Вальсирующие, или Похождения чудаков

I

Если угодно знать, мы - мудаки.
Все началось с того, что мы стибрили машину, просто так, чтобы немного прошвырнуться. Нам нечего было делать в субботу. В субботу всегда нечего делать. Как и в воскресенье, кстати сказать. В кино мы не ходим, девчонки тут сплошные лахудры, да еще на них нужны бабки, а их у нас никогда не было.
Совсем новенькая 21-я модель "ДС" с дизельным мотором стояла на пустынной улице. Ну как было пропустить эту игрушку с ее похабным кузовом? Кладу руку на капот. Он еще тепленький.
Но подобная роскошь с металлическим покрытием, кожаными сиденьями и подголовниками выглядела на аллее, обсаженной доходными домами, довольно фальшиво. Как могла попасть такая красотка сюда, будучи прописана в каком-то богатом районе города? Она напоминала породистую лошадку, сбившуюся с пути и попавшую в чужую конюшню. Что же удивительного, что мы так и застыли перед ней?
Было девять вечера. Шарю глазами по всем закоулкам, подворотням и балконам.
За каждым окном мерцают голубые экраны. Нас обволакивают и вдохновляют голоса актеров многосерийной бодяги. На улице - ни души. Другая такая возможность не представится. В жизни надо уметь принимать решения.
Тем более что "ДС" так хороша. И сбондить ее не составляет труда. Надо только знать, как открыть дверцу. Инженеры, ее создавшие, придумали одну штуковину - их поиски велись с 1934 года, с 11-й модели. Спасибо, парни. Теперь мы спокойно воспользуемся этим.
Нахожу под крылом рычажок, и дверца распахивается. Но тут Пьеро говорит: "Смотри-ка!" - и демонстрирует, что мы зря старались. Хозяин просто забыл запереть машину.
- Все равно, - говорю. - В следующий раз пригодится.
И мы вдавливаемся задницами в мягкие сиденья. Машина вздыхает от удовольствия. Остается только нажать на газ и отъехать. Дрянь эта только того и ждет. Сегодня нам понятно, что было бы куда лучше, если бы тогда мотор заглох, если бы его залило водой, если бы засорился жиклёр.
Запустить 21-ю так же просто, как любую другую. Достаточно похимичить с проводами. С этой задачей я справляюсь блестяще.
- Засеки время, - говорю. - И считай.
Мне понадобилось всего три минуты, ни одной больше. Пьеро только руками развел, когда загорелись сигналы на панельке. Ничего удивительного после того, как поишачишь в гараже хотя бы в течение двух недель. Это научит многому.
Мотор заработал с ходу. Стрелка показала, что бак полон. Если решиться, то можно и до Парижа добраться. На такой штуковине - раз плюнуть! Особенно ночью по пустому шоссе. Пулей бы долетели. К восходу солнца были бы на месте.
Мы давно уже мечтали о Париже. Говорят, на площади Сен-Мишель толпа не расходится всю ночь, под мостами тренькают гитары, а разные психи дрыхнут на набережных.
Поехать бы и посмотреть на все это - вот что мы должны были сделать. Не пугаться расстояния, совершить это путешествие. Не куда-нибудь, в столицу же! Посмотреть Елисейские Поля, площадь Пигаль, подобно провинциальным туристам побродить по городу и вернуться обратно автостопом. Лучше всего на трейлере с диванчиком сзади. Пожив в тулузском дерьме, что можно было придумать лучше?
Но ведь мы же - мудаки! Вместо того чтобы устроить себе настоящее развлечение, мы решили не рисковать и скатать по соседству в Нарбонн-Пляж. Скажете, проявили осторожность? А оказалось, вляпались по уши.
Пьеро хотел искупаться. Я тоже. Мы с Пьеро всегда заодно, особенно если можно лажануться. Словом, мы выехали на дорогу в Нарбонн...
Через десять минут - прокол. Заднего колеса, разумеется. Приходится достать мой ключ на 12 и сдвинуть окаянное крыло. Короче, мы оставляем на опушке спустившую камеру.
После этого я поднажал как надо. Уж поиздевался всласть над этой подлюгой. Я хотел, чтобы она просила прощения. Но от 21-й этого никогда не дождешься. Разве только если гонишь ее, как последний болван. Я же, словно назло, вожу машину, как король.
Мы добрались от Тулузы до Нарбонна за полтора часа. Для общества мы, безусловно, опасность. Пьеро помалкивал. У него дрожали поджилки, но он молчал. Я же все делал так, чтобы ему было пострашнее. Срезал виражи, не тормозил на поворотах, только ветер свистел. Мы проносились с зажженными фарами через дрыхнувшие деревни, начиненные неосвещенными перекрестками. В общем, я демонстрировал все свое мастерство, состоявшее из совмещения работы двух ног, газа, синхронного торможения и оптимального использования мотора в 6 000 оборотов на третьей скорости. Ну чистый кайф!
- А пользоваться указателем заноса на повороте ты умеешь?
- На 21-й нет такого указателя.
- Почему?
- Потому что ее не заносит.
Потрясная машина! Единственная в мире, поясняю Пьеро, на которой можно мчаться со скоростью 160 километров в час по забитой транспортом департаментской дороге, держась правого ряда, ибо ее кузов всегда сохраняет горизонтальное положение, даже если правые колеса на 25 сантиметров ниже левых.
И подкрепляю это примером.
- Знаешь, что тебя так держит?
- Нет...
- Амортизаторы! Гидропневматика, старик! Потрясные подвески!
Демонстрирую, как обгонять на нешуточных виражах так называемые спортивные машины. Выбираем "альфа-ромео". После нескольких виражей оставляем ее сзади. Надо признать, за ее рулем оказался слабак. Я видел в зеркальце, как он впился в баранку. Уж очень хотел себя показать девчонке рядом. Это был старик в перчатках из свиной кожи. Эдакая мумия, покупающая костюмы в магазине для двадцатилетних. Смех, да и только! На каждом вираже его бросало влево. Этот болван запросто мог разбиться. Через некоторое время они вовсе пропали из виду. Для нас он был мертв, ибо вполне мог врезаться в дерево. Представляю девицу с широко раскрытым от страха ртом в объятиях господина с застывшими глазами, устремленными на нее. Я уверен, что таких происшествий бывают сотни, но никто не пытается в них разобраться. Новая машина, пустая дорога и ни капли дождя! Только раскрытая ширинка да спущенные до колен колготки могут объяснить причину трагедии. Ясно ведь как апельсин!

