатории. Во вторник загружал грязные клетки в громадную мойку. Среда, четверг и пятница проходили примерно так же. Однажды я переса¬живал триста мышей в чистую клетку, и ко мне в помещение вошел Майк, начальник. Он сказал, что в лаборатории вспыхнула болезнь грызунов под названием эктромелия. Все животные должны быть уничтожены и сожжены. Майк: Генри, ты хочешь сделать это? Я имею в виду, тебя не стошнит? Я: Нет, черт возьми. Майк: Значит, ты это сделаешь? Я: Конечно. Прекрасно. По распоряжению Национального института здравоохранения, пятьсот - семьсот тысяч маленьких зверьков следует уничтожить. Прекрасно, вычисти клетки, вымой полы, стерилизуй их помещения. Теперь я их убью. Большую часть штата перевели в другую лабораторию. Я ос¬тался почти один на один с животными. Для казни мне вы¬делили совершенно пустую комнату. Я должен убить их га¬зом. Процедура достаточно простая. Я должен поместить от тридцати до сорока зверьков в пластиковый мешок, откачать оттуда воздух, вставить трубку и пустить газ. Прекрасно. Нужно зайти в помещение к животным и переставить их клетки на тележку. Потом прикатить тележки в комнату смерти. Мне выданы мешки и баллон с газом СОг. Нужно убивать их, клетка за клеткой. Когда ящики наполнятся дох¬лыми мышами и крысами, нужно отвезти их в большую лабо¬раторию НИЗ и там сжечь. Я убивал их с половины седьмого утра до половины пятого вечера. Каждый раз, когда следо¬вало пускать газ, я видел, как зверьки умирают. Когда мы¬шей загоняют в пакет, они ползают, принюхиваются и пыта¬ются разобраться, куда это они попали. Потом я вставляю трубку и пускаю газ, а они прыгают на стенки мешка, пока он надувается. Похоже, будто они скачут от радости или что-то вроде. Падают на дно мешка, задыхаясь, вымокнув в собст¬венной моче. Они всегда умирают с открытыми глазами. Я смотрел сквозь пластик и видел их глаза, их тельца, свален¬ные в кучу. Дно мешка всегда было теплым от их мочи и ка¬ла. Я завязывал мешок и бросал его в специально маркиро¬ванный ящик. Этот звук - я никогда не забуду этот звук, шипение газа и царапанье маленьких лапок по внутренним стенкам мешка. Они всегда умирали одинаково, с широко открытыми глазами, не понимая, почему умирают. Я был Адольфом Эйхманом. Мне было приказано уничтожать. Я не был убийцей. Я просто старался сделать свою работу с мак¬симальной эффективностью. Я должен убивать и сжигать. Мне нравится, как это звучит. Да, я привозил их в лагерь на тележке, куда вмещалось сразу до двух тысяч, эффективно. Я травил их газом в камерах, куда заключались их тела, их экскременты и их болезнь. Эффективно! Их трупы отправле¬ны в печь и сожжены, от них остался обеззараженный пе¬пел, эффективно. Они называют меня убийцей. Святой - может быть, а убийца - нет. В конце концов, это я исцелил болезнь. Это я остановил ее распространение. Я уничтожил больных и слабых, тех, кто не приспособлен к выживанию. Понимаете? Я делал работу, которая должна быть сделана. Я пытался дать рост сильной, совершенной, здоровой расе, и вы называете меня преступником? Я гуманист в высшем смысле этого слова. За полторы недели лаборатория вымерла. Сожгли всех, кро¬ме одной партии, которую я отправил на свалки «Бургер-Кинга» и «7-11». Через месяц я уволился и начал работать в магазине мороженого. Недавно я подумал, что было бы го¬раздо забавнее отправить ящики в более интересные места. Например, притащить ящики с дохлыми мышами и крысами в какой-нибудь приятный жилой район по соседству и по¬ставить по одному у каждой двери? Или отправить экс¬пресс-почтой целую партию в свою старую школу или домой любимой девушке? Можно открыть ящики и забрасывать прохожих на улице. Или взять пакет, положить у чьего-ни¬будь порога, поджечь его и позвонить в дверь? Парень вы¬ходит, пытается затоптать костер и... ф-фу, под ногой хрус¬тят жареные грызуны! Можно еще их заморозить и швырять в прохожих в Вествуде - здорово!!! Если мыслить открыто, возможности бесконечны. ... Жизнь покидать - безбольно Жизнь покидать - безмолвно Покинутость вырастает изнутри Леденящим, пронизывающим, убийственным раком Рожденным и оставленным во прахе Солнце восходит Ты гуляешь по улице Ты понимаешь что покинут в доме совсем один Внутри холодно Двери заперты Тебе не выйти Кто покинул тебя Никто не покинул тебя Ты смотришь на себя И нет никого в доме Ты говоришь: эй, куда я пришел? Ты пришел в никуда Это покинутость Я открываю глаза и вижу Я чувствую Это пожирает меня Вот она - покинутость Отключи меня Или скоси меня Заставь не думать о себе Приди домой Закрой дверь Запри дверь Убедись, что ты запер дверь Задерни занавески Посмотри в окно На улицах полно убийц Змеи у твоих ног Почувствуй грязь потрогай болезнь Исцели болезнь Останови кровь Исцели болезнь Останови видение Успокой неспокойство Сядь на тахту Сбрось тяжесть Вынь ружье Вставь дуло в рот Закрой глаза Думай о грязи Думай об отчуждении Стань уединением Воплоти одиночество Пусть будет твоим оружием Отдели других От себя От них Возьми оружие Нажми на спуск Покажи им из чего ты сделан Прекрати мельтешить Нажми на спуск Кончай шутку Сделай это реальным Кончай ... Они сидят за столиком в баре. Официантка подходит при¬нять заказ. Она заказывает сухой мартини, он заказывает чашку кофе. Чуть погодя официантка приходит обратно с напитками. Она говорит: - Я запуталась, кто есть кто? Леди говорит: - Я мартини. Джентльмен говорит: - Я кофе. Официантка ставит напитки на стол и уходит. Она - джин. Холодный, опьяняющий. Заводит, заставляет потерять голову, становится тепло внутри. Если переберешь, станет плохо и ты вырубишься. Он - кофе, горячий, дымящийся, фильтрованный. Можешь добавить в него что-нибудь для улучшения вкуса. Портит желудок, возбуждает, напрягает, натягивает. Накачивает, бодрит, выжигает. Кофе и джин не смешиваются никогда, каждый все время старается улучшить свой вкус. ... Мадонна. Когда я слышу ее, я хочу пива. Хочу мчаться в ав¬то и играть в кегли. Из-за нее мне хочется бежать за покуп¬ками в «Сирс». Из-за нее мне хочется дать пинка вегетари¬анцам. Когда я слышу ее пение, я знаю, что она поет для меня. Она хочет со мной непристойностей. Когда я вижу ее лицо, ее глаза, ее губы, они говорят со мной, бросают мне вызов... Я становлюсь с нею мерзким. Такое чувство, будто я хочу отжаться много раз подряд от пола или сходить в ско¬бяную лавку. Затем мне нужно остыть. Я должен остыть, му¬жик. Поможет либо холодный душ, либо пластинка Брюса Спрингстина. ... Мужчина и женщина Навсегда разорванные Навсегда разъединенные Сцепившись Терзают плоть друг друга Ебутся в мелких могилах Катаются в пропитанной кровью грязи Он смотрит ей в глаза Он протискивается в нее Глубоко в нее Он вырывает ей матку И вытряхивает ей на лицо Он кричит: Чья это была фантазия? ... Тараканы - ваши боги. Вы слабы. Вы должны бы молиться им. Они - более совершенная форма жизни, чем вы. Вы за¬траханы своими идиотскими идиосинкразиями. Вам нужны психоаналитики, транквилизаторы, вам нужен отпуск, вы на¬чинаете войны, совершаете суицид, вы крадете, вы лжете, вы мошенничаете. Вы слабы. Вы не можете выжить, вы слиш¬ком заняты - таскаете свои огромные мозги. Вынуждены строить тюрьмы, чтобы ваши сородичи не убили вас. Вы уби¬ваете всё. Вы живете в страхе. Вы не можете жить просто и красиво, как таракан. Вы делаете аборты. Вы занимаетесь бессмысленной деятельностью. Вы слабы, тараканы - ваши боги. Вы недостойны- даже целовать гладкие чешуйки на брюшке матери-тараканихи. Вам они отвратительны, вы их боитесь. Их больше, чем таких, как вы. Вам тошно даже смо¬треть на них, они заставляют вас блевать. Вы слабы. Тарака¬ны - ваши боги. Отдайте им свою тарелку пищи. Сделаете вы это или нет, они переживут вас и вашу тупость. Вы пыта¬етесь истребить их газом и ядом, точно так же, как собствен¬ный вид. Но таракан возвращается, он еще сильнее, провор¬нее, он получил иммунитет. Вы смотрите телевизор, вы запираете двери, чтобы защитить себя от себе подобных. Вы колетесь, продаете свои тела, вы находите новые изобрета¬тельные способы калечить себя и других. Вы слабы. Тарака¬ны - ваши боги. ... Она касается меня Джунгли вспыхивают испепеляющим огнем Как пылающая змея Я смотрю ей в глаза И в них мелькает кино Разбивается машина Люди пинают трупы Мужчины выдирают себе трахеи и грозят ими небесам Я думаю про себя: Я не хочу этого пережить Я хочу сгореть в обломках катастрофы Жареная плоть в джунглях ... Этой зимой умер мой отец. Просто умер. Я рад, что он умер зимой. Одна мысль, что его тело сохранится в холодную по¬ру. Не кажется ли вам, что так чище? Меньше тления? Мне это нравится. Я почти могу представить его мертвое лицо. Глаза - застывшие, равнодушно закатившиеся наверх. От¬павшая челюсть. Смотрится как любые фотографии жертв нацистских лагерей. Да, он умер зимней порой. Сохранился в холоде. Такова моя память об этой смерти. Холодный, за¬мороженный, застывший. Совершенно не тронутый летним зноем и влагой. Зноем, который заставляет мои мысли гнить и кипеть в дерьме и разложении. Нет, память о нем живет в морозильной камере моей души. Тепло сочувствия и нежности не проникает сюда. Этих чувств все равно не бывает. Я не был ни на похоронах, ни на встречах, что им предшест¬вовали. Я пропустил два момента, при которых мне хотелось бы присутствовать. Я не был при его последнем вздохе. Мне хотелось, чтобы мои глаза оказались близко к его глазам и его последний вздох овеял меня. Я не смог вдохнуть ни единой частицы его последнего вздоха, глядя ему прямо в глаза. Я бы задержал в себе его дыхание, насколько смог, чтобы потом выдохнуть в банку и оставить у себя. На вскры¬тии я тоже не был. Мне бы очень хотелось посмотреть на его потроха, его мозги, его тело. Расчлененное холодным, акку¬ратным хирургическим образом. ...Во сне я парил над ним и изучал его вскрытое, рассечен¬ное тело. Он выглядит жалким. Его сморщенный, серо-голу¬бой член. Он выглядит как падаль. Он выглядит беспомощ¬ным и тупым. Я ненавижу тупость. Я спускаюсь со своей высоты и пинаю его хрупкие ребра обитым железом носком сапога. Коронер отмахивается от меня и велит не подходить, пока он не закончит осмотр тела. Из уважения к его работе я сижу на складном стульчике и читаю журнал. Я не могу со¬средоточиться на журнале, потому что вскрытие и зашива¬ние отцовского трупа завораживает. Я спрашиваю, не могу ли я помочь. Мне отказывают, конечно, - такова обычная практика, ближайшим родственникам не разрешают участ¬вовать во вскрытии... Я хотел бы попросить у коронера холодное, мертвое сердце моего отца. Получив сердце, я отнес бы его домой и приго¬товил бы сердечный бульон. Я пригласил бы совершенно особенных гостей. Мы беседовали бы о всяких мелочах, по¬тягивали минеральную воду или белое вино и вкушали сердце моего отца. Поминки получились бы очень возвы¬шенные и интимные. От меня потребовалось бы немало стойкости, поскольку я вегетарианец. Однако возможность поужинать отцовским сердцем очень соблазнительна. ... Когда она кончает: То привлекает тебя к себе Дышит короткими рывками Ее глаза закрыты Голова запрокинута Рот приоткрыт Бедра становятся как сталь а потом плавятся Она прекрасна И ты чувствуешь словно ты - всё ПИСАЯ В ГЕНОФОНД Все опубликованное в книжках «Писая в генофонд» и «Арт и Шок Души» возникло из одного состояния рассудка. Обе, в конечном итоге, вышли под одной обложкой. По большей части материал был написан в Венеции, штат Калифорния, в 1986 году. Я тогда жил через дорогу от весьма бойкого места, где торговали крэком. Дела они вели и днем, и ночью. В какой-то момент его обстреляли из проезжавшей машины, похоже, убили каких-то девчонок. Вскоре после этого притон закрылся. Я видел это по ТВ. Рейс «Л-1011». Цветные съем¬ки. Он выглядел как сломанная игрушка. Люди с мешками для мусора собирали конечности. Повсюду разбросаны ба¬гаж, одежда, тела и большие куски металла. Я никогда не за¬буду это зрелище - огромный самолет, разодранный на ку¬ски, распотрошенный, будто его испинали гигантской ногой. Интересно, каково им было. Собирать головы, руки, пальцы и перемешанные внутренности и складывать в пластиковые пакеты. Интересно, эти парни обшаривают карманы мертве¬цов себе на пиво? Почему нет? На кой хрен жмурику день¬ги? Мухи, должно быть, кишмя кишат, поскольку лето и все такое. Спроси у любой, и она тебе скажет: нет ничего лучше свежих кишок в летний день! Телекамера поворачивается к главному коронеру. Он сказал, что опознание тел займет много времени. Большая часть покрыта реактивным топли¬вом, многие обгорели до неузнаваемости. Он просил родст¬венников принести какие-нибудь фотографии, карты стоматологов, информацию от врачей (о послеоперационных шрамах), поскольку все это поможет ускорить процесс. Че¬рез несколько дней в «Тайм» и «Ньюсуик» будут хорошие цветные фотографии кучи исковерканного металла и разо¬рванных