* * *
В Нарбонн-Пляж было пустынно. Всего-то половина одиннадцатого. Немногочисленные отдыхавшие, приехавшие на уик-энд, уже смылись. Мы были одни на прогулочной дорожке перед большими, как у нас, зданиями, но с морем в придачу, которое, правда, находилось довольно далеко, его пришлось поискать в конце огромного пляжа. Преговенное, скажу вам, местечко, всем советую туда съездить.
К тому же поднялся влажный, пронизывающий ветер. Было слишком холодно, чтобы паясничать и развлекаться на песке. Поэтому мы отправились поискать, где можно выпить.
Открытым оказался только один снэк-бар. Огромный пустой зал с электрическими бильярдами и девицей за стойкой, поглядывающей на нас недобрым глазом.
- Я через пять минут закрываю, - говорит.
Посылаю ей воздушный поцелуй.
- Как раз есть время, чтобы дать нам пива, - отвечаю.
И начинаем кайфовать на бильярде. Пьеро с ходу выигрывает партию.
- Пейте ваше пиво, - говорит девица.
И гасит половину неоновых ламп. Так что получается интим.
Идем, не торопясь, к бару и начинаем тянуть премерзкое пиво, глазами раздевая девицу. Это телка не старше двадцати лет, со здоровенными дряблыми сиськами. Под мышками у нее скопились капельки пота. Передник не первой свежести.
- С вас шесть франков, - объявляет она, постукивая по оцинкованной стойке красными от мытья посуды пальцами.
Я говорю, что это слишком дорого, что она получит половину.
- Я сказала, шесть франков, - повторяет она.
- А я, - спокойно говорит Пьеро, разливая остатки пива по вытертой стойке, - тебе заявляю, что ты страхолюдина, что ты телка и похожа на шлюху.
- Страхолюдная шлюха на шесть франков, - добавляю я.
Девице это, понятно, не нравится. Не знаю, как она предупредила своего старика, который внезапно появляется с мрачным видом.
- Платите и выкатывайтесь отсюда, - говорит он.
- Мы уйдем, когда захотим, - отвечает Пьеро. - Мы тут клиенты, а клиент всегда прав.
Тогда хозяин начинает выталкивать нас на улицу. А мне очень не нравится, когда меня толкают. Я спрашиваю, не взбеленился ли он оттого, что у меня длинные волосы.
- Мне наплевать на ваши волосы. Я бы их и на подстилку не пустил.
Ему помогает его дочь. Чтобы ее утихомирить, Пьеро хватает девку за сиську и начинает выкручивать.
- Перестань толкать, - орет он, - или я на всю жизнь изуродую твои висюльки дешевки!
У нее на секунду перехватывает дыхание, и она перестает толкаться, о чем мы ее и просили. Но старик старается за двоих, грозя вызвать полицию.
Деваха присела от боли и рассматривает через свитер, в каком состоянии ее хозяйство. Затем долго растирает левую и ревет как белуга.
Посмеиваясь, выходим на улицу, а старик начинает опускать жалюзи своего вонючего снэка. Пока он крутит ручку, мы ему с улицы поясняем, что его дочь - страхолюдина, что у нее препоганые сиськи, а пиво у них напоминает мочу. Мы наговорили ему и много другого, а затем еще долго поливали своей мочой его заведение.
- Вот тебе, папаша, нашего пенистого хмеля!
После того как мы направили на него наши брандспойты, он стал прыгать, как чечеточник.
- Ладно, оставь его, - говорю Пьеро. - Вместе с его поганым снэком. Стоит ли связываться с такими засранцами?
И весело отправились прочь.

* * *
На обратном пути я дал руль Пьеро, попросив его по возможности не дурить: навыка у него маловато.
Впрочем, он неплохо справлялся с делом, гладко и не психуя. Но и не слишком тащился при этом. Вообще же я ему подсказывал, что делать: "Срезай!", "Прибавь газ!", "Притормози!", "Тут вираж!", "Обгоняй того мудилу!", "Послепи этому фарами в морду!"
Пробую пристяжные ремни. Понимаю, что выгляжу мудаком, и отстегиваюсь. Говорят, что эта фигня здорово помогает, в 80 процентах случаев можно избежать серьезной травмы. Я же считаю, что надо быть последним пентюхом, чтобы привязываться такой штукой. Ну а если машина перевернется или загорится? Как выбраться? Будет настоящая пытка!
А я как раз хотел бы выбраться. Терпеть не могу, если меня связывают, лишают движений. Кажется, будто попал в тюрьму. А когда я думаю о тюрьме, меня охватывает паника. По спине начинают бегать мурашки, и холодный пот прошибает. Я уверен, что не перенесу заключения. Лучше пусть ветровое стекло перережет мне горло. Я уж не говорю о дурных привычках, которые появляются после общения со злоумышленниками. Ведь те так и норовят привить тебе свои профессиональные навыки. Скажем, как клево провернуть дельце, обстоятельно подготовившись на манер командос с артиллерией поддержки и, естественно, с неизбежными потерями. Словом, едва выбравшись из тюряги, есть полная возможность загреметь туда обратно на еще больший срок, а выйти со все более короткой, все более седой и все более редкой шевелюрой. Газеты называют это порочным кругом. Чего и надо избежать любой ценой - так я думал в те времена. Главное, поменьше делать глупостей. Вот почему я не рискнул рвануть в Париж. Поэтому я и сказал Пьеро:
- Поставим "ДС" на место. Хозяин не станет жаловаться в полицию.
Лучше бы мы куда-нибудь смотались. Ибо, когда ставили машину, перед нами оказался ее владелец.