тел. Я торчу от таких снимков: несколько месяцев назад опубликовали несколько клевых цветных кадров, на которых громоздились горы трупов в концлагере Бельзен. Но так или иначе, когда журналы с картинками авиакатастрофы выйдут, я их обязательно куплю, да, сэр. И скажу: «Елки-палки, как хорошо, что меня в том самолете не было! Только глянь на этих людей. Они мертвы, обнажены и со¬жжены!» ... По-моему, она даже не человек, она какая-то разновидность микроба. Фикция. Отвратительная, невротичная и грубая. Жалкая - вот какое слово приходит на ум. Когда она пьяна и развязна, находиться рядом с ней - пытка. Она употреб¬ляет марихуану как лекарство для поддержания жизни. Жи¬вее всего она, когда у нее есть шанс «обдолбаться». Когда она закидывается и пускает слюни на травку, я думаю про себя «кокаиновая блядь», но меняю «кокаиновая» на «марихуановая». Она редко моется, и порой вонь от нее бывает совершенно ужасающей. Я не люблю, чтобы нас ставили ря¬дом, поскольку вижу, как мерзко она ведет себя с теми, с кем я работаю. Когда она входит в комнату, я или выхожу, или стараюсь держаться от нее подальше. Я надеюсь, она продолжит свой маленький мучительный путь и исчезнет из моего поля зрения. Я не испытываю к ней никакой ненави¬сти. Она ухитряется обламывать всех вокруг. Меня, безус¬ловно, тоже. Я не хотел так к ней относиться, нет. Теперь это перешло в необратимую стадию. Я избегаю ее при любой возможности. ... Я случайно подслушал разговор в компании. Девушка гово¬рила, что вынуждена раскошеливаться всякий раз, когда на¬ступают месячные. Она сказала, что «Мидол» и тампоны нужно раздавать в благотворительных коробках. Я раньше об этом не думал. Тут она права. Что, если парню придется выкладывать монету всякий раз, когда надо пописать? Вна¬чале ничего, а потом эти монеты станут накапливаться, и бу¬дешь напрягаться, чтобы их хватило подольше. Представьте, вы говорите: «Черт, я проссал сегодня доллар!» А если пиво любите? А если баксов не будет? Чек выписывать? Ссать по кредитке? А если придется аскать: «Братушка, не подкинешь монетку? Мне надо пописать». Сущий ад мочевого пузыря, старик. Подумать только! ... Здесь холодно, холодно и дождливо. Август, но похоже на октябрь. Даже воздух пахнет по-осеннему. Осенняя пора на¬водит на мысли о том, как я работал в магазине мороженого в Вашингтоне, округ Колумбия. Квартира осенью 1980 года у меня была воистину мерзкой, и я избегал ее как только мог. Приходилось шататься по улицам и отрабатывать дополни¬тельные смены в магазине мороженого. Приходилось подол¬гу шляться одному. Пока мой автомобиль был еще исправен, я ездил по ночам, открыв все окна, лишь бы лицо обдавал хо¬лодный воздух. Я объезжал разные районы Нью-Йорка, про¬сто чтобы в голове прояснилось. Потом я столько кататься перестал, мне стало больше нравиться ходить пешком. Я отправлялся в дальние прогулки один. От того, что мне нравилось гулять в одиночку, я чувствовал себя стариком. Никогда не забуду запаха осеннего воздуха в тот год. Квар¬тира была для меня последним прибежищем, поэтому я проводил много времени на улице. Временами казалось, что ме¬ня выводит из себя абсолютно все. Я работал за прилавком в магазине мороженого, и покупатели меня просто изматы¬вали. Я принимал заказы весь день. Я чувствовал себя ста¬рой рубашкой, которую снова и снова сдают в прачечную. К концу смены я был выжат как лимон - от людей, их бол¬товни и чепухи, которую они несли. Прогулки действовали благотворно. Так здорово выйти на улицу, где воздух чист и прохладен. Жизнь казалась прекрасной. Иногда кто-то из покупателей приглашал меня на вечеринку или на обед, но я отказывался. Какая-то часть меня идти хо¬тела, но такие вылазки всегда лишь усугубляли мое отчужде¬ние. От людских разговоров мне становилось одиноко, и я озлоблялся. Одиноко - потому что я не мог приспособить¬ся, никогда не мог. Когда мне об этом напоминали, это заде¬вало. И злило, ибо вновь подтверждалось то, что я всегда знал: я одинок и всем чужой. Отчужденным и одиноким я чувствовал себя подолгу. Но со всем этим пришло и настоящее сильное ощущение незави¬симости. Мне стало нравиться обедать одному и проводить большую часть свободного времени в одиночестве. Я гулял по этим улицам, небо в облаках, дождик то капает, то пре¬кращается, и ко мне волнами приходят четко оформленные воспоминания. Ту осень я помню яснее всего. Я уже не хо¬дил в школу, и у меня возникало странное чувство: осень, а мне не надо сидеть за партой. Я отчетливее осознавал каждый день и каждую ночь, а также все время между ними. Иногда мне не хватает такой жизни. Мне нравились ночи в магазинчике мороженого. Место, где нужно что-то делать и которое - не квартира. Я шел домой медленно, любуясь уличными фонарями, вдыхая холодный воздух. Квартира была как тюремная камера. Мне хотелось избить себя, если я поздно вставал. Дорога в Джорджтаун была длинной, но я знал, что чем быстрее уйду из этой квартиры, тем лучше. Проклятье, в ту осень я был одинок. Я мечтал жить с какой-нибудь девушкой. Но в действительности не делал ничего, чтобы знакомиться с девушками, слишком застенчив, слиш¬ком заморочен. Осень наводит меня на мысли о женщинах. В магазине мороженого у меня был один или два выходных в неделю. Но поскольку я взял на себя больше обязаннос¬тей, выходные почти сошли на нет. В ту осень я почти всегда брал выходной в пятницу на ночь. Пятница - мой любимый день недели. Вечером в пятницу я или гулял до одури, или сидел в гостях у Майка или Криса. Мы тусовались, пили коку и слушали бесконечные пластинки. Одно из моих лю¬бимых воспоминаний. Никогда не забуду, как плохо и одновременно хорошо чув¬ствуешь себя в депрессии и одиночестве. Это и теперь так. Тротуары, деревья, витрины магазинов - они стали моими друзьями. Каждый раз, проходя мимо дома, где топился ка¬мин, я пытался представить, что люди делают внутри. Иногда я чувствовал такую оторванность от всего, что хотелось уме¬реть. Я чувствовал себя ужасно, но затем из ниоткуда меня затопляла волна расслабления и покоя. Это моя жизнь! Моя депрессия! Благо для меня! Воздух, листья и уличные фона¬ри улыбались мне, и я чувствовал себя неплохо. В ту осень я понимал: да, я один в этом мире, совершенно один. Одинок и всем чужой, но в то же время я - не один, у меня есть я. В детстве я всегда был одинок, но впервые настало такое время, когда я осознал, что значит быть одному. Я чувство¬вал себя так, словно мог выдержать длиннейшую зиму. Мне тревожно, когда мое сознание переполняется воспоми¬наниями, с которыми я не могу освоиться. Я выписываю их из своей системы и надеюсь, что это получается. Бегу, запы¬хавшись, от одного слова к другому. Иногда я думаю, что рассекаю свои мозги на маленькие кусочки. Когда меня за¬ключают в рамки сознания и времени внешние элементы, вроде погоды или географического положения, я слетаю с катушек. Чтобы освободиться от этого, я должен написать книгу размером с телефонный справочник. Ничто не действует на меня так, как осень, все-таки ничто. Я прямо сейчас могу представить, как гуляю по П-стрит, могу почувствовать. Я чувствую каминный дым на О-стрит прямо сейчас. Вижу уличные фонари на Р-стрит. Но в то же время я чувствую засасывающую пустоту, которая парали¬зовала меня и сделала угрюмым и холодным. Я могу вспом¬нить, как сидел в этой темной квартире, провонявшей крас¬кой и инсектицидами, так дико желая выйти, но не имея ни малейшей, черт возьми, идеи, куда идти. Всякий раз, когда воздух холодеет, я переношусь во все эти места. Мне мере¬щится неоновый свете моего магазина, если смотреть на не¬го из «Народного Драгстора» напротив. Он выглядит ожив¬ленным и радостным. Светящийся стеклянный куб в темноте, холодная стена. Я будто смотрю на мир снаружи. Гуляя по улицам на окраине земли. Одинокий и чужой. ... Как ты сегодня? Все карабкаешься наверх? Тебе рассказали все про эту лестницу. Карабкайся, и обретешь спасение. Спорим, нелегко? Руки устали? Еще бы, лестница-то длин¬ная. Вера - такое слово они говорили? Надежда? Я за то¬бой давненько наблюдаю. Не лезешь ты ни на какую лестни¬цу. Ты крутишься как белка в колесе. ... Этим летом я остался на острове в одиночестве. Мой ум гу¬ляет сам по себе, обычно по улицам моего родного города. Одинокие ночные прогулки по бульвару Макартур. Влажный, неподвижный воздух. Мотыльки вьются в свете уличных фо¬нарей. Я иду сквозь ночь, больной, свободный и одинокий. Солнце никогда не взойдет над этими улицами. Бульвар Ма¬картур всегда темный и тихий. Уличные фонари - малень¬кие желтые планеты, которые не дают мне далеко отвалить¬ся. Я оторван от всего. Я погружаюсь в себя так глубоко, что превращаюсь в самое жалкое, одинокое, безобразное жи¬вотное на свете. Лето становится тюрьмой, севшим на мель кораблем, лестницей в никуда. Лето вновь приносит мысли о девушке и ее доме. Я чувствовал себя таким маленьким, что мог бы спрятаться в трещины мостовой. Летнее живот¬ное, я не могу ни убежать, ни спрятаться от этого. Путешест¬вие моего сознания продолжается, и вот я стою перед домом с верандой на Бичер-стрит. Вижу себя и других знакомых на крыльце, они неподвижны. Они - статуи. Внезапно я тяже¬лею, словно меня наполняет вода или песок. Я становлюсь усталым, ленивым и безмозглым. Косным и задышливым. Я знаю, что я есть, но не знаю, что должен делать. Если со¬мневаюсь, то я обычно двигаюсь. Ухожу и гуляю где-нибудь, пытаясь выйти изо рта или задницы летнего зверя, который проглотил меня. Закаты хуже всего. Они умирают медленно и печально, пылая и прощаясь. Я хочу протянуть руку и схватить солнце, закинуть его обратно в небо: так у меня будет больше времени, чтобы понять эту дилемму. Я знаю, что уже слишком поздно добираться до других берегов. Я не стал бы, даже если б смог. Лето выжигает меня, оставляя лишь пустую оболочку. Возбужденную бессонницей и жаж¬дой всего сразу. Я бесхребетно зависаю ни там и ни здесь. Моя кожа дубеет, и меня в ней крючит. Я запечатан в ней. Все поры, все отверстия. Под этой дубленой шкурой я кри¬чу, верчусь, трясусь и сгораю в молчании. Интересно, не луч¬ше ли мне оказаться подальше от всего, что хоть как-то по¬хоже вот на это? Можно изменить пейзаж вокруг. Можно удрать от кулаков, что молотят тебя, но сбежать от своих чувств нельзя. Я прополз по всем сточным трубам отсюда дотуда, и у меня ни разу не получилось. И я сгораю молча. ... Как-то ночью мне приснился сон. Я лежал на полу с закры¬тыми глазами, а твари оживали: змея ползла в пустыне по тропе параллельно прямой, вымощенной черным дороге. За¬ходит солнце, но вокруг еще достаточно светло. В другую сторону на горизонте идет по дороге женщина. Она и змея сближаются и почти минуют друг друга, но вдруг останавли¬ваются. Обе выходят на полосу между тропой и дорогой. Внезапно налетает ветер, и змея превращается в человека. У него темные волосы. Тело его отмечено шрамами и симво¬лами, знаками его племени. Двое становятся лицом друг к другу и обнимаются. Налетает другой порыв ветра и сдува¬ет с них все одежды. Солнце на секунду останавливается и начинает медленно восходить, становится глубоко-малино¬вым и испускает низкий металлический вой. Двое стоят, крепко обнявшись, совершенно неподвижно. Их тела слива¬ются, точно две части головоломки. Налетает новый порыв ветра и сдувает с мужчины и женщины всю плоть и все вну¬тренности: что остаются лишь два скелета, сомкнутых в объ¬ятии. Их челюсти открываются, и они начинают вгрызаться друг в друга, кость в кость, зубы в зубы. Солнце уже воет на такой частоте, что сотрясается вся земля. Скелеты скрежещут друг о друга так, словно пытаются уничтожить друг друга. Налетает еще один порыв ветра и полностью переплетает двоих так, что виден только один силуэт; это происходит в одно мгновение ока, а потом изображение взрывается и превращается в груду песка. Та сгорает бело-голубым пла¬менем, и не остается ничего. Теперь солнце изменило форму, стало двойной спиралью, ярко-красной, скрученной. Оно то¬нет вдали, грохот умолкает, а свет меркнет. ... Мне нравятся мои головные боли, они чистые. Больше всего мне нравятся те, что у меня в последнее время. Боль скачет по всей голове. Иногда они приходят ниоткуда. Боль проно¬сится через мою голову, как вспышка света. Острая и чистая. Я вижу в мозгу холодные голубые осколки. От них моя голо¬ва расширяется, сжимается и принимает отвратительные формы. Иногда я даже щурюсь от боли. Она как пуля, что входит в мой мозг и прокладывает там свой путь, извиваясь, как змея, воткнутая в розетку. Иногда я думаю, что что-то хо¬чет войти мне в голову, а иногда мне кажется, что что-то пы¬тается из нее вырваться. Как восходящее солнце. Изъязв¬ленное. Палящее. Оно разрушает клетки моего мозга. Постоянно вращается и выбрасывается спиралями. Может, в моей голове нашла прибежище колония беглых крыс, и они превращают мои мозги в трущобы, в зловонный притон для снов и галлюцинаций. Они проедают путь в сердцевине мое¬го мозга, поглощая серое и белое вещество. Подкрепляясь, накапливая силы, чтобы насылать и воплощать чуму и мор. Боль дает мне силы и знания. Принуждает понимать, призна¬вать, сливаться с ней, наслаждаться ею и ее производными: привидением и ожесточенным, абсолютным поступательным движением. Мне нравятся мои головные боли. ... Я - разноцветная ткань человеческих шрамов. Я склонен к самобичеванию, и я бичую себя почем зря. ХВАТИТ УЖЕ! Я не оправдаю надежд. Наверное, я забыл упомянуть о сво¬ем всепоглощающем малодушии, тупости и явном, чистей¬шем убожестве. Но в твоих глазах я - незнакомец, и мое на¬строение колбасит гильотиной, а мои руки никак не связаны с черепушкой, и у меня бешеные мускулы и уклончивый взгляд, и у моего побуждения нет названия, я не знаю, что делать с этими мускулами, членом, мозгами, ножом - все равно чем. Я только хочу что-то сделать. ... Мы с Иэном отправились покататься на машине. Переехали Ки-бридж, по которому я обычно ходил домой с работы. Проехали по М-стрит. Проехали и по Р-стрит, мимо места, где черный хлыщ стукнул меня головой о стену дома и за¬брал мой плейер, мимо места, где та собака посмотрела мне в глаза и через долю секунды попала под колеса автомоби¬ля, забрызгав кровью мои ботинки. Мимо квартала, где де¬вушка-хиппи украсила мои волосы цветами, пока мужики - ее компаньоны - переворачивали машины. Мимо Монтроуз-парка. Мимо Школы Джексона, куда я ходил в первый, второй и третий класс и где меня били и надо мной издева¬лись, потому что я был белым в 1969 году. Меня обвиняли в смерти Мартина Лютера Кинга. У меня в ушах до сих пор стоит их хор: «Бей, бей, белых не жалей, вмажь ему, ниггер, вмажь ему, ниггер, чтобы он копыта откинул поскорей!» Я до сих пор помню, как у меня крутило живот и сыпались ис¬кры из глаз. По Тридцатой улице, по Кью-стрит, мимо моей старой автобусной остановки, мимо квартиры, где белого мальчика изнасиловали и заставили играть в гнусные игры с черным ублюдком. Снова по Висконсин-авеню, мимо «7-11», мимо библиотеки, мимо «Сэйфуэя». Мы едем дальше и останавливаемся возле дома родителей Иэна. Припарковываем машину и идем гулять по Вискон¬син-авеню. Иэн идет в банк; я отхожу недалеко - к зданию, где когда-то был мой любимый магазин, там я работал несколько лет. Теперь в этом здании ресторан. Я обхожу вокруг дома/чтобы посмотреть на заднюю лестницу, по ко¬торой несколько лет ходил вверх-вниз, вынося мусор. Сту¬пеньки, на которых я присаживался пообедать. Ступеньки, на которых я уничтожал помет больных животных. Знаете, всяких там кошек, кроликов. Люди приходили со своими больными зверушками, просили усыпить их. Конечно, у нас не было оборудования для этих целей. Что не волновало моего босса. Он брал деньги, а я брал животных, уносил на заднюю лестницу и убивал. Некоторым лихо сворачивал шеи. Других брал и бил головой о деревянные перила. Бы¬стрым и плавным движением. Обычно, когда я шел домой, все мои башмаки были в крови. Ступеньки черного хода. Один раз я пошел выносить мусор и увидел парня, которо¬му отсасывала стриптизерша из соседнего бара. Я возвра¬щаюсь по переулку и вновь выхожу на улицу. Я озираюсь: почти все здания в квартале снесены. Прохожу мимо ресто¬рана и заглядываю внутрь. Семейство хорошо одетых лю¬дей сидит за столом, они поднимают головы и видят меня, у них чуть глаза не выпадают. Я отступаю от стекла, иду об¬ратно по Висконсин-авеню к банку. Думаю об этом семей¬стве: как они ужинают, как их ноги постукивают по полу. Полу, который служил крышей самой большой колонии крыс на свете. Этот дом кишел крысами, крысиное дерьмо повсюду. Целые кучи его гнили между всеми балками. Кры¬синое гетто в миниатюре. Над залом, где семья ужинает, - комната, где мой босс имел обыкновение трахать своих дружков. Однажды он пожаловался мне, как трудно отсти¬рать вазелин от простыней. Кушайте, леди, крысы шныряют, скребутся и срут под вами. Невротичные гомики ебутся и стонут над вами. Вы окруже¬ны, завалены дерьмом, потом и вазелином, ешьте с аппети¬том, спите крепко. Это так противоестественно, такое извра¬щение, что я затворился в собственном доме. Я смотрю на себя, смотрящего на себя, изнанка на изнанку, выворачива¬ясь наизнанку и с подвывихом. Я хочу подождать, пока снова не возникнут привидения. Я увижу своего босса - он выйдет из задней стены, голый, его рвет, он воняет дерьмом, сетует на простыни и на то, «как дико ненавидит он черномазых в этом городе». Такова была одна из его навязчивых идей. У него была огромная псина, которую он выдрессировал тоже ненавидеть негров. Он говорил: «Тэннис, не хочешь ли слопать черномазого?» В воздухе теперь пахнет озоном. Я сижу в комнате с откры¬тым окном. Свежий воздух мягко, нежно втекает в комнату. Так нежно, что может запросто унести меня. Мне одиноко, если воздух пахнет озоном. Его запах напоминает мне вре¬мя одиночества, неизменно. Серый, прохладный и пустой, от него замыкаешься в себе. Я уже бывал на этом подокон¬нике. Я не прыгнул, у меня кишка тонка. Просто сидел на стуле и представлял, как мое тело летит вниз сквозь озон. Думая о девочках, думая о том, что это никогда не получает¬ся. Никогда. А затем подыхаешь или же просто засыпаешь... ... Я выхожу на улицу. Я слышу машин и людей, но не этого мне хочется. Я хочу услышать музыку джунглей. Здесь все изолга¬лось. Мне кажется, я понимаю разницу между грязью и мерзо¬стью. Грязь чистая, а мерзость - мерзкая, и так повсюду. Это режет глаз. У меня хватка лучше, чем у многих, кого я знаю. И если я сделаю усилие, я могу продержаться здесь. Но иногда меня что-то вынуждают, и мозги мои переходят на автопилот, мне хочется взбрыкнуть и войти прямо в их блистающие умы. Но ты же знаешь, что ничего не выйдет. Их сознания никому не затронуть. Все равно что колотить по воздуху. Если не хо¬чешь отступаться, с таким же успехом можешь двинуться по той же прямой в их плоть. Ты понимаешь, о чем я. С улыбкой на лице говори на международном языке: грязь и мерзость. ... Шум входит, вытесняя меня из мозгов. Сначала детский смех мешается с дождем. Смех постепенно затихает и сменяется грохотом артиллерийских орудий. Грохот орудий остается неизменным, а дождь затихает. Теперь я слышу людей, они разговаривают, смеются, кричат, плачут. Как тогда - когда я лежал в больнице. Всю ночь они орали, требовали ле¬карств, хотели поправиться. Старушка в соседней палате во¬пила так, словно ее поджаривали живьем. Вся больница кричала. Я уже думал, что я потеряю рассудок. В ней, или вне ее, я больше не вижу разницы. Звук, я не могу заглу¬шить звук их голосов. Когда я совсем один у себя в комнате, в ушах все равно звучат их голоса, их крик. Я знаю, что сам виноват в том, что впустил их. Я сам хочу поправиться. Я ни от чего не убегаю, я просто пытаюсь освободиться от этих звуков. Если не выйдет, я привыкну к ним, и мне придет ко¬нец. Дождь барабанит по ящикам с покойниками. Дождь ме¬шается с мертвыми детьми. Что я вижу, что я слышу. Вся эта больница - дурдом. Вопящая сральня. Орудийный огонь где-то вдали. Тела падают, кричат, пытаются выздороветь, сделать хоть что-то, лишь бы поправиться. И ты знаешь, как ужасно ощущать пустоту, когда ты полон ею. Они наполняют тебя пустотой, а потом приходят требовать оплаты. Они хо¬тят оплаты, но не хотят того, что им светит. Это никогда не подводит. Мои слабости всегда достаточно сильны, чтобы сшибить меня наземь. Мои слабости - силь¬нейшие орудия, что я могу обратить на себя. Не всегда будет так. С каждым днем мне становится лучше. Может, однажды я не захочу, я не буду таким сопляком. Это все - один боль¬шой дурдом, вопящая сральня. Дети бормочут, а похоже на стрельбу. На каждый голосок - пуля. На каждый крик, каждую мольбу, каждый день - пол¬ное уничтожение в стенах моей комнаты. ... План турпоездки фирмы «Поиск и Уничтожение», пункт 1: Организация развлекательных авиатуров во время войны. Отдыхающие, из тех, кто может себе это позволить, будут ле¬тать над местами ведения боев и иметь возможность сбрасы¬вать напалм и бомбы на сельских жителей. Могу себе пред¬ставить. Из счетверенных динамиков ревет вагнеровский «Полет Валькирий». Жирные белые туристы в спортивных костюмах из полиэфира и дурацких гавайских распашонках сидят в своих креслах, у каждого - личный пульт с кнопкой. — Теперь уже можно? - спрашивают они. Улыбающаяся стюардесса многозначительно подмигивает и говорит: — Скоро, очень скоро. — Но я хочу открыть огонь сейчас! Я хочу убивать сейчас! Я хочу уничтожать сейчас! Сейчас! - канючит толстый лы¬сеющий господин. — Успокойся, дорогой, - говорит его жена, - ты слышал, что сказала стюардесса? Скоро мы будем над полигоном. Слышишь музыку, дорогой, все уже начинается. Вскоре они обрушивают огонь на города внизу. Треп в само¬лете напоминает те, что можно услышать в удачный вечер на арене для бокса. Отдыхающие привозят домой фотографии и сувениры. Кое-кто фотографируется с обугленной расчле¬ненкой. Они улыбаются и показывают в камеру большой па¬лец. У некоторых на шее - связки человеческих ушей. Все женщины хотят сняться с капитаном. Люди будут возвра¬щаться домой со своими версиями того, сколько «чучмеков» они уложили, причем врут все безбожно. У каждого будет история о ком-то одном, кто сбежал. — Один из этих маленьких ублюдков спрятался на рисовом поле. Я так нажрался, там бесплатно дают такие огромные порции, что упустил его. А Мадж взорвала маленького суки¬на сына прямо в воде. Вот это женщина! ... Я привык считать, что красный, синий, зеленый и желтый - мои друзья. Какое-то время я думал, что если захочется, я смогу заставить эти линии ходить кругами. Теперь я поумнел. Мои друзья - черный, белый и прямая линия. В своей ком¬нате я свободен. Цвета вспыхивают, когда захотят. Линии сруливают, куда им угодно. Вне своей комнаты я не свобо¬ден, именно там черный и белый на моей стороне, а та пря¬мая линия - мое выбранное направление. Я знаю, как она действует на тебя. Я знаю, каково тебе от нее. У этого лезвия есть и другая сторона, ее я тоже знаю, и я устал играть с то¬бой в игры. Спасибо тебе за все дары. На днях верну. ... Больно отпускать. Временами кажется, чем упорнее пыта¬ешься держаться за что-то или кого-то, тем больше оно хо¬чет вырваться. Чувствуешь себя каким-то преступником от того, что чувствовал, желал. От того, что вынужден был же¬лать быть желанным. Тебя это пугает: ты думаешь, что твои чувства неправильные, и от этого чувствуешь себя малень¬ким, ведь так тяжело держать их в себе, когда выпустишь их, и они не вернутся. Остаешься таким одиноким, что и выра¬зить нельзя. Проклятье, это ни с чем не сравнить, правда? Я был в этой шкуре, ты тоже. Ты киваешь. ... Холод снаружи, холод внутри, запах сала и дезинфекции. Парни за стойкой, похоже, ненавидят всякого входящего. Это одно из твоих рабочих мест, и все это время ты твер¬дишь себе, что это лишь временно, пока не появится настоящее дело. Одно из мест, где, посмотрев на часы, можешь поклясться, что их стрелки не сдвинулись ни на секунду с тех пор, как ты посмотрел на них час назад. То место, где понимаешь, что уже пробыл здесь больше года. Конечно, ты ненавидишь его, но тебе тут уже не так плохо, как раньше. В мозгу ничего, кроме ненависти и способности принимать заказы. Но опять-таки: какого черта я вообще должен что-то говорить? По мне, так эти парни могут думать, что нет ни¬чего лучше, чем обслуживать компанию метадоновых тор¬говцев и шлюх. Никто ни в ком ничего не понимает. ... Этикетки пластинок. Почему не этикетки на бутылках кира? К примеру, этикетка приблизительно с такой надписью: «Предупреждение: употребление этого продукта может вы¬звать рвоту, туман в глазах, потерю контроля, потерю памя¬ти, сильные головные боли, сухость во рту. Длительное упо¬требление этого продукта может привести к зависимости. Длительное употребление этого продукта может привести к утрате уверенности в себе. Длительное употребление это¬го продукта может привести к полной потере самоуважения. Длительное употребление этого продукта приводит к разру¬шению души». ... Я понял, что это значит для меня. Ничего. Я ничего не вижу. У меня есть лишь то, у чего можно учиться, и те силы, кото¬рые можно постичь. Мой мозг теперь настроен на другую волну. Имена, лица, я не помню их. Они ничего не значат. Все больше и больше, день за днем, я отрываюсь от них. От¬ветов нет, есть только множество вопросов. Нет, на фиг. У меня больше нет вопросов. Нет вопросов, нечего объяс¬нять. Я не могу говорить с ними. Они доказывали мне это снова и снова. Я привык считать, что могу разговаривать с ней, но иногда я просто не знаю. Иногда я говорю с ней, и мне кажется, что надо мной втихомолку смеются. Так мне было сегодня. Я держал в руке телефонную трубку и тупо смотрел