* * *
Надо признать, нам здорово не повезло.
Была полночь. На улице, после того как мы по дороге раздавили черного кота, ни одной кошки. Но тот явно сам попал под колеса.
Пьеро, который любит животных, резко отвернул баранку, чтобы не наехать на кота, - мы едва не врезались в фонарный столб.
- Ты сдурел, что ли? - спросил я его.
- Думаешь, мы его задавили?
И с беспокойством смотрит в зеркальце.
- Лучше смотри на дорогу, мудила!
- Это был черный кот... Жди беды...
- Да ладно тебе! Ну переехал ты его, я это почувствовал. Сдох твой кот. Забудь о нем.
- Вот черт!
- Ты ему уже ничем не поможешь. Он сам бросился под колеса. Кстати, раз это черный кот, лучше думать, что он сдох.
- Ты считаешь, что среди котов есть самоубийцы?
Он начал действовать мне на нервы. Пришлось отобрать у него руль. Не мужик, а тряпка!
Итак, мы находим тот район под названием Белый Крест - Круа-Бланш. Въезжаем на аллею. Вырубаю подфарники, всё. Даже сигарету гашу. Пьеро опять психует.
- Может, ее лучше бросить тут? - говорит.
- Нет, - отвечаю. - Мы поставим ее на место! Можешь сколько хочешь топать копытами.
Он затыкается, и мы катим дальше. Вот и знакомые сековии. Сворачиваем направо.
- Видишь сековии?
- Заткнись, вижу!
Бесшумно подъезжаем.
- Взгляни, никого нет?
Пьеро говорит - никого. Во всех окнах темно. Вот и прекрасно! Вокруг ни одного туземца. Наша программа выполнена. Все дрыхнут. Такое впечатление, будто мы инспектируем концлагерь, состоящий из домов-кубиков. Тихий лагерь, никаких нарушений, никаких попыток побега. Одни дрыхнущие обитатели. Их тюремный дух слышен даже на улице. Стойкое зловоние!
Находим то место перед парикмахерской, откуда уехали. Чуток подаю назад и ловко паркуюсь. Ограбление прошло безупречно. Теперь самое время драпануть.
- Вот что такое взять напрокат машину. Не путать с угоном, - говорю, облегченно вздыхая.
Не знаю, откуда он возник, где прятался, похоже, дожидался внутри парикмахерской, подглядывая из-за венецианских штор. Так или иначе, мы и не заметили, как он подошел к "ДС". Здоровенный детина с кретинской рожей. Держит в руке пистолет и ухмыляется. Значит, во всем квартале не спал только он один. Его-то нам как раз и не хватало!
Несколько секунд мы обалдело молчим, затем я прошу Пьеро:
- Только не делай глупостей. Сейчас все обсудим.
Как последние идиоты вылезаем из машины. Мужик нас разглядывает. Он просто ликует. Ему лет тридцать, и одет клево. Синий костюм и галстук в цветочек. Спортивная фигура. Загар от инфракрасных лучей, то есть вроде как грим. Будь я девушкой, не стал бы говорить ему, какой он красивый. Он и сам это знал.
- Итак, - начинает он, - что будем делать? Вы хоть понимаете, на кого сейчас похожи?
И тут как раз из парикмахерской появляется деваха. Ей холодно, она кутается в меховое манто. С нерешительным и усталым видом подходит к своему хахалю, который представляет ей нас.
- Полюбуйся на этих педиков...
Мы молчим. И пялимся на девчонку. Это здоровенная белокурая кляча, очень худенькая, вся намазанная, с огромным ртом минетчицы. Ветер распахивает манто. Мы видим голые коленки.
Ее мужик догадывается, куда мы смотрим.
- Правда, недурна? - говорит. - Но этот товар вам не по карману.
А сам еще пуще распахивает манто, чтобы мы лучше рассмотрели то, что между юбкой и сапогами.
- Правда, охота полапать?
Девица смущенно отступает.
- А сейчас, - говорит он, нацеливаясь пушкой, - вы поднимете вверх свои грязные ручонки. И поживее!
Мы неохотно, но поднимаем свои пятерни. Не выше плеч. Чтобы доставить ему удовольствие. Чтобы он почувствовал себя паханом.
- Не на того напали, парни, - продолжает тот, - я как раз обзавелся оружием. Новеньким. Чтобы учить таких, как вы. За год у меня третий раз крадут машину. Мне это порядком надоело. Ясно?
- Мы не украли, - обескураженно талдычит Пьеро. - Мы одолжили. С доставкой на дом. Вот она! Целехонькая! Словно с места не трогалась.
- Расскажешь все это фараонам, - отвечает. И обращается к девахе:
- Сходи-ка за ними.
Но та ни с места, ее все это явно тяготит. Мужик не спускает с нас почти влюбленных глаз и издевается:
- Им будет очень приятно познакомиться с двумя панельными шлюхами.
И мы живо представляем себе, какое рождественское веселье воцарится в комиссариате. Они станут нас обожать, как двух Иисусов. Будут оказывать всякие знаки внимания.
При одной этой мысли Пьеро опять начинает психовать.
- Послушайте! - орет он, словно на пожаре. - Не делайте этого! Не надо звать фараонов. Из-за какой-то истории с машиной! Мы ведь никому ничего плохого не сделали. Только покатались. У нас не было бабок. А тут суббота! Считайте нас автостопщиками, которых вы подхватили на шоссе. Единственная разница, что вас рядом не было.
Наступает время и мне показать свое красноречие. То есть стараюсь уладить дело на юморе.
- Не понимаю, с чего вы так завелись, - говорю. - Ну, мы схавали у вас малость бензина. Но машину-то доставили в целости и сохранности. Вам следует, кстати, отладить третью скорость. Я могу это сделать за одну минуту, у меня с собой есть все, что надо...
- Иди же, - говорит он девице. - Не слушай их, иначе забеременеешь.
Она отступает, потом останавливается. Все мои надежды на нее. Ей столько же лет, сколько и нам, это может сыграть свою роль.
Набираюсь духу и говорю:
- Послушайте нас, месье, я сейчас все объясню. Вы даже не понимаете того, что собираетесь сделать.
При этом я невольно опускаю руки. Так мне удобнее разговаривать. Но эта падла отступает и снова целится в меня. Ему страшно, он опасен. И то и другое вместе.
- Первый, кто двинется с места, получит пулю в ногу!
А так как девица застыла на месте, он орет:
- Чего ждешь? Топай в участок!
Теперь и он нервничает.
- Мадемуазель, - обращаюсь я к ней. - Обождите. Будет очень плохо, если нас заберет полиция. Вы должны нас понять. Недавно мы попались в магазине... Идиотская история. В результате нам как бы дали отсрочку. И предупредили: еще что-нибудь, и мы окажемся в тюрьме. А нам туда никак нельзя! Ну неохота, понимаете? Действительно, неохота...
Нам отвечает с самодовольным видом ее мужик:
- Смотри-ка, полные мудачки...
Лучше ему было так не говорить.
Мне давно ясно, что Пьеро слишком напуган, чтобы устоять на месте. Страх расползался по нему, как муравьи. Внезапно он бросился к перекрестку. Обернувшись, наш мучитель выстрелил. Тогда я бью его каблуком по яйцам. Он корчится от боли. Бью снова каблуком по зубам. Тогда он начинает писать кровью. Наношу удар в живот. Он падает на колени. Девица бросается к оброненному пистолету. Но я успеваю перехватить ее за волосы и подбираю револьвер. Мужик блюет на тротуар, он почти без сознания. В окнах зажигается свет...
- Пьеро!
Замечаю, что он прихрамывает, хватаясь за машины.
Разрази их всех гром! Теперь голова моя работает очень четко. Перво-наперво - найти другую машину. Девица может нам помочь. Заталкиваю ее в "ДС", подгоняя дулом пистолета. И стремительно отъезжаю. На углу подхватываем Пьеро и укладываем его на заднее сиденье.
- Мне больно, - стонет Пьеро.
По одному его голосу понимаю, что ему несладко. Он зовет, как маленький:
- Жан-Клод!
- Чего тебе?
- Я весь в крови!
Девица оборачивается к нему.
- Нужно побыстрее найти врача, - говорит.
- Лучше заткнись, - отвечаю. - Тебя забыли спросить.
Пьеро даже не способен объяснить, куда его ранило.
- Я не знаю, - хнычет он. - Может, в бедро. Но болят яйца...
- Расстегни портки. Посмотри!
Он расстегивает ремень:
- Жан-Клод!
- Что еще?
- Все яйца в крови!
Я гоню машину, петляя по улицам, чтобы замести следы. Хвоста не видно.
- Куда ты едешь?
- К Карно. Заменим машину, эта - меченая. Через пять минут фараоны все о нас узнают.
- Поскорее! Кровь так и хлещет!
И пришептывает, как старик.