на нее. В конце концов я просто повесил трубку и ушел. Эти телефонные будки - почти как гробы. Интерес¬но, в них кого-нибудь хоронят? ... Иногда я представляю себя парнем, уцепившимся за про¬пеллер, который вращается на полной скорости. Мое тело вертит и крутит, а я держусь за него изо всех сил. Меня тя¬нет дальше. Я в движении, но не контролирую его. Закрыв глаза, я вижу, как рвусь вперед на этом пропеллере, а он прорезает путь сквозь густой подлесок и кроны деревь¬ев. У пропеллера отлично получается. Мое тело искалечено, поскольку бьется о стволы, ветки и кусты. Мне нужно подружиться с машиной. Я должен понять эту силу, приручить ее и направить, чтобы она не волочила ме¬ня за собой. Мне нужно стать одним целым с машиной. Хва¬тит держаться за мартышкин хвост. Мне нужно залезть мар¬тышке на спину. ... Я вижу это в твоих глазах. Они влажные, как у собаки. Ты цепляешься за соломинку, чтобы не утонуть. Ты тянешь ру¬ки, хватаясь что-то прочное. Ты слаб и нищ. Тебе нужно за что-то держаться, чтобы у тебя был козел отпущения. Не тя¬ни ко мне руки. Я тоже тону. ... Возьми мое ничье тело и направь его к солнцу. Домой. От те¬бя я чувствую себя ямой. Я должен ее засыпать. Я заполняю ее землей. От тебя я чувствую себя ямой. Я распахиваю ок¬но и осматриваюсь. В ответ на меня смотрят убийцы. Убий¬цы гуляют на солнышке. Человек из грязной ямы. Где его от¬копали? Человек из грязной ямы. Проходите мимо. Мне вам нечего дать. Проходите мимо. Я закапываю себя. Я вруба¬юсь в себя. Я копаю себе яму один. Я не хочу никого в сво¬ей яме. APT И ШОК ДУШИ Первоначально я собирался назвать эту вещь «Я испепелю Поколение Пепси». Как я говорил во вступлении к «Писая в генофонд», эта книга была второй половиной одного здоровенного, выспреннего куска выстраданного самовыражения середины восьмидесятых. Читайте дальше, прошу вас. Поход в магазин. Когда я выхожу на свет божий, первой меня поражает вонь. Повсюду на траве собачье дерьмо. Я иду по улице и смотрю на всякую местную шелупонь, которая смо¬трит на меня. Я вынужден смотреть на них, ничего не могу тут подевать. Меня раздражает, когда они на меня пялятся. Мне хотелось бы отстрелить их маленькие головки. Я поворачи¬ваю на главную улицу и прохожу мимо центра планирования семьи. Обтрепанный уличный хлыщ смотрит на меня, машет мне и кивает головой, будто меня знает, и за таким непроше¬ным приветствием всегда следует просьба о мелочи. Я иду дальше. Повсюду бродяги и мусор, похоже, прошла какая-то низкопробная война. Солдаты-нищеброды. Потрепанные в боях, с налитыми кровью глазами, они бродят, спотыкаясь. Роются в мусоре, словно обыскивают трупы. Я иду дальше. Вывески магазинов, в основном - на испанском. Мексикан¬ские детишки бегают мимо, кричат, гоняются друг за другом. В одном парадном я вижу бродягу: от него так дико воняет, что запах чувствуется за десять футов. Пальцы у него желтые от сигарет. Я делаю вдох - все равно что пытаться вдохнуть камень. Кажется, мое дыхание просто остановилось, словно не хочет идти дальше. Я поворачиваю за угол, вхожу в мага¬зин и беру, что мне нужно. Дама в кассе спрашивает, как я по¬живаю, и я знаю, что на самом деле ей это не нужно, так что не отвечаю ничего. От таких людей мне всегда хочется кру¬шить. Я могу думать только об огнемете и уничтожении. Я вы¬хожу из магазина. С этой стороны торгового центра - оста¬новка автобусов, они высаживают пассажиров и берут новых. Жалких людишек всех мастей. У них такой вид, будто они едут на работу, у них всех такой опустошенный безнадежный вид. Готов спорить, чем дольше у них смена, тем больше они при¬шиблены. Я снова обхожу бродягу и снова ловлю этот запах. Отворачиваюсь к улице и вижу красивую девушку на велоси¬педе. У нее длинные светлые волосы и голубой топ; ее воло¬сы развеваются за спиной. Пока она едет, я опять смотрю на бродягу и опять на девушку - какой вид, какой кайф! Я иду в булочную купить буханку хлеба. Перед дверью выстроилась очередь. Я протискиваюсь внутрь и выбираю хлеб. Очередь состоит из двух разных групп - старых мексиканцев и ста¬рых евреев. У мексиканцев такой вид, будто они отработали ночную смену на самой дерьмовой работе в жизни. Они мол¬чаливы и терпеливо ждут. Евреи - очень словоохотливый народ, они беспрерывно болтают о том, какая длинная оче¬редь и как это странно в такой день недели. У них такой вид, будто они только-только сыграли в гольф где-нибудь в Майа¬ми. У мужчин штаны подтянуты выше талии. В конце концов я выхожу оттуда и двигаюсь к себе... ... Вам когда-нибудь приходило в голову, что ночь может быть голодной? Словно она хочет вас заглотить? У меня иногда бывает такое чувство. Я не хочу двигаться, потому что, если я шевельнусь, я не смогу остановиться и меня охватит какое-то сраное безумие, с которым я не справлюсь. Ночь, похоже, всегда тут, подстерегает, громоздится надо мной. Такое чув¬ство посещает меня ночью в этой комнате. Я хочу чего-то, но не знаю чего, я изолирован от всего, но в то же время мог бы, наверное, пройти прямо сквозь стену, если бы мне дей¬ствительно захотелось. Что бы я ни делал, я растрачиваю время, а надо бы заняться чем-то настоящим, вот только я не знаю, что это, к чертям собачьим, такое. Убеждаю себя, что вот-вот что-то начнется. Не знаю, что, но оно начнется... а оно все не начинается, да я и с самого начала знал, что не начнется. Но если я думаю о том, что нечто должно начать¬ся, я чувствую себя немножко живее. Иногда я вообще тако¬го не чувствую - жизни, я имею в виду. Иногда мне страст¬но хочется чего-то настолько большого, что оно величиной своей способно будет свалить меня с ног или сделать что-нибудь еще. Я сижу здесь и слышу весь этот шум и прочую срань снаружи, и мне интересно, мне ли это шумят, не хотят ли они мне что-то сказать. Я пристально вслушиваюсь. Я не хочу пропустить нужный звук. Какая тощища, но я не знаю, что именно тащится. Ночь - единственное постоянство. Но именно сейчас это не очень помогает. ... Я хотел, чтобы это стало реальным. Я хотел, чтобы это в кон¬це концов стало реальной дисциплиной. Дисциплиной, к ко¬торой я так хорошо подготовился. Мне нужно было что-то реальное. Я видел, как вокруг меня все распадается на кус¬ки, люди сдаются. Я спросил себя, сколько я собираюсь жить этой ложью, сколько я еще собираюсь подводить себя и обвинять кого-то другого. В конце концов, я пробился сквозь стену. Будто торчок протыкает зарубцевавшуюся ткань, не дающую ему замазаться. Будто зубами выгрызаешь себя из утробы. Меня убивает ложь. Недостаток дисципли¬ны. Я убивал себя и даже не видел этого. Я не мог чувство¬вать этого. Безболезненные дни кончились. ... Вчера вечером я ходил на концерт. Пошел помочь звукоопе¬ратору установить систему. Что за дерьмовые группы. Какое слабое оправдание для музыки. Я смотрел на толпу весь ве¬чер. Больше пойти было некуда. Я мог только сидеть там и слушать эту дрянь. Я не в состоянии подсчитать все мгно¬вения, когда мне хотелось взять огнемет и выпустить заряд в толпу. Я хотел испепелить всю эту грязь. Вот что это та¬кое - блядская грязь. За весь вечер, за исключением того, когда все ушли, мне понравилось только одно - пушки сви¬ней. Дубинки у них тоже были ничего. Нехило было бы вбить такую кому-нибудь из них в глотку. Концерт проходил в университете. Такие концерты - всегда посмешище. В колледжах меня всегда что-то раздражает. Наверное, все дело в этом идиотском познании. Вроде овец, которых гото¬вят к бойне. Когда я прохожу по холлам, студенты на меня всегда странно смотрят. Интересно, такие переживут войну на нашей территории - или хотя бы полдня в плохом райо¬не. Если какая-нибудь срань произойдет, держу пари, из них получатся хорошие военнопленные - терпеливые, покор¬ные. Когда я прохожу по коридорам таких университетов, я чувствую, что этих парней в самом деле имеют за деньги их родителей; я думаю, так и должно быть. Музыка, какая гадость. Все это так лживо. Группа, открывав¬шая концерт, называлась «Guns n'Roses», и они вчистую уб¬рали хедлайнеров - так, что этих даже стало жалко. Даже аплодисменты после выступления были фальшивыми, но это понятно. Публика и артисты идут рука об руку. Тоскливо то, что, похоже, именно такую музыку эти люди крутят у себя дома по вечерам. В каком говенном мире мы живем. Я был так рад, когда все, наконец, разошлись. С какой радостью мы грузили аппаратуру и сматывались оттуда. Кое-какая музыка могла бы стать ненадолго альтернативой, но если она хоть сколько-нибудь достойна, ее засасывает большой сценой, и тут-то с них перед всеми стаскивают шта¬ны. Если в группе и есть хоть что-то хорошее, ничто так его не растворяет, как небольшой успех. Большинство групп сейчас начинает с очень немногого. Альтернативные группы становятся полным говном, и никто их за это на стенку не вешает. Вот что самое смешное и вонючее в музыкальном бизнесе - все это срань, на любом уровне. Нужно просто найти кучу, которая лучше всего пахнет. Я предпочитаю делать то, что хочу, и не лезть под софиты с теми рожами, которые дерутся друг с другом за приз. Дав¬но исчезли те группы, которым действительно хотелось все уничтожить к ебеням. А этому месту нужно, чтобы его унич¬тожили... ... Черт, как мне нужен пистолет. От жары мозги прилипают к черепу. Хочется пить. Так хочется пить, что хоть на стену лезь, вонзая ногти в штукатурку. Хочется каблуком проло¬мить себе голову. Тогда хоть думать не буду. Ни хера не бу¬ду знать. Голая лампочка на потолке - вот мой мозг. Горя¬чий и пустой. Если бы стены можно было снести воплем. Но орать я не могу. Я едва могу пошевельнуться. Раскален¬ная тюрьма. Если я обхвачу себя руками покрепче, может, удастся сломать себе грудную клетку. Нет, мне отсюда не выбраться. Не выбраться из этой ночи. Не выбраться из это¬го мозга. Я заключен в своем мозгу. Тюрьма, сволочь, блядь, изувечу сам себя. Я - все ее преступники. Если б только можно было все как-то изменить. Если б можно было ды¬шать жизнью, а не только смертью. Тогда я мог бы отсюда выбраться безболезненнее прочих. У меня кишка тонка пой¬ти по твоей дорожке. ... У нас тут войнушка. Я как раз слышал сирену «скорой помо¬щи» за углом. Что произойдет сегодня ночью? Сынок спустит мамашу с лестницы? Папаша забьет жену до смерти теле¬фонным аппаратом? Мать забудет младенца, потому что нар¬котики были сегодня и впрямь хороши? Никогда этого не знаешь. Не знаешь и не узнаешь, если это не ты сам, а если это ты, то лучше тебе этого не знать. Может, завтра это слу¬чится со мной. Я охренею и пойду не по той стороне улицы, и тогда кто-нибудь преподаст мне урок, и «скорая помощь» приедет за мной, и я смогу ненадолго стать звездой. О, еще одна сирена. Срань господня, да они вылетают оттуда, как мухи. А завтра будет новый день. Складываешь свой обед в коричневый кулек, убеждаешься, что пистолет заряжен, и тащишься на работу. Ты боишься опоздать. ... Человек сидит в тюрьме, отбывая пожизненное. Он больше не хочет. Жить так, как он должен жить теперь, означает: ни женщин, ни безопасности, ни жизни, ничего. Просто си¬деть за решеткой остаток жизни, дожидаясь смерти. Он не хочет себе такого. Он хочет умереть, лучше смерть, чем бог знает сколько лет в дыре. Каждый день он ищет способы убить себя. После того, как он пытался повеситься на своих шнурках, вертухаи забрали у него все, что можно, чтобы он не смог этого сделать. Вертухаи любят, когда им попадается парень, который хочет умереть. Они знают, что ему невыра¬зимо больно, если в нем поддерживают жизнь. На его жизнь им наплевать, им в кайф все те страдания, которые они мо¬гут причинить человеку. Они гордятся собой, если человек может мучиться подольше. Они прекрасно знают, что в ка¬кой-то момент человек найдет способ убить себя. Вообрази¬те, что ищете смерти так же истово, как стремились бы к сво¬боде. Вы бы на все пошли! Только представьте, как вам хочется смерти. Представьте, что смерть - это свобода. Разве вам не стали бы ненавистны те, кто не пускает вас к смерти, к свободе. Всю ночь вы лежите, в постели совсем один, думая о смерти, как думали бы своей далекой возлюб¬ленной. Вам не хватает того, чего у вас никогда не было. Вы найдете способ убить себя. Вы совершенно точно как-ни¬будь умрете. Некоторые умирают изнутри, вертухаи чуют это за милю, они точно знают, когда человек мертв изнутри. Они отступаются. Оставляют человека в покое, швыряют его на корм акулам. Вот так я иногда чувствую себя - внутренне мертвым. Смот¬рю в зеркало: я мертв, мои глаза усталы и пусты. Иногда я гу¬ляю по улице и думаю, что никто меня не увидит; и тогда мне интересно, не умер ли я. Я чувствую себя бездонной дырой. Большой помойной ямой. Можно выбрасывать туда мусор, но она никогда не наполнится. На самом деле, вы больше ни¬когда не увидите того, что туда бросили. Вроде как в одно ухо влетело, в другое вылетело - но вниз и незримо. Вот