* * *
Наш приятель Карно работает сторожем в гараже. Впрочем, это даже не гараж. Пакгауз с ямой для ремонта. Навес тут из толя, вывеска гласит: "Покупка и продажа машин по случаю. Фирма Пломб".
Место пустынное. Чтобы разбудить Карно, пришлось погудеть. Сирена на два голоса странно прозвучала посреди ночи. Три пса, рывшиеся в помойке, испуганно отскочили.
Свет наконец зажегся. Карно вышел в одной фуфайке, натягивая замасленный комбинезон.
- Не возникай, - говорю Пьеро. - Он боится крови.
Затем заставляю выйти девицу. При виде немецкой овчарки та вскрикивает. Взяв ее за руку, веду к Карно, который начинает орать:
- Это что за цирк?
Я открываю меховое манто, чтобы показать товар.
- Оставляю под твою ответственность на время, - говорю.
Тот не возражает, он согласен. Но тут немецкая овчарка начинает обнюхивать деваху между ногами. Тогда я добавляю:
- Нам надо спрятать "ДС" и взять другую тачку.
Карно по-прежнему молчит и не спускает глаз с бедер девчонки.
- Вы собираетесь оставить меня с этим типом? - спрашивает она.
- А чего? - отвечает Карно. - Разве я тебе не нравлюсь?


II

На всех улицах полно дощечек с именами врачей. Я сказал Пьеро: "Не боись. Сейчас найдем кого надо".
Но Пьеро совсем раскис. Не то чтобы он боялся умереть. Но ведь и торопиться не стоило. Нет, его беспокоили только яйца. Он был зол как черт. Чередуя стоны с проклятиями, он орал как зарезанный: "Если мне их отрежут, я разыщу этого мерзавца и заставлю сожрать его собственные!" Потом голос его стихал, и раздавались новые стоны. Он явно блефовал, крови было не так уж много. Но смотреть на него было не очень приятно. Тем более что его клонило в мою сторону и он мешал мне переключать скорости. Напрасно говорил ему: "Отодвинься, мешаешь, я не могу вести машину", он почти не слышал и все сильнее давил на меня. Пришлось оттолкнуть его, так что голова долбанулась о дверцу. Скверно я поступил, тем более что бедняга действительно страдал. Но у меня не было выхода. Когда пытаешься спасти утопленника, а он все делает, чтобы утащить тебя с собой на дно, его тоже приходится оглоушить.
Каждые пять минут он повторял "скорее" и корчился на сиденье, словно ему перебили член. Но Карно всучил нам прогнившую тачку марки "дофин" с вышедшими из строя амортизаторами. При каждом толчке у Пьеро вырывался стон.
- Почему ты так тащишься? - спрашивает он.
- Я готов ехать быстрее, но если ты перестанешь охать при каждом толчке.
И он опять заходится криком.
- Вот видишь, - говорю ему.