поче¬му сейчас я вправе. Я - ничто, я убиваю время, у меня киш¬ка тонка хоть как-то двинуться внутрь наружу вверх вниз или еще куда-нибудь. Вот у меня какая песенка. Вот кольцо моей петли. Вот моя прогулка по коридору смертников. Я фальши¬вый, искусственный. Наверное, когда-то во мне что-то было. Прочно мое, но теперь я висельник. Холодный сквозняк из коридора раскачивает мое висящее тело туда и сюда изо дня в день. Жизнь не стоит того, чтобы жить, - в моем представ¬лении. Я попробовал все, что должно было заставить меня чувствовать себя живым, и они, черт возьми, едва не убили меня. А когда-то мне везло. ... Я всегда прав когда речь заходит обо мне Я раньше думал, что люди мне мешают Пока не понял как мало общего они имеют с тем, что я делаю Я живу в стране одного ... Я еду в автобусе. Слышу разговор этих юношей у себя за спиной. Они несут всякую чушь о том, как были на вечерин¬ке, и один начинает рассказывать, какая горячая оказалась та девка, когда он трахнул ее в горячей ванне, и какой она была мягкой, а ее дружок в соседней комнате исходил на мочу от ревности и злобы. Другой парень сказал, что да, он знает, что девка хороша, поскольку был с ней на прошлой неделе. Затем они начинают трепаться обо всяких своих драках на прошлой неделе, и тут я едва не попутал. Они го¬ворили о том, как один фраер получил цепью по башке, а другого измолотили так, что пришлось врать своим стари¬кам, что он свалился с лестницы. Вся эта фигня происходи¬ла прямо у меня за спиной. Мне было страшно оглядываться на этих парней. Вдруг и меня поколотят. Но смешно то, что говорили они с калифорнийским акцентом. Травили все эти запредельные байки про секс и насилие, а звучало как ком¬пания богатых серферов. А я сижу и, блядь, надеюсь, что эти сраные бугаи уберутся к чертовой матери из автобуса, пока им в голову не пришло поколотить меня. Примерно через две остановки они собрались выходить. Продефилировали мимо, не удостоив меня и взглядом. А уж как я на них выта¬ращился. Невероятно. Жирные уроды в нью-уэйвовых шмотках, которые, судя по всему, стоят кучу бабок. Послед¬него парня я не забуду никогда. В толстых очках, с большой жопой, в джинсовой куртке, и на спине маркером написано THE CURE. Что ж, блядь, такое с этими людьми? «Лекарст¬во»? Держу пари, детки таскают из родительского бара толь¬ко светлое пиво. Что случилось с малолетними преступника¬ми? Слишком поздно, наверное. Нужно издать закон: никому моложе двадцати пяти не продавать никакой слабо¬алкогольной продукции. Только крепкий эль, виски, или во¬обще ничего. Тому, кто хочет приобрести пиво «Лайт», долж¬но быть больше сорока, и он должен предъявлять удостоверение личности. ... От пальм все это выглядит враньем С ними улицы - как кинодекорации Бродяги и пальмы Мусор и пальмы Облитые мочой коридоры, заляпанные блевотиной лестницы И пальмы Как на открытке Должна быть такая открытка Где мертвый бандит из уличной шайки Лежит в луже крови Его труп у подножья пальмы Гетто пустыни Собаки задирают лапы и ссут на пальмы Пальмы выстроились перед домом звезды Сажайте кто хочет Части расчлененной Барбры Стрейзанд Разбросаны по двору перед домом Ее тупая башка на пальмовом листе Косые попутавшие глаза таращатся вверх На теплое калифорнийское солнце ... Бродягам в Венеции стоит собраться и сколотить банду. Пришить заплаты на спины своих грязных курток. Инициа¬ция должна состоять в том, чтобы срать и ссать в штаны и не менять их полтора года. Будут устраивать разборки с други¬ми бандами бездомных на автостоянках у пирса. Будут вста¬вать в боевую стойку и выхаривать мелочь у туристов. Бан¬да, которая выручит больше денег к концу ночи, станет победителем. Не говоря уже о тех, кого выебет заря. ... Посещало ли тебя когда-нибудь чувство, что времени боль¬ше не остается? Или, может, оно пролетает быстрее, чем ты думаешь, быстрее, чем ты можешь представить. Не было ли у тебя такого чувства: лежишь в объятиях любимой, болта¬ешь всякий вздор, в котором, кажется, есть смысл, но на са¬мом деле его нет, потому что знаешь, что завтра тебе будет совсем иначе? И ты все время это знаешь и все-таки зачем-то говоришь это и не знаешь, зачем, но ты не перестаешь в этом сомневаться, потому что слишком увяз в каком-то дерьме, от которого ослеп? У тебя разве никогда не было такого чувства, что кто-то тя¬нет тебя к смерти, растрачивая твое время на пустую болтов¬ню и вранье, от которого тебе хорошо? Никогда такого чув¬ства не было? Не было? Вообще никогда? Значит, думаешь, что останешься в этом мире вечно? Ты не задумывался, что растраченное время есть потерянное время? Не задумывал¬ся, что потерянное время приближает твою смерть? Не ту, которая тебя не касается, как в кино, или в журнале, или в каком-то блядском благом деле, на которое тратишь свои грязные деньги, - но твою смерть. Настоящую, кото¬рая заберет твою жизнь. Ты никогда не чувствовал, что больше нечем дышать? Что в груди все становится плотным и тяжелым? Никогда не было такого чувства в нутре, что это произойдет скорее раньше, чем позже, с каждым часом, каждой минутой, каждой секундой? Ты разве никогда не чувствовал, что воздух из тебя словно высосан? Тебе никог¬да не хотелось бежать, пока не вспыхнешь и не взорвешься? Со мной именно так. У меня в голове теперь встроенный секундомер. Мне в ухо вопит мой смертельный проводник. Полумашина-полузверь вонзает в меня шпоры и кричит: «Быстрее, идиот, солнце встает!» ... У тебя когда-нибудь бывало чувство, что нет выхода? Все во¬круг смыкается. Стены, на которых висят твои любимые кар¬тины, становятся твоими врагами. Это удушье. Каждая вещь, каждая мысль, каждое движение - все превращается в но¬жи, что секут тебя по лицу. Ты начинаешь думать, что жизнь - грязная уловка. Удар под дых. Ты - избитый дох¬ляк в ожидании воздуха, чтобы не было так трудно дышать. Ты должен быть осторожен, потому что ты постоянно втыка¬ешься в стенки могилы. Ты оборачиваешься, и что-то гово¬рит тебе: не дыши, не думай, не двигайся. Не делай того, что напоминает: ты жив. Может, тогда все будет о'кей. То есть пока - о'кей, сейчас или когда сердце стукнет всего один раз. Не закрывай глаза, не надо. Даже не мигай. Не стоит пропускать ни секунды. ... Вечерами шум снаружи усиливается до такой степени, что все орут друг на друга. Я все еще жду этого выстрела, этого вопля, этой сирены, которые означали бы, что кто-то выпустил себе мозги. Но они не звучат никогда. Вот было бы расписание, в которое можно заглянуть. Я сидел бы дома, чтобы не пропу¬стить тех мужиков, что вытаскивают из дома через дорогу труп, или тех двоих, что прямо на дороге стоят наизготовку, чтобы измолотить друг друга до смерти. Так необходимость смиряться со всем этим шумом была бы гораздо оправданнее. Это сняло бы тут много напряжения. Я замечаю это в себе, всю ночь я вынужден слушать, как эти ослы на улице орут, словно их жгут живьем. Три часа ночи, а они на улице наяри¬вают эту дерьмовую музыку и выкрикивают всякую хрено¬тень. Напряжение, да, напряжение нужно снять. Мне хочется сделать одно - взять ружье и перестрелять всех из окна спальни наверху. Вот что такое для меня напряжение. Хотя в этом-то и проблема. Сплошные нервы, никакого рас¬слабления. Никакого огня. Никакого пиф-паф. Почему бы этим парням не замеситься по-тяжелой с фараонами? Над кварталом постоянно болтаются эти вертушки, так ведь они не делают ни хрена. Какого хуя? Почему на крыше не сидит какой-нибудь снайпер из спецназа, вроде того Хондо из те¬лефильма? Так и вижу его: в кепке задом наперед, чтобы об¬зор был лучше, на губе болтается сигаретка, а он отстрели¬вает этих маленьких засранцев по пути из школы домой. Но ничего подобного никогда не случается. У нас тусуются только жирные работники собеса - приходят, захапывают наркоту и сматываются. Я не пропагандирую смерть и раз¬рушение... ну ладно, допустим, так, но какого хуя? От тре¬потни, сплошных уродов и без всякой смерти Джек стано¬вится мальчиком тупым и очень нервным. ... Помыкай ими. Тебе разве никогда не хотелось убивать их снова и снова? Мне - постоянно. Из-за них я скрежещу зу¬бами, из-за них желчь подступает мне к горлу. Они принуж¬дают мои глаза ненавидеть. Когда я вижу, как они умирают, мне хорошо, я чувствую, как снова оживаю. Словно родился заново. Я получеловек-полумашина. Чувствуешь, о чем я? Чувствуешь? Еще б ты не чувствовал. Я знаю, что ты дума¬ешь. Я все это знаю вдоль и поперек. Говорю тебе, я, навер¬ное, взорвусь. Тебе когда-нибудь хотелось сорвать свою по¬ганую физиономию ко всем чертям? Сжечь ее и ощутить боль от того, что ты здесь живешь. Я хочу, чтобы ты увидел, как это место охвачено огненной бурей, поскольку так хоро¬шо знать, что они сгорают блядскими факелами. ... Я шел по проспекту. Я увидел золотой «мерседес» с мигаю¬щими габаритными огнями. Впереди сидели мужчина и жен¬щина. К «мерседесу» подошли два черных парня. Прибли¬зившись, один начал орать и раскачивать машину вверх-вниз, поставив ногу на бампер. Другой просто стоял и смотрел. Парень снял ногу с бампера и схватился за фи¬гурку на капоте, вроде бы собираясь сорвать ее, но потом убрал руку. Затем обогнул машину и просунул руку внутрь с пассажирской стороны; вытащил нечто вроде ожерелья. Он снова подошел к капоту и потряс машину еще немножко. Опять схватил фигурку и оторвал ее. Швырнул ее через до¬рогу; фигурка упала на крышу. Потом снова подошел с пас¬сажирской стороны и заорал прямо в окно. После чего по¬вернулся и пошел по улице вместе с приятелем. ... Я вымотан, но не могу спать. Стоит закрыть глаза, в прост¬ранстве между зрачками и веками мелькают яркие белые точки. Тело напрягается и невольно отдергивается, уворачи¬ваясь от вертлявых точек. Мой хребет - зверь, захвативший мое тело. Челюсти стиснуты. Заметив, я их расслабляю, но вскоре зубы снова сжимаются сами собой. В животе плотный комок, я обливаюсь потом, под мышками и в паху все зудит. Хочется кричать, но я боюсь напугать себя до смерти. Болит сердце, я жду, что каждый новый удар зажмет его в моей глотке. Болит голова, кажется, она весит вдвое больше, она вот-вот взорвется. Я почти вижу, как она выры¬вается из черепа, летит по комнате и раскалывается о стену. ... Он снял одежду и часы и свалил все в кучу в гостиной. По¬шел в ванную и пустил воду. Ожидая, пока наполнится ван¬на, мерил шагами прихожую. Он не хотел идти в ванную, по¬ка ванна не будет полной. Когда он попробовал в прошлый раз, его лицо, уставившись на него из зеркала, напугало его до полусмерти. Ванна наполнилась. Он вошел, стараясь не глядеть в зеркало. Взял бритву и поднес к запястью. Глубо¬ко вдохнул и нажал. Давление на кожу остановило его. Он не боялся умереть, он как раз этого и хотел. Он боялся боли и крови, которую он наверняка увидит. Он снова приложил бритву к запястью и закрыл глаза. Нажал твердо и уверен¬но. Переместил бритву с запястья на сгиб локтя. Боль ока¬залась не резкой, как он ожидал. То была тупая и глубокая, пульсирующая боль, он чувствовал ее и в груди, и в голове. Бритва выпала у него из рук. Колени слегка ослабели. Он схватился за занавеску душа, каким-то чудом не сорвав ее. Залез в ванну и лег. Дышать стало тяжело, казалось, воздух уплотнялся, когда он вдыхал его. Он взглянул на кран и мыльницу. Воздух стал еще тяжелее. На кухне зазвонил телефон. Он засмеялся и глубоко вздохнул, его глаза закры¬лись, голова стала клониться вперед, пока он не замер, утк¬нувшись подбородком себе в грудь. ... Я не понимаю тебя. Думаю, никогда не понимал. Годами я пытался тебя понять. Отгадка так и не стала ближе. Мне не больно, просто странно. Тогда у меня были рваные раны и в голове пустота. Я думаю теперь о тебе, и мне кажется, что в целом я совсем не изменился. ... У меня под ногтями грязь - я копаю эту яму, в которой си¬жу. Когда говорят со мной, они говорят с моим подобием. Мясо у меня на руках для меня - как «Плэйтекс». Они по¬жимают мне руку, но не способны коснуться меня. Если я тя¬нусь к ним, то словно вешаю себе на шею вывеску «Уничтожь меня». Когда я тянусь к ним, надо мной всегда играют какую-нибудь жестокую шутку. Я же полностью за уничтожение, с ним все в порядке, но я предпочел бы сделать это сам. ... Человек, летящий по спирали вниз. Лоб вдавлен, глаза ос¬текленели. Я вырываю ему глотку. Толкаю его. Он рушится вниз, оставляя за собой дымок выхлопа. ... Она показывает пальцем. Его фарфоровая маска падает на землю и разбивается на множество зазубренных осколков. Она смотрит на лицо, которого не видела раньше. Уходит, оставляя его наедине с его деянием, разбросанным у ног. ... Флоридская трасса, 1986 год. Трущобы в глухомани. Я мед¬ленно проезжал мимо. Снаружи жара. Лачуги, неработаю¬щие заправки, мертвая кукуруза на полях, дебильные дети на улице, отупевшие от жары. Две девочки помахали мне вслед. ... На моей улице заходит солнце. Я живу на Сансет-авеню. Торговцы наркотиками устроили сходняк на автостоянке у дома напротив. Подъехали на «кадиллаках» и «БМВ». Де¬тишки смотрят на них в немом почтении. По правде сказать, и меня впечатляет. Вид у этих парней в золоте и на шикар¬ных машинах и впрямь импозантный. Их руки свободно ле¬жат на рулях. Сегодня за рулем, а завтра в тюрьме округа Лос-Анджелес. ... Чистое голубое небо, пальмы, береговой бриз, прекрасный закат. Хорошо одетые черные мальчики продают на моей улице наркотики. Вчера вечером я выходил из машины, а один подошел ко мне и спросил: - Ищешь? Я показал на окна своей квартиры и ответил: - Нет, живу. Он улыбнулся и сказал: - Знаем, слыхали. ... По моему стеклу карабкалась муха. Я раздавил ее краем жа¬люзи. Я наблюдал, как муха ползет с кишками наружу, ос¬тавляя за собой маленькую влажную полоску. Нет, я не су¬нулся к ней лицом и не слизнул это языком. Вы не так хорошо меня знаете, как вам кажется. Я наблюдал, как муха ползет, пока она не ослабела так, что не могла больше та¬щить кишки за собой. Какая смерть. Ни жалоб, ни просьб о помиловании. Ни криков «мама». Чуть погодя я глазел в окно на дилеров, тусовавшихся через дорогу. И снова уви¬дел свою муху. По-прежнему приклеенную к стеклу собст¬венными кишками. Ее поедала другая муха. Вот бы и мне так. Моя девушка вышибает себе в ванной мозги, а я стаски¬ваю ее тело вниз и питаюсь им неделями. Нет, я бы так не смог. Кишка тонка. Я снова думал об этой мухе и ее товар¬ке, сидящей на ней и вгрызающейся все глубже. У этой мухи кишки толще, чем у меня. ... Алло, мам, как слышишь меня? Прием. Да, сынок, продол¬жай. Прием. Мам, сегодня небо такое красное, и в воздухе одна бензиновая вонь. Вокруг только трупы, мы вроде бы как в аду. Вертолеты так ревут, что я себя не слышу, но это не так плохо, потому что все плохие мысли тоже вымело. Кроме смерти, думать больше не о чем. Она еще не пришла, но я думаю, дело лишь во времени. Прием. Всем пока, конец связи. ... Мексиканцы на своих великах Вижу их на закате Они медленно едут по улице Я еще сплю, когда они едут на работу Они всегда ездят на перекосоебленных велосипедах Иногда останавливаются у магазина Шесть банок «Бада» С одной рукой на руле снова вливаются в поток транспорта Иногда я могу заглянуть им в глаза Всегда немигающие, остекленевшие Часы тупого физического труда вытравили их блеск Иногда мне кажется, что парень - тот же самый Я мог бы оказаться в Редондо, Хермозе, Торрансе, Венеции Без разницы Я всегда вижу одного и того же мексиканца на битом велосипеде Глядя на него, я думаю о переполненных квартирах Слишком много дней и ночей, когда никогда не хва¬тает Слишком много покалеченных рук Слишком много лжи и нарушенных обещаний От которых ты голоден и упрям ... Я сижу за столом и слушаю голоса с улицы. Звуки города. Могу представить себе какие-то новые джунгли со своими животными, средой обитания и законами. Вот один барыга свистит другому, каждый на свой манер. Как птицы на деревьях. Полицейские вертолеты, мотороллеры. Споры, драки, выстрелы. Наконец, вой сирены. От всей этой какофонии я запираю дверь и не могу заснуть ночью. ... Когда мне было семнадцать, я ездил в Испанию. Ничего ри¬скованного, просто школьная поездка. Я жил в отеле с не¬сколькими сотнями других школьников со всех Штатов - всем было скучно и хотелось ебаться. Будто и не уезжал ни¬куда. Была большая вечеринка, на которой все напились, но никто никого не трахнул. Самым крутым приключением, если не считать того, что меня чуть не изнасиловали пьяные испанские гомики в «Дон Кихоте», было то, что я сходил на бой быков. Там были только мы со школьниками и местные. Местным мы ни капельки не нравились. Нам все время хоте¬лось, чтобы победил бык. Мы свистели, когда они тыкали бедную тварь всеми своими ножами. Состоялось всего три боя, и все кончились одинаково. Они напоказ убивали быка медленно, а затем матадору полагалось пронзить своей шпа¬гой шею быка и прикончить его. Мертвое животное затем целый круг тащили по арене. Наверное, чтобы зрители луч¬ше запомнили, или чтобы матадору кто-нибудь дал. Послед¬ний бой был лучше всех. Наступил момент, когда бык и ма¬тадор посмотрели в глаза друг другу, и шпага почти вонзилась в животное. Бык отступил в сторону, поддел ро¬гом и вырвал матадору коленную чашечку, и наподдал ему под задницу, швырнув на сиденья этих обсосов. Все мы, «американос», вскочили, бешено аплодируя. Местные так же бешено свистели. Прислали другого парня, и он вышиб из быка все дерьмо. Его задницу протащили по арене три раза, чтобы все знали, что победить невозможно, если ты один, перепуган и обезумел, если на тебя натравили кучу людей со шпагами и пиками, трезвых и хотящих поебаться. ... Мальчик в закусочной не докапывался ко мне. Просто стоял, ожидая, когда его обслужат. Он был худой и бледный. Нерв¬ное лицо. Прыщи, на лице такая поросль, что похожа на пле¬сень. Я наблюдал, как он наклоняется над прилавком, посту¬кивая по нему монетами. Как я уже сказал, он не докапывался. У меня было дикое желание проломить ему го¬лову и переломать ребра. Я не могу этого объяснить. Я про¬сто стоял, смотрел на его туловище и представлял, как я его изобью. Я уже ощущал его ребра под носками моих башма¬ков, совсем как голова того типа, которого я вздул во Флори¬де. Сильнее по голове я никого не бил. Я не испытывал враждебности к этому парню из закусочной, никакой нена¬висти, ничего подобного. Потому и стоял, недоумевая, что же со мной. Мальчик в конце концов взял, что ему надо, и вышел из закусочной. Я до сих пор представляю себе, как пинаю его тело через весь зал. Его тело вздрагивало и кор¬чилось от каждого пинка. Возвращаясь домой, в машине я представлял себе ужасную катастрофу: голова водителя разбита о приборный щиток машины. Я думал о том, как его мозги и зубы мешаются с едой, которую он только что купил. Я даже чувствовал их запах. Такой же, как тот, что я уловил, бродя вокруг места, где Кэтрин Арнольд вышибла себе мозги. А тут - сплющен¬ные тела, дымящаяся пища и синие мигалки полицейских машин, заливающие пространство ритмическими пассами. ... Я не хочу опираться ни на чье плечо. Мне это не нужно. Са¬ма мысль о «Ком-то, особенном ком-то!» для меня - слов¬но куча дерьма. Я должен быть полностью сдержанным. Ни¬каких утечек, никаких избытков. Зависимость - это слабость. Такая ложь. Лежу в постели, в объятиях любимой. Она меня поддерживает, она в меня верит! Никто меня не поддерживает. Меня я поддерживаю. Я в меня верю. Не нужна мне никакая группа поддержки, чтобы крышу не снесло. Я знаю, что я должен делать, поэтому я просто дол¬жен заткнуться и сделать это. ... Прогулка по Мэйн-стрит в Венеции. Люди снуют туда-сюда по магазинам, как морские свинки в клетке. У окон в ресторанах всегда сидят люди и едят. Я смотрю на них. Они смотрят из окон на меня и устремляют взгляды вдаль, озабочен но нахмурившись. Я не мог бы есть в таком месте. Боялся бы, что кто-нибудь проедет мимо и выстрелит в меня. Знаете, они всегда на меня смотрят, когда я прохожу по этой улице. Я всегда смотрю им прямо в глаза. Они всегда глаза от водят. Словно подошли слишком близко к тому, что им не нравится. Мне это нравится. Думаю, так и должно быть. Проходя мимо этой дурацкой фабрики на Роуз-авеню, я за глянул за нее, где пьют кофе под зонтиками. Думал, как здорово было бы пройтись по этому месту с огнеметом. Как на стоящий санитарный работник. К ебеням, дружище, это стадо свиней, и если мне это не нравится, надо съезжать от сюда. Как-то ночью через дорогу от того места, где я живу, стреляли. Подстрелили двух девчонок у парадного крыльца дома номер 309 по Сансет-авеню. Той ночью меня в городе не было. Как обычно, повезло. Только и разговоров было о том, как выстрелы всех в округе перебудили. Как эта дама вопила и стенала всю ночь. Черт, жалко, что меня здесь не было. Я бы смеялся и веселился, как последний ублюдок. Крутил бы из окна Дэвида Ли Рота на всю катушку. Зажег бы весь свет, плясал на тротуаре. Хохотал бы им в заплаканные лица. Братался бы со свиньями. Как досадно такое пропус¬тить. На следующий вечер я там гулял. Перед домом тусова¬лись белые хлыщи. Странно, подумал я. Неважно. Я наста¬вил на них палец и сказал: «Бах-бах», после чего засмеялся и пошел домой. Я рад, что тех двоих в ту ночь подстрелили. Теперь в округе действительно спокойно. Бродит множест¬во свиней, но жизнь - сплошь взаимные уступки, не так ли? Еще бы. ... Я понимаю, почему мужья бьют своих жен. Я понимаю, по¬чему мамы и папы бьют своих детей. Я понимаю, почему они дают клятвы и нарушают их. Дают обещания, забывают и ка¬ются. Я не знаю, почему не понимал этого раньше. Это так ясно. Это у них в глазах. Это ложь. Это ложь, и всем на нее наплевать. Они нашли самый безболезненный и элегантный способ стоять в очереди. ... Хилые белые людишки в автобусе. Такие неуместные. Пере¬мешаны, словно кусочки дерьма, развешанные на рождест¬венской елке. Они здесь неуместны и знают об этом. Посмо¬три на их лица. Легкий дискомфорт, нервозность, плохо скрытое отвращение. Ну и поездочка. Все они выглядят так, словно их снимает на пленку полиция. Я один из этих белых уродов. Я еду в автобусе. Я смотрю на них и мысленно смеюсь. Мексиканские девчонки со всем этим макияжем. Толстые жопы заполонили весь проход. Хулиганье на заднем сиденье курит дурь. Безликие рабочие и белая сволочь. ... «Скорая помощь» приехала и забрала тело бродяги. Девушка рядом со мной выглянула в окно и сказала: «Боже, сколь ко крови!» Интересно, санитары матерятся тихонько, когда им приходится увозить кого-то воняющего экскрементами, умирающего в луже рвоты, дерьма и мочи. Интересно, они когда-нибудь выкидывают этих жмуриков в мусорный контейнер где-нибудь за круглосуточной забегаловкой с пончиками. Или сбрасывают с моста. Было бы клево оставить эту дрянь у дверей хозяина вашей квартиры. Швырнуть в бассейн в Сенчури-Сити. Тело увозят в центр города, и его сжигает нелегальный трудяга, впахивающий за минимальную плату. ... В этой комнате я никогда не ошибаюсь. Все, что я говорю, все, что делаю, правильно и правдиво. Даже если это ложь, это моя комната. Я знаю, что лгу, и никто вокруг не скажет, что это не так. Можно сказать друзьям, что вчера вечером ты был во всем прав, и им нечем будет тебя опровергнуть. По этому я не хочу выходить из этой комнаты. Снаружи все лживо. Скажешь правду, и тебя обдерут. Тебя могут арестовать и даже убить. У себя в комнате я могу говорить правду во весь голос. Иногда только тут я бываю настоящим. Потому что снаружи каждый изо всех сил старается убежать от самого себя.. Реальность - убийственная машина. Заведенная на смерть. Правда так очевидна, что превращает нас в мерзкие мешки мяса. Слабые и зависимые. В срущих, ссущих, жрущих эскапистов. Все мы такие, и некоторым это в тягость. Ты не можешь подняться выше своей задницы, ты можешь подняться только над теми, кто думает, что может. ... Как-то раз я видел, как собака бежала зигзагами через до¬рогу. Сразу после того, как ее сбила машина. Собака выла так, словно ее глотка хотела выскочить из пасти. Из живота у нее вылезали кишки. Они опутали ее задние ноги. Отчего она и бежала зигзагами. Я видел, как она пробежала вдоль всего квартала и свернула за угол. Я и потом слышал, как она воет. Я видел пожилых негров, сидевших на своих ве¬рандах. Их лица даже не шевельнулись. Теперь я сижу здесь и размышляю, какое же дерьмо им довелось видеть в жизни, если это для них - фигня. ... Мальчишкой я ходил гулять в этот парк почти каждый день. Однажды я направился там к зарослям кустов. А там ошивались все эти полицейские. По телевизору я слышал, что мне нечего бояться. Я подошел к ним и спросил, можно ли мне здесь поиграть. Они велели мне уходить, а потом один из парковых дворников оттащил меня в сторону и сказал, что¬бы я шел играть к качелям. Полицейские ушли, только когда стемнело. На следующий день я узнал, что как раз на том ме¬сте, где я зарыл семь пенни, нашли тело маленькой девочки. Я откопал монетки через несколько дней. Хранил их, потому что думал, что это важно. Вскоре они исчезли в автомате, продающем жвачку. ... На улице было 360 градусов Подошли полицейские - с виду друзья На деле - солдаты Арестовали всё Всех квартиросъемщиков Всех домовладельцев Богатые девочки старались поймать поросячьи взгляды В надежде быстро отсосать в кустах Чтобы избежать судебного преследования А богатые мальчики могли предложить только кредитные карточки и свои задницы Кредит из задницы удавался до этого столько раз Без толку, загребли нас всех Перед тем, как отключиться, я увидел только Как крысы и тараканы в наручниках выстроились в ряд ... Стою в ванной, держа в руках свой член. Жалкий слюнявый мудак смотрит в зеркало. Кончает, как любая другая тварь. Спусти в раковину. Мне сейчас мерзко. Не нужна мне