* * *
Я поехал в богатый район, разглядывая таблички врачей. Их тут до черта. Почти на каждом доме. Похоже, в этом районе жили одни больные.
Каждые десять метров я вылезал из машины, чтобы посмотреть. Кинезитерапевт, эндокринолог, отоларинголог. У меня челюсть отваливалась. Я шел обратно посоветоваться с Пьеро, который не больше меня разбирался в этой ахинее.
- Откуда я знаю, - говорил он. - Это же все врачи, вот и узнай. Мне плевать на их специальности. У меня кровь хлещет, вот что мне ясно! Скоро ее совсем не останется в венах. Может, купим словарь?
- Не смеши меня, - отвечаю. - Если ты попадешь к типу, который занимается только дыркой в заднице или раком груди, тебе будет совсем не смешно.
Но Пьеро бубнил свое:
- Мне нужен мужик, который лечит яйца!
- Нет! Тебе нужен хирург!
Но нам по-прежнему попадались зубные врачи, рентгенологи, ветеринары, кто угодно, но только не хирурги. На одной из дверей я обнаружил аж шесть табличек, в том числе адвоката и страхового агента. Я начал закипать от ярости.
Но в конце концов мне удалось найти одного. По имени Лорага. Хирурга Ж.-П. Лорага.
Вылезаем. Не без труда. Изображаю санитара. Пьеро все хуже. Он виснет на мне, цепляясь холодными руками. Чтобы его вести, нужны усилия: кажется, будто его подошвы прилипли к тротуару. Работка, скажу вам, не для слабака! Еле дотащил его до двери, затем до холла, затем до лифта. Ну и прогулочка! Каждый шаг он сопровождает стонами, которые в тишине звучат довольно зловеще.
- Да перестанешь ты наконец!
Это было похоже на Крестный путь. К счастью, все спали. В этом доме люди поздно не ложатся и рано не встают.

* * *
Пятый этаж. А вот и дверь Лорага. Отлакированная дверь с отполированной медной табличкой. И с глазком. Посадив Пьеро на пол, начинаю обследовать замочную скважину.
Не на того напали! Охрана у него на уровне! Два засова - один вверху, другой внизу. Небось у этого лекаря полон сейф бабок, бриллиантов или ценных вещей. В общем, о том, чтобы взломать замок, не может быть и речи. В замках я немного разбираюсь. Так что и отмычку вынимать не стоило. Высаживать дверь просто глупо - можно разбудить соседей, которые сбегутся, как куры на скотный двор. Оставалась только надежда, что сработают доброта, христианское милосердие и прочая белиберда. При этом существовал еще и риск, что на голову свалится вся полицейская рать. Но приходилось рисковать, иного выхода я не видел.
Я склонился над Пьеро, чтобы убедиться, сможет ли он мне помочь. Бедняга был совсем в отключке, ну в полном отпаде.
- Эй, Пьеро!
Он поднимает на меня глаза с лихорадочным блеском.
- Ты сможешь разговаривать?
Он слабенько шепчет "да". Я беру его за подбородок:
- Тогда послушай меня, старина. Вот что ты сделаешь...

* * *
Итак, он звонит в дверь. Точнее, давит на звонок, стараясь не свалиться на пол.
Семейка Лорага спала крепко. Наверное, они не протрезвели после субботнего вечера. Если только не уехали на уик-энд. В Нарбонн-Пляж.
А Пьеро все звонил и звонил. Я с беспокойством следил за ним, не зная, долго ли он сможет так стоять у двери.
- Ты ничего?
Он мотает головой, мол, "да".
В конце концов в квартире зашевелились. Заскрипела дверь, послышались шаги. В глазке появился свет.
Долгая тишина. Свет в глазке пропадает - значит, доктор через него обозревает лестничную площадку. Виден ему один Пьеро, который тяжело дышит. Я же прячусь на лестнице, подальше.
- В чем дело? - спрашивает лекарь. Он явно недоволен, в его голосе никакого сочувствия. Видно, мой план ничего не даст.
Следуя инструкциям, Пьеро четко произносит: "Доктор... доктор..." - и цепляется за стену, чтобы не упасть.
- Что с вами? Вам плохо?
В ответ Пьеро медленно сползает вниз и со стоном вытягивается на полу. Сыграно великолепно. Эффект гарантирован.
И действительно, все происходит, как я задумал: сначала отодвигается верхний засов, затем нижний, вслед поворачивается ключ в замке, дверь открывается, и вперед бросается фигура в ночном халате.
- Вы ранены?
Ну конечно же, дурья твоя башка! Разве это похоже на утреннюю серенаду?
Наконец-то этот ученый муж увидел дырку, пропитанные кровью брюки. "Вот черт!" - говорит. И, подгоняемый чувством долга, начинает действовать.
Подхватывает Пьеро и, пятясь, тащит его внутрь квартиры, открывая двери и зажигая свет. Оказавшись в отделанной кафелем комнате, Пьеро наконец-то может пачкать, сколько влезет.
Тогда я потихоньку следую за ними и располагаюсь в салоне, где лежит масса иллюстрированных изданий. Лекарь мне не виден. Слышу только, как он возвращается и запирает дверь на засовы и прочую хреновину. Тем временем я быстро обследую его хату, чтобы знать расположение комнат и состав жильцов.
К счастью, квартира невелика. Квартирка начинающего, делающего первые шаги доктора. В одной комнате нары для детей, в другой - взлохмаченная, сонная бабенка, спрятавшаяся от света под одеялом. То малое, что я успел разглядеть, не возбуждало никаких эмоций. Типичная мать семейства. Да в ее конуре еще и воняло. При закрытых-то окнах не удивительно!
- Кто это был? - спрашивает, принимая меня за муженька, отца детей, свою половину.
Не испытывая ни желания продлить недоразумение, ни залезть к ней в постель, чтобы посягнуть на ее вонючую пасть, я быстренько смываюсь.
Два сосунка и никакой прислуги. Я знаю достаточно. Пора было засвидетельствовать свое почтение доктору Лорага.