де¬вушка, о которой я думал. То была временная слабость. Я никогда больше так не сделаю. Сейчас я хочу кого-нибудь убить. Хочу увидеть чье-нибудь уничтожение, блядь. Хочу увидеть конец целой кучи людей. Я сдерживаюсь. Чуть не пробил дырку в стене. Я убил романтику. Эта дрянь мне нра¬вилась, пока я не понимал, как вертится мир. Теперь это для меня ничто. Ни одна девушка больше не лишит меня этого. Должно быть, тогда я лишился разума. Глупое дитя. Больше не надо. Просто место, куда можно засунуть хуй, словно у те¬бя нет мозгов. Полностью теряя форму. Хотя говорю тебе: это ложь, с которой я никак не могу справиться. Необходи¬мость лгать, чтобы не оставаться ночью одному. Лгать, себя к чертям не помня, чтобы тебя просто трахнули. Я так не мо¬гу. Хорошо, что больше эта срань мне не потребуется. БАХ! Эта книга была написана в основном в Лос-Анджелесе в 1988 году. Район, где я жил, был мне отвратителен. Грязища, повсюду валялся мусор . Ошибка в инженерной психологии, и я в ней застрял. Я психовал, когда на городском автобусе выбирался из этого кошмара. Я часами сидел в своей маленькой комнатке, со всем своим скарбом вокруг, и исходил на мочу. Значительную часть книги я написал, слушая «Black Sabbath». В книге есть кусок под названием «Улица Ножей», который был разминкой для куска под названием «Всё», опубликованного в книге «Вой на рода». Раньше я любил тебя И до сих пор люблю Так эгоистично Я люблю тебя прежнюю Тебя не коловшуюся наркотиками Тебя не избитую мужчинами Ты смеешься мне в лицо и называешь меня идиотом Но это правда Я все еще люблю тебя Иногда мне удается увидеть тебя прежнюю Когда твои глаза блестят Когда ты выглядишь почти живой ... Он сидит на складном стуле Уставившись на свои руки Все шрамы Кулак в лицо Кулак в стекло Кулак в стену Кулак Кулак Кулак Теперь куда теперь? Слава есть эхо Он слушает как другие рассказывают свои истории И все они звучат одинаково Он думает про себя: Реабилитация - не путь, а тяжкий труд Он смотрит на тех, кто с ним в одном фургоне Пустые лица Видели призраков Видели Вьетнам Видели Корею Видели Беверли-Хиллз Видели слишком много И слишком часто Они сидят кружком Исповедуясь Очищаясь Фургон катится Одинокие, упорные Все еще привычные к привычке Под флуоресцентными лампами они выглядят инвалидами Скоро, скоро будут дома и снова ждать до будущей недели Соберемся все вместе петь старые песни ... Пробудившись от сна Он выглядывает в окно Три часа ночи Что случилось с последними годами? ... Убегая Сворачиваясь в комок Прячась Бесполезно Только оскорбления Он прячет свой ужас и боль Жизнь могла быть так прекрасна Без них Мамин дружок Его изнасиловал Ты думаешь я шучу Если бы ... Зараза скончалась От разбитого сердца Некого больше заражать ... Было время Когда все было не так И воздух был И люди были Когда можно было выйти ночью И не слышать Выстрелов ... От 27 до пожизненного Глядели ему в лицо Тусовались с ним в камере Сопровождали в душ Укладывали баиньки У него много братьев Друзей - жестов На грани насилия Того, что всех держит вместе Он не хочет быть гомиком Это тяжко Ни одной женщины за семь лет Что же это, к чертям, такое? Каково ему было? Стены Вот оно Время Оно идет И так Проходит жизнь ... Ее изнасиловал дядя Отец ушел из дома К другому мужчине Она растеряна Ей шестнадцать ... Он никому не рассказывал о побоях Когда отец сломал ему руку, Он кричал так громко, Что соседи вызвали полицию Теперь он живет с чужими Они нормальные Он снял с петель дверь чулана Он не позволяет никому себя тронуть ... Слушай! Внемли! Пулеметная музыка В небесах Полицейская вертушка Электрический воин Спускается сверху Выстрелы наобум Где-то в пальмах Я сижу в своей норке Безопасность в №1 Ночью Лос-Анджелес сверкает, как женщина Которой дали по зубам И сказали, чтоб шевелила жопой на работу Слушай! Внемли! Мне показалось, я услышал ангела! А это просто легавый ... Я попутала. Я не понимаю. Вспомнить могу немногое. Мне снится, как он меня трогает. Снится его язык. Я поклялась себе, что если кто-нибудь прикоснется ко мне так снова, я убью их. Сны не прекращаются. Я боюсь, что он появится и изнасилует меня снова. Я знаю, что сама с собой это де¬лаю. Почему? Или я ненавижу себя? Я насилую себя в своих снах. Я мучаю себя каждый день. Я убиваю себя ночью. Я впускаю его в свои сны. Я пыталась заводить себе дружков. Я не хочу быть одна. Мне нравятся мальчики. Но мне труд¬но, когда они хотят прикоснуться ко мне. Я знаю, что нет ни¬чего плохого в том, что они хотят сделать, но не могу. Они называют меня сукой, мужененавистницей, недотрогой. Они не понимают. Я так одинока и напугана. Я хочу, чтобы кто-нибудь обнял меня. Мне так холодно. Почему никто не пони¬мает? Я не могу поговорить ни с кем. Иногда мне хочется умереть. Я чувствую, что жизнь кончится, а меня так никто и не полюбит. Он один говорил мне, что любит меня. Может, поэтому я до сих пор вижу сны. Господи, дай мне полюбить кого-нибудь, кроме него. Кого-нибудь на этой планете, кто бы меня любил. Я вижу, как на меня смотрят. Мир холоден и мерзок. Люди опасны и дики. Кто-нибудь, полюби меня. Умоляю, дай мне пожить иначе. ... Я скучаю по тебе. Я знаю, что продолжаю это повторять, я знаю, что ты уже устала от моих писем, но не могу прими¬риться с тем, что ты ушла. Я знаю, ты просто живешь на дру¬гом конце города, но трудно даже проехать мимо дома, где ты живешь с этим парнем и знать, что он все время тебя ис¬пользует. Ты ведь знаешь, что он тебя использует, правда? Ты никогда не слушала меня. Несколько моих приятелей хо¬дят в клуб, где он бывает. Мне говорили, что он несколько раз здорово тебя избил. Я слышал, что он продает тебя сво¬им друзьям. Я боюсь прийти туда и постучать в дверь, и по¬говорить с тобой, потому что он может меня убить. Употреб¬ляешь ли ты наркотики? Они тебе не требовались, пока ты была со мной. Можно ли увидеть тебя снова? Ты меня еще позовешь? Или хотя бы позвонишь? Я скучаю по тебе. ... Каждый из нас - чей-то урод Подумать только Сидишь дома перед телевизором Смотришь, как кто-то сжигает какую-то срань За тысячи миль отсюда «Посмотри на этих уродов. Что они такое? Должно быть, там круто». С улицы к тебе присматривается убийца Он думает, что там за урод сидит перед теликом Этот урод - ты Каждый из нас - чья-то шутка Ты все время смеешься Ты никогда не прочь посмеяться Показать пальцем и рассмеяться Поставить все это ниже себя Между тем Мартышки ржут над тобой из своих клеток Из своих стеклянных ящиков Ты ржешь им в ответ и швыряешься экскрементами Ходишь взад-вперед и смеешься и швыряешься Но это тебя достает Ты думаешь, что тут смешного В чем дело, нельзя пошутить, что ли? Он смеется, надрывая животики Ты и впрямь выглядишь забавно - с пистолетом у виска И его членом во рту Кто теперь урод? Ты - один из паршивых приходов О которых раньше только читал Не кусайся А то получишь пулю в висок Не знаю, есть ли у тебя то, что ты заслужила Знаю только, что ты это получила Лунатичка с силиконовыми сиськами Да, они как раз для тебя Тебе они понадобятся Иначе этот ебучий болван не влюбится в тебя Когда он хватает тебя за макушку И велит тебе приступать к делу, просто думай, что это вложение капитала Смажь себя хорошенько Чтобы продаваться всю жизнь Проедь по бульвару Посмотри на мальчонку, что работает на углу Посмотри и засмейся, да? Это не ты Ты не могла бы коснуться настолько яростной реальности, даже чтобы спасти свою жизнь Посмотри на урода Не смотри на него слишком долго, а то он сорвет эту улыбку прямо с твоего лица Вручит ее тебе А после засмеется сам Ты спелое яблочко на нижней ветке Филе в бассейне с акулами Ты родилась человеком Идеальным для группового изнасилования Расчлененка Проституция и слава Каждый из нас - чье-то оправдание Отлично Только это и нужно, чтобы проехать мимо Человека, в которого тычешь Чтоб у тебя имелась причина показывать пальцем Чтобы спастись от себя еще раз То был не я Я был пьян Сама знаешь, как это бывает Я не виноват Я был тогда влюблен Сделать это меня вынудил город Я принимал наркотики, чтобы сбежать от своего отца Я пил, чтобы сбежать от своего босса Я иду в бар, чтобы развеяться после заморочек на работе Я ударил свою жену Потому что машина не заводится Потому что наш сын не слушается меня Это не у меня проблемы Кто-нибудь отпустит мне грехи Изобретут какое-нибудь лекарство Кто-то по телевизору что-то скажет Все будет хорошо И поскольку я могу остановиться, когда захочу Не рассказывайте мне, как я должен жить свою ложь Я свободен Я слышал об этом в песне по радио Выгребная яма любви Гноящееся болото Слышишь этот блюз Про человека, который сидит один в своей комнате Ожидая Надеясь Что, может быть, она вернется Из-за нее вся эта боль Весь этот пот Как тяжелые мысли Как: Я не хочу жить Я не могу жить Нет солнца Нет жизни Нет ничего Без нее Поэтому когда женщина, пошатываясь, войдет снова Будет жаркий кулак любви Ожидание Ничего кроме тоски блюза Оставь свою тоску себе Пока не захочешь все поры, все волоски, все мысли, что только есть у тебя Покупать и продавать со скоростью света Кровь, прах, и шесть пустых Использованных гильз Сломанный телевизор Гнутая ложка Грязные простыни Битое стекло Запах прокисшего пива Вчерашний пот Сны о нигде Ты хочешь милости? Избавленья от чумы? Рук, что обнимут тебя? Доброго слова? Тогда убирайся из зоны 213 Тут у нас сплошь тоска ... «Black Sabbath» Так много мусора не на месте Пора разложить все по местам Сознание - ужасная вещь Мечта вспыхивает блестящим кинжалом у меня в мозгу Под песни сирены Летней скорой помощи Две девушки Пьяные Дерутся у дверей клуба Битое стекло под прожекторами полиции На хуй эти улицы И этих ублюдков которые их понастроили Все эти эксперименты Вроде того, сколько крови понадобится чтобы утопить тебя А я пока знаю Что я будущий герой Ходячая легенда Статус суперзвезды - вот моя сфера Будь у меня достаточно большая машина Я бы съехал на ней вместе с вами с обрыва Но не время играть в игрушки Я гуляю по улицам глядя на вас Прислушиваясь к тому, как вы живете в своих трусливых фантазиях помойных ковбоев Тут все будет выглядеть совсем иначе Когда я его разукрашу Только жаль, что вы уже ничего не увидите Я ангел Я солдат У меня миссия Никто, кроме меня, не знает Со мной говорят улицы Тротуар смотрит на меня и корчит рожи Издевается Когда я делаю вдох, вонь наполняет мои легкие Пытается поглотить меня Пытается разрушить меня Она не разрушит меня Я здесь очищу весь воздух Посмотри вокруг Посмотри на грязь Посмотри на упадок Из-за него ты вынужден принять чью-то сторону Либо разрушишь тут все, либо сам этим станешь Каждый миг дня оно смотрит тебе в лицо Дразнит тебя Разрушает тебя И ты позволяешь ему Тянуться Ты - оно Ты дерьмо Слишком поздно духовно пробуждаться На хуй все это хипповское говно Слишком поздно для социальных перемен Просветить стадо овец не получится Разве ты не видишь, чего они хотят Хотят, чтобы ты отвернулся Хотят, чтобы ты лег Как ягненок под нож Как филе на продажу Революции не будет Восстания не будет Не будет расовой войны Как можно быть такими тупыми? Как можно верить такой ерунде? Какая шутка Я много знаю о шутках Я вижу их все время Я провел много лет с ходячими шутками Видел бы ты их теперь Жирных Обдолбанных Трусов Ожившая смерть Люди действия превратились в слабые куски дерьма Я снова мог бы уважать их Если бы они пустили себе пулю в лоб Ночью я брожу по улицам Мысленно подмечаю Делаю опись Грязь Мусор Вонь Лжецы Уроды Клоуны Мне стала ясна моя миссия Моя жизнь собралась в лазерный луч Моя цель Моя жизнь Мое видение - чистый напалм Я здесь, чтоб очищать А очищать можно только одним способом Нужно выжигать Очищать огнем Нужно испепелить заразу Или она будет жить дальше Все зашло слишком далеко Сильные уничтожены слабыми Упадок установил прецедент Стал образом жизни Но не моей жизни Дерьмо есть дерьмо И я здесь, чтобы сжечь его Неужели вы не видите? Я превзошел вашу робкую лживую мораль Я не верю в равенство Это я к тому, Что не считаю вас живыми Вот все, что вам нужно, чтобы жить дальше Человек, торгующий наркотиками Не ровня мне Человек, изнасиловавший своего сына, - не ровня мне Им не спрятаться Чувство вины не защитит их от меня Я не верю в права человека Я думаю, вы разжирели и стали злом Прячась за своими правами человеков Упиваясь грязью Равновесие следует восстановить Когда я брожу по улицам своего района Пьянчужки, шатаясь, вываливаются из баров Стреляют пистолеты В вышине летают полицейские вертолеты Но ничего не происходит Вот так шоу Хватит драмы К черту показуху Ритуал - нигде Он выпотрошен Ночи отлиты из олова Дешевая Горькая смерть Я покажу тебе свой мир Я принесу его домой Моя прелесть Летние ночи пламени и правды Неужели не видишь? Темная жаркая ночь Вой двигателей с неба Ряд деревьев взрывается оранжевым огнем Воздух насыщен