* * *
Ну и рожа у него, когда он видит меня входящим в его кабинет с пушкой в руке. Он даже выпускает Пьеро, который падает на пол.
Доктор застывает, как повешенный, с обвисшими руками и круглыми глазами. Он похож на усталого, непроснувшегося человека, у которого нет сил даже сдрейфить. Несмотря на свой спортивный махровый халат, он выглядел скорее потрепанным, чем молодым мужиком. Лет ему тридцать пять, не больше. Но уже с брюшком, сильно облысевший, с помятым лицом. По-моему, все из-за жратвы. Жратвы и выпивки. У него вид человека, который помрет, не достигнув сорока лет. Который может, как последний мудак, застрять на шоссе во время отпуска, ибо у него плохие рефлексы, слишком много вина в венах и плохо накачанные шины. Смахивая на приговоренного к казни, он выглядел даже симпатично.
- Кто вы такой? - спрашивает.
Я указываю на Пьеро, неподвижно лежащего на полу и взирающего на нас снизу вверх.
- Это мой кореш, - поясняю. - Он ранен. И уже потерял много крови. Ему надо оказать помощь.
Он молчит и с тревогой смотрит на меня. Уперся, как в кобру. Я завораживаю этого трусишку. Ведь он попал в ЧП, я не был похож на клиента за десять кусков. Проходят секунды, а он все не трогается с места. Словно потерял дар речи. Будто я его парализовал, и он все позабыл. И это человек действий, бесстрашный хирург, призванный ободрять своих пациентов, прежде чем уложить на свой бильярд? У него дрожали руки, и было совсем невдомек, что он опять на фронте, что он мобилизован, что ему снова надо иметь дело с неприятелем. Но, по-моему, руки у него дрожали не от страха, а из-за разных излишеств, недосыпания, курения. Короче, от всего того, что называют сутью современного мира.
- Что вы намерены делать? - спрашивает.
Месье притворяется, будто не видит перед собой двух опасных преступников. А так как я вовсе не собираюсь вести себя с ним как фраер - он мог оказаться и посильнее меня, - то решаю поставить все точки над "i".
- Мой приятель налетел на пулю, она у него в бедре. Но если вы будете стоять как столб, у него начнется заражение, и я набью вам морду, выбью зубы и нагажу в доме, так что дети на всю жизнь запомнят своего папочку, который ползает на коленях, умоляя о пощаде. Что касается их мамочки, дрыхнущей голенькой в постельке, то лучше мне не рассказывать, что я проделаю с нею на ваших глазах. Вы даже представить не можете тот конфликт поколений, который может последовать за этим.
Все это я произношу тихо, как в исповедальне, чтобы не разбудить милых деток. У меня и так достаточно неприятностей, но я предпочел бы не видеть его мелюзгу у себя под ногами.
Лекарь, похоже, начинает соображать.
- Хорошо, - говорит. - Я сейчас достану эту чертову пулю. Помогите мне.
И началось! Мы отнесли Пьеро на диван для обследований. С большими предосторожностями стащили с него пропитанные кровью штаны. И вот он лежит, основательно перепачканный, голозадый, на белой клеенке. Под определенным углом кажется, будто его мошонка превратилась в мочалку, просто ужас! Политые киноварью бубенчики наводили на мысль о вампире, религиозной резне или последствиях трагического климакса. Лекарь морщится: локализовать рану невозможно. Я отворачиваюсь - моя чувствительная душа не выдерживает этого зрелища. Меня начинает тошнить. Чтобы отвлечься, я обрываю телефонный провод.
Пьеро стонет все меньше. Но зато, когда лекарь начал протирать его хозяйство ватой с большим количеством спирта, встрепенулся, как новорожденный! Пришлось его уложить, чтобы не сбежал.
Постепенно на черной поверхности бедра появляются акварельные тона и волосы по краям. Красная дыра смахивает на порядочный кратер.
- Необходимо переливание крови, - говорит лекарь. - Надо найти кровь.
- Ладно, - отвечаю. - Пусть ваша жена сбегает.
Капнув на пластинку, он устанавливает группу крови.
- Группа "А", - объявляет. - Повезло. Такую нетрудно найти.
Ну и повезло! Проклятая ночь, за которую приходится расплачиваться. Несчастный я мудак! Но мне не до смеха.
Иду за ним в спальню. На пороге в нос опять шибает знакомый запах мадам. Наслаждаюсь церемонией пробуждения. Он ее толкает, а она ворчит, он ее поворачивает, а она назад. Ей кажется, что в воздухе запахло сексом. Но тут я включаю свет. Она садится на постели и протирает глаза. У нее волосы под мышками. Чувствую, что лекарю здорово неприятно: ведь я могу разглядеть сиськи его жены. Да, с таким хозяйством на конкурсе не победишь! Здорово они у нее вислые, а вскоре станут еще больше. Особенно левая, которая ниже правой. С огромными полукружьями величиной с блюдечко.
- Пора вставать? - говорит. - Я не слышала будильника...
Он похлопывает ее по щекам.
- Проснись, Соланж. Мне нужна твоя помощь. В моем кабинете раненый, надо сходить за кровью.
В этот момент она как раз обнаруживает в моих руках направленный ей прямо в грудь пистолет. Но эта женщина меня потрясла. Не сказала ни слова, не вскрикнула, не задала вопросов. Оказалась здорово на высоте. Классная баба. Внезапно она совершенно проснулась, откинула одеяло и вскочила на ноги.
- Одежду, - говорит. - В ванной.
- Пока ее муж ходил за ней, она стояла передо мной совершенно голая. Ей было на это наплевать. Как и на мою пушку. Смотрела на меня, как на сына, и из нас двоих я чувствовал себя более неловко, чем она.
- Пожалуйста, - говорит она мне, - не разбудите детей...
- Не засоряйте мне мозги вашими сосунками, - отвечаю.
Я вложил в эти слова все свое красноречие. Если бы она погладила меня по головке, я бы разревелся. От раздражения.
К счастью, она этого не сделала. Тем временем муж вернулся с вещами и стал их передавать ей по очереди. Она оделась очень быстро, не проявляя суеты, ловко, спокойно и умело. Надела только большие трусы, пуловер и брюки. Бюстгальтер и чулки отбросила в сторону. Я и не знал, как это красиво, когда женщина одевается. Затем сунула голые ноги в туфли, взбила волосы, взяла с туалетного столика очки и нацепила на нос. Это ее совершенно преобразило. Она вдруг стала похожа на серьезную училку.
Тем временем лекарь проинструктировал ее, что делать: "Дежурная аптека у Дютура. Спросишь группу "А", резус положительный. Три бутылки. Они в холодильнике".
Я перехватил ее у входной двери.
- Конечно, вы можете предупредить полицию. Но ведь и я могу слинять с одним из ваших сосунков, самым младшим, для примера.
Та только пожала плечами.