бензиновой вонью Воздушный удар Как цветок извергается в быстром рождении Грязь превращается в пепел Так красиво Упадок истекает кровью Пока я гуляю и строю планы Я слышу, как ангелы поют Песни «Black Sabbath» У моих башмаков толстые подошвы Не пропускают кровь и мочу Разум, населенный мной, -железо Пришло мое время Я вижу их Может, я вижу тебя Ты поешь песню неудачника Свою бесконечную, больную песню Конец подступает И я - один из тех, кто принесет его Я - соль этой шутки Я сожгу всю листву, пока не поздно Вы тратите миллионы на реабилитацию На перемывание промытых мозгов Не существует никакой реабилитации Насколько должна вырасти ложь, чтобы даже вы не смогли ее избежать? Вы срете в свою постель Вы ждете что кто-то придет И уберет эту срань Ну, вот он я готовый выплеснуть вместе с водой и ребенка ОДИН ИЗ НИКОГО Я написал эту книгу в дороге в 1987 году. Большую часть года я выступал и записывал музыку. Значительная часть года прошла в Европе. Заглавие книги отражает то, что я думаю о себе. Я всегда чувствовал, что мое величайшее достижение - то, что я пережил свое воспитание. Главный урок в своей жизни я получил в дороге. Шрамы на моем теле - моя дорожная карта. В какой-то момент они показывают свои истинные цвета После распада После процесса После того как подписан и разорван контракт Их истинные цвета воняют Теперь Мне тяжело с ними уживаться Мне хочется пихать их, пока не проявятся цвета Иногда я так их ненавижу, что пихаю и вижу И то же самое делаю с теми, кого люблю И с теми, до кого мне нет дела По-настоящему приятным я улыбаюсь ... Я закрыл свою дверь Я увидел, мир смотрит косо на меня Я сидел, закрывшись от их вселенной, вихрем летящей вниз Уставившись на стены Моя вселенная тоже смотрела на меня косо Закрытого Отвернись Я хочу нажать кнопку «выход» Чтобы выйти из себя Когда моя вселенная смотрит на меня косо ... Все мои солдатские байки стары Висят как тряпье в кладовке Никто не хочет слышать старых солдатских баек Сейчас у меня больше ничего нет Мои пересохшие губы трепещут на сквозняке Я меряю эту комнату шагами Рассвет закат я все скриплю зубами Шарахаюсь от теней ожидая Я не хочу больше думать о той надоевшей войне От нее мне хочется лезть на стену в дурном безумии Мне нужна новая война Я торчу от войны ... Забитые мужики сели в автобус намного раньше меня Я смотрю на их дешевое тряпье и стоптанные башмаки Их мешки с хламом У них такие лица, словно они хотят сбросить свои головы И грохнуться на пол У большинства в руках билеты на пересадку Поздно Смотри: ребята едут на ночь глядя Как грустная песня по дешевому радио ... Я ненавижу чувствовать нужду Я смотрю на нее и нуждаюсь Я чувствую, как жжет У меня - черный дар Я исцелил себя, и раны затянулись в сплошные шрамы Непревзойденный в бесчувственности Я онемел к самому себе Вместо того, чтобы прислушиваться к своей нужде Я не чувствую порезов и вкуса крови Как от головной боли Вышибают себе мозги Одуревший и бесхребетный Но это легко и так больно Что не больно совсем ... Пусть не болит голова Отруби голову Останови кровь Выкачай ее из тела Останови войну Уничтожь обе стороны Останови голод Замори их до смерти Останови преступление Посади всех в тюрьму ... Он сидит в своей комнате одну ночь за другой Никто не приходит и не звонит Он не издает ни звука Он смотрит в пол Он слушает свое дыхание Он не смотрит на часы Время не имеет значения Его руки не имеют значения Он сам не имеет значения Он не обращает внимания на свои мысли ... Я хотел тебе сказать кое-что И никак не мог сообразить Я не смог проникнуть глубже твоих глаз После того, как ты ушла, больно было оставаться спокойным Так легко не говорить то, что думаешь Не делать того, что хочешь Трудно принять отказ Легко сделать больно кому-то еще и не знать этого Легко сделать трудно ... Они попробуют уничтожить тебя Всегда и на всех уровнях Все колдобины ночи берут тебя за яйца Слушай, как они говорят Звуки - как объедки, что вываливаются у них изо ртов Каждый звук, каждое движение хочет от тебя кусок Ты должен: Отречься Отказаться Откреститься Переломить это об колено Вывихнуть Смотри, как звери смотрят на тебя ... Большой Ларри, черный педик Мы раньше болтались на автостоянке Я смотрел как он паркует машины Мы бродили по проспекту и болтали Так много чепухи Иногда мы только ржали Иногда он протягивал руку и хватал меня за член Я говорил ему, слушай, отвали, черный гомосек Мы хохотали как ненормальные Он смотрел на меня такими влажными глазами Он говорил Белый мальчонка, ни пизды, ни жопы Что ты будешь делать? Я не знал Я спрашивал, какого черта он не любит женщин Он так ржал, что чуть ли не падал со своего ящика Он говорил, что в этой здоровенной штуковине что-то есть Болтается себе, а он от нее кайфует Я говорил ему, что бабы - это клево Он ржал, как ненормальный Спрашивал меня, откуда, к ебеням, я знаю Ни хуя не знаю я о бабах А об остальном и подавно У меня только молочный ящик под задницей Да этот здоровенный черный ублюдок, что лапает меня за член Я говорил ему, что с бабами я всегда Он так ржал Что я думал, у него глаз вывалится ... Как-то я встретил парня Он отбыл срок в одиночке Когда его пришли выпускать, он не хотел выходить Ему больше нравилось внутри Он говорил, что этот мир он может понимать и контролировать Иногда я думаю, было б лучше сидеть в клетке Трудно с тем говном, которое впаривают эти фальшивки Им бы поосторожнее Их могут убрать за кадр Просто для смеха Или потому что у них есть тоска Мир велик Ты видишь, как люди реагируют на ужас Размеры и шум Скидывают их с катушек Они хотят в клетку так же, как я хочу в клетку Иногда мне хочется убить тебя Чтобы ты захотел посадить меня в клетку Пока кто-то из твоих свиней не выпустит меня Я точно хоть кого-то из вас порешу У меня тоска от размеров и шума Где та клетка ... Я вернулся к тебе, висельник Я оставил тебя в этой комнате много лет назад Я вышел на свет и огляделся Я вернулся во тьму Тащиться от твоего гнилого скрипучего ритма Я слышу, как ты качаешься туда и сюда Я вижу, как жидкость капает у тебя изо рта Ты показываешь миру язык Я понимаю, почему теперь От них мне так же, как тебе было от них Пусто и одиноко Опустошенно и выпотрошено Я должен сказать тебе прямо сейчас Молчание - самый мощный звук на свете От их слов приятно Не стоит Ты никогда не смог бы приспособиться А потому ты выкроил себе местечко Мне тоже это нужно Меня как будто отовсюду вытолкнули Увидеть бы, как ты откидываешь стул Было бы здорово увидеть твои глаза Но опять-таки Тебе бы это не понравилось Лучшие вещи делаются в одиночестве ... Возьми меня за руку Войди в эту темную комнату Ляг со мной на пол Давай лишимся жизни Слизывай пот Пробуй кровь Слушай звук Хотя бы сейчас По-настоящему Мне нужно от тебя что-то настоящее Я так хочу тебя Хочу попробовать тебя Хочу, чтобы ты вонзила зубы в мою плоть ... Я взял тебя к тебе Вот чего ты хотел Я думаю, что поработал хорошо Ты озверел, когда я бросил тебя Ты проклинал меня За вонь твоих отбросов Ну вот, теперь ты в этом весь Рано или поздно ты увидишь Над сточной канавой светит солнце Легко оказаться с пустыми руками, когда ни к чему не тянешься Трудно поверить, когда ты говоришь, что задыхаешься Если твои руки сомкнуты на чужой глотке Теперь здесь ты и только ты Ты слишком съехал в одну сторону,, ты упадешь Придется собирать себя со дна своей души Рубцы крепче обычной плоти Теперь все только тебе Все что внутри Яд Лекарство Все в тебе для тебя ... Когда я смотрю на вас Я хочу уничтожить вашу улыбку Она сидит у вас на лице как ложь Вы хорошо смотритесь Я хочу знать о вас правду Я хочу стать вам ближе И когда это получится, вы увидите, что я вижу вас насквозь Ваше сердце бьется, как маленькая птичка Вы хорошо меня знаете И потому не можете со мной справиться Мне больно играть роль дурака И притворяться, будто я не вижу, что вы такое Все вы не подпускаете меня Я хочу поверить вашей лжи Отключить себя и почувствовать вас Но я не могу перестать видеть насквозь Всех вас ... Он сидел в темной комнате и ждал ее Она не была ему другом Он пробовал дружить годами и знал правду Ему хотелось, чтобы кто-то был с ним мил хотя бы час Он был одинок Какая разница, что кто-то считает его привлекательным Что кто-то захочет быть с ним тем, какой он есть В его деле каждый чего-то хочет Всегда есть скрытый мотив, всегда разыгрывается игра Что-то не так, когда кто-то с ним мил И им при этом не платят Всякий раз, когда кто-то хотел пожать его руку Ему хотелось сказать: Чего ты хочешь? Сколько ты хочешь? Он не был плохим человеком Он просто не мог приспособиться Сидел и ждал, когда она придет Она была блядью Не уличной, а высокого класса Ему ее нашел его менеджер В дверь постучали Он открыл, и она вошла Посмотрела на него и улыбнулась Взглянула на карточку, которую держала Спросила, не Фрэнк ли он Он кивнул Она стала рассказывать, чего делать не хочет Грубости, анальный секс, садомазохизм Он кивал Он сказал: Мне трудно. Я не привык к такому. Мне нужно, чтобы ты со мной была хоть немного мила. Притворись, будто знаешь и любишь меня. Не нужно раздеваться, пока не захочешь. Может, просто обнимешь меня? Можешь? Она обняла его Он закрыл глаза Ему было хорошо Она глянула через его плечо в телевизор Она чуть не расхохоталась во весь голос Она хотела спросить, не может ли он дать ей прикурить Что за чокнутый тип эта рок-звезда У ее младшего брата есть все его пластинки Знал бы братишка, какой он на самом деле, выкинул бы их Вскоре он ее оттолкнул Дал ей пачку денег Сказал: теперь все, спасибо Пошла вон ... Они много не лгут Просто нечасто говорят правду Правда немного для них значит Им можно лгать или говорить правду Им безразлично Чмори их, если хочешь Ешь их вилками Или уничтожь их просто так ... Звери в муках Потеют и вопят Потеют и вопят Пули вышибают мозги по квартирам во всем городе Дворник повесился в подвале Поругался с Господом Богом Оставил записку, что сожалеет о своей жизни Жаркая ночь ломает челюсти В любви и аду все справедливо А если тебе не нравится, доползи на карачках И сунь голову в духовку Вдохни глубоко Сдохни в этих комнатах Вопя из-под гипсовых надгробий Героиновый культ Внутриутробный кошмар Скользя по ледяному костылю Нет выхода кроме наружу ... В Нью-Джерси она сказала: «Я всегда мечтала, чтобы ты вошел в меня». В Род-Айленде пришло шестеро и никто не хлопал В Питтсбурге она сказала: «Ты самый роскошный чувак в моей жизни». В Миннеаполисе свиньи арестовали Джо В Де-Мойне она сказала: «Когда ты кончаешь в меня, это так замечательно». В Нью-Брансвике он сказал, что я хиппи В Бирмингеме он сказал, что я «Бездарный тупица, беззастенчиво ворующий из дурных источников». В Мэдисоне она сказала, что я типичный говнюк В Вашингтоне я процитировал Гитлера, и она разрыдалась В Афинах я пытался ебаться за полицейским участком В Сент-Луисе она сказала, что ненавидит всех мужчин В Нью-Орлеане он сказал, что меня сейчас кто-то вздует В Пенсаколе она ушла от меня, не сказав ни слова В Дэйтона-Бич она сказала, что я свинья В Майами по моему лицу ползали клопы, и я не мог уснуть В Джексоне она сказала: «Тут жарко и все медленно. Вот почему мы много ебемся, много деремся, много жрем и много пьем». В Филадельфии я ебался в кабинке мужского туалета В Коламбии он сказал: «Власть белых - это хорошо», а я ответил: «Хайль "Бадвайзер"». В Вермонте я видел, как его сбила машина В Олбани я видел, как его забрали в дурдом В Бостоне она сказала, что ее подруга не стирала рубашку, потому что я вытирал ею пот В Линкольне пришли двадцать человек, и все они сидели сзади или рано ушли В Мемфисе он колотил по сцене медным кастетом В Хобокене меня рвало последние три песни В Чикаго меня рвало последние четыре В Цинциннати я блевал кровью Здесь в Лос-Анджелесе я пережидаю ... Люди теряются Будильник прозвонил, и кто-то потерялся Вдруг оказалось, что прошло пять лет Та же работа Они смотрят на себя в зеркало Не в силах понять, куда они девались Грязная закулисная интрига Кто-то потерялся и был уничтожен Люди бродят по улицам, как бессловесные твари Хватает ума лишь на жестокость Они прикованы к телевизору Можно откупорить еще одно пиво Солнце заходит на другой день Саморазрушение медленное и полное Какие гадости мы делаем с собой ... Мне звонят безумные девушки Поздно вечером Их голоса звучат, словно с другой планеты Как-то ночью одна звонит из какой-то психушки в округе Ориндж Рассказывает, что ее засунули туда родители Они больше не хотят ее видеть Старший брат сказал ей, что она уродина Она ему верит Она рыдает в трубку Говорит, что он встречается с девушкой, которую прозвали Мисс Хантингтон-Бич Она спрашивает, правда ли она уродина Я отвечаю, что вовсе нет Она говорит, что ее брат - мой большой поклонник И он бы не поверил, что мы сейчас разговариваем Она говорит, что живет |