* * *
Уже через четверть часа она вернулась. Это время я весьма интересно провел с милейшим доктором. Он несколько раз просил не будить детей, вытащил свой врачебный чемодан, надел стерильные перчатки. Мне пришлось также принять меры и потрясти его казну, чтобы он окончательно успокоился. Ведь когда у тебя нет бабок, сразу становится легче на душе. Тогда и двери можно оставлять открытыми.
Идея потрясти его пришла мне в голову, когда он открывал шкаф, чтобы взять свои причиндалы. Ведь этому сквалыге пришлось вытащить ключи. И тут я вспомнил систему запоров на его двери, и меня словно озарило. Кроме того, я подумал о том, что будет с нами - мной и Пьеро, ведь нам придется где-то прятаться, пока он поправится. Значит, направляю на лекаря свою пушку и спрашиваю: "Сколько у вас дома бабок?" Грожу ему, что если стану стрелять, то могу здорово напугать его деток. Итак, усек он, что меня интересует? Есть ли в доме наличные?
Этот мудак Лорага преглупо среагировал.
- Мне очень жаль, - заблеял он, как козел, стараясь казаться искренним. - В доме нет ни гроша!
Но я уже все понял и поэтому спрашиваю его, не собирается ли он надо мной посмеяться.
Представьте, сей камикадзе продолжает стоять на своем и все более запутывается в объяснениях. "Уверяю вас, - говорит, - я как раз взял в банке тридцать тысяч перед уик-эндом, и мы все вчера прокутили в ресторане, в довольно похабном заведении какого-то эмигранта из Алжира". Ну, мне только не хватает, чтобы он перечислил, что они ели, и услышать попурри из рассказанных анекдотов. Я уже представлял себе жен этих экскулапов, покуривающих "Пэл-Мэл", в облаках дыма.
В общем, я стал пятиться в сторону детской.
- Стойте! - орет.
Смотрю, он с искаженным лицом, в ярости бросается к столу и наклоняется над ящиком.
Не спускаю с него глаз на случай, если ему придет в голову вытащить пистолет или газовую гранату. При этом с ужасом констатирую, что способен запросто выстрелить и убить человека. Конечно, не хладнокровно, но под влиянием страха попасть в тюрьму.
Однако он вытаскивает лишь бумажник, из которого слишком поспешно для честного человека достает две купюры по 10 тысяч и бросает на стол.
- Вот все, что у меня есть!..
- Минуточку, - говорю, видя, что он спешит спрятать кошелек.
Нет, честное слово, он принимает меня за фраера! Ничего не поделаешь, придется заняться самообслуживанием. В бумажнике еще 8 билетов такого же достоинства да всякая мелочь. То есть сто кусков. Конечно, он в ярости.
- Бери, бери, мелочевка, - плюется он сквозь зубы.
Я взял девять штук, а десятую бросил ему в харю.
- Это твой гонорар. Без вычетов!'
Тот все же наклоняется, чтобы подобрать деньги. Ну чистая падаль этот лекарь! Теперь надо быть с ним поосторожнее. Такие типы способны на все. Ради денег, а не чего-нибудь другого.
Вернувшись с бутылками, его бабенка первое, что спрашивает: "Дети спят?" Еле сдерживаю желание, чтобы не сходить за ними, вытащить из постелек пинками под зад и показать им окровавленное брюхо моего друга - такого они по телику не увидят. Но воздерживаюсь, ибо сеанс разделки туши начался.
Они прицепили бутылку над диваном, а шланг ввели в вену Пьеро. Затем она сделала ему укол, чтобы не орал, и лекарь начал рыться в пузе в поисках пули. Жена передавала ему инструменты. Пьеро спал, как младенец. Ему было хорошо. Меня же мутило от запаха крови. По этой причине я всегда отказывался быть донором. Чтобы не облевать стены и портрет мадам Лорага, которая наблюдала за мной недобрым глазом, я отвернулся.
- На кухне есть виски, - предлагает она.
- Нет, спасибо, - отвечаю.
Лорага вытаскивает пулю. Беру ее и кладу в карман.
- А как его яйца? - спрашиваю. - Он переживал за них.
- Там все в порядке. Только левое яичко слегка поцарапано. Я наложу шов. Ему здорово повезло. Еще сантиметр, и от его мошонки ничего бы не осталось. Хорошо, что не затронута и феморальная артерия.
Послушать его, так наш Пьер настоящий везунчик. Из золотой молодежи...
Пришлось зашить рану, наложить повязку. Только когда все было закончено, я заметил, что рассвело.
- Как только он проснется, чтобы духу вашего тут не было, - говорит лекарь. А жена его, закурив, отправилась приготовить кофе.
Через кухонное окно слышно, как работают сборщики мусора и хлопают двери. Кофе был светлый, с цикорием. Тем временем в соседней комнате раздался смех. "Дети, - объявляет мамаша. - Сейчас они придут сюда". И с беспокойством посматривает в мою сторону.
Я сунул револьвер в карман, а она дрожащей рукой протянула мне пирожное.
Появились сосунки и уставились на меня еще заспанными глазами. "Поздоровайтесь", - приказывает мамочка, и они говорят "здравствуйте" и подают руки, как их обучали делать в таких случаях.
- Как тебя зовут? - спрашивает младшая, лет пяти, наверное.
Пирожное застревает у меня в горле. Чувствую себя полным мудилой. За меня отвечает мать. "Это гангстер", - говорит.
Девчушка приходит в восторг. Мальчик же, лет семи, ведет себя иначе. С видом бывалого человека он скептически посматривает на меня. Его, мол, на мякине не проведешь!
- На гангстера, - говорит, - он не похож.
- Почему? - спрашивает мать.
- Гангстер внушает страх, и он обычно толстый. И еще: у него должен быть револьвер.
- Он у него есть.
Я просто не знал, что делать - начать хохотать или наподдать этому сопляку. А еще я испытывал более смутное, но явное желание остаться тут, на этой кухне, с салфетными кольцами, на одном из которых будет написано мое имя.
- Тогда вытаскивай-ка револьвер! - приказывает малыш.
Исполняю. Тот в полном отпаде, особенно когда я сую дуло ему в пузо.
Мать продолжает лыбиться. Эта улыбка начинает действовать мне на нервы, как и ее доброта, ее вежливость, вся эта атмосфера на кухне. Задрав его пижамную куртку, я прижимаю дуло к телу.
- Руки вверх! Иначе - стреляю!
Тот радостно, словно убогий, задирает руки. Мать тоже смеется.
- А чего вы все время улыбаетесь? - спрашиваю. - У вас это так заведено?
В ответ она кивает. И задает вопрос, сколько мне лет. Я уж собирался ответить: "А вам какое дело?" - как в кухне появляется ее муженек. Ну и выражение у него на лице, когда он видит мою пушку, приставленную к белому пузику сыночка!
Он так и застывает в дверях, а затем кивает в сторону кабинета:
- Ваш приятель проснулся. Он зовет вас.
И тут малыш говорит: "А у меня есть кольт".
- Сходи-ка за ним, - говорю. - Попугай своего старика.
Допив кофе, следую за до смерти напуганным лекарем в его кабинет.
Пьеро как-то странно поглядывает на меня.
- Все в порядке, - говорю ему. - Без паники.
Но ему не удается расслабиться. Он так и сжался, увидев вокруг столько незнакомых физиономий. Особенно когда маленький зануда направил на него свой игрушечный кольт.
- А он тоже гангстер?
Поморщившись от боли, Пьер садится, натягивая на себя одеяло. Ну, как вы и догадываетесь, его интересует, на месте ли его яйца. Щупает себя, но ничего не может понять из-за повязки.
Я говорю ему, что они у него целехоньки, что с этой стороны у него все тип-топ.
А так как малыш тычет ему в аппендикс свой пистолет, мать отводит сына в сторону. Но тут в бой рвется сестренка.
Словом, все ясно: пора сматываться. Протягиваю руку Пьеро. Тот кое-как поднимается, опираясь на мое плечо.
- Голова кружится, - говорит.
- На воздухе полегчает.
Помогаю ему натянуть брюки, и мы направляемся к двери. Приходится его поддерживать, как парня с перепоя. За нами следует вся семейка Лорага - месье, мадам и двое херувимчиков.
Добираемся до двери. Пора прощаться. Еще немного, и хоть платки доставай.
- Вы собираетесь предупредить полицию? - спрашиваю.
- Естественно, - отвечает лекарь.
Что за дрянь этот тип! Поняв, что мы наконец уходим, он решает отыграться за все. Я решительно хватаю его за ворот халата и говорю:
- Подумай. Мы ведь можем вернуться. Тогда у нас хватит времени, чтобы заняться тобой всерьез. Тобой и твоими.
Но тут вмешивается его жена.
- Мы обязаны позвонить в полицию, - говорит. - Но обождем часок. В течение часа ничего не предпримем.
Как ни смешно, но я поверил старухе. Эта бабешка мне, честно, нравилась. Я был не прочь потолковать с ней о том о сем, посоветовать сменить мужика, уехать куда-нибудь подальше, пополнеть. Но не успел, так как этот вонючий лекарь уже увел в квартиру все свое семейство. Однако я не дал ему сделать последнее свинство:
- Эй, ты, а антибиотики где? - ору я. - Нарочно забыл? Хочешь, чтобы мой друг сгнил заживо?
Тот без звука вручает три флакона пенициллина, и мы кое-как топаем дальше, только успев расслышать вопрос малыша: "Скажи, мама, а почему эти гангстеры уходят?"
Обернувшись, я помахал ему рукой. По правде говоря, уходить очень не хотелось, но так уж было нам на роду написано, чтобы мы убрались оттуда подобру-поздорову, что нам и дальше придется все время куда-то сматываться. Это и получило подтверждение в дальнейшем.


III

- Откуда взялась эта деваха? С ней можно делать что хочешь, ей плевать. Она не царапается и не кусается. Раздевается и спокойно так ждет, считая мух на потолке. Разрази ее душу! Ни крика, ни слезинки. Ничего ее не волнует!.. И это баба? Все равно что кукла. Да еще у нее сисек нет. Интеллигентка!..
Вот какими словами встретил нас Карно, когда мы добрались до его халупы. Мы только открыли дверь, даже не присели, не закурили, как этот мудак начал на нас орать. Да совершенно искренно! От всего сердца. И так и эдак обзывал, разве что не жмуриками.
- Ну чего разошелся? - говорит девица, не поднимая глаз. - Разве ты не получил чего хотел? Чего кобенишься? Чем ты недоволен?
Ей-богу, создавалось впечатление, что она издевается. Развалившись голой на походной кровати с несвежей простыней, она полировала свои ногти, демонстрируя полную беззаботность. Нет, не то. Скорее, безразличие человека, которому на все наплевать. У нее в ногах с видом довольного гуляки лежала немецкая овчарка. Высунув язык, она коротко дышала.
- А ну пошевеливайся! - говорю девице. - Моему корешу надо отдохнуть.
Бедняга Пьеро... Он был не в лучшей форме. Рухнув при входе на здоровенную канистру, он был бледен, щеки ввалились, под глазами синяки. Не украшала его и щетина на подбородке. Он с отсутствующим видом рассматривал деваху.
Не торопясь та встает, пересекает комнату, подбирает разбросанные на покрышках вещички и с полным равнодушием к окружающим, словно никого кругом нет, начинает одеваться.
Беру Пьеро за руку и укладываю на постель, подложив под голову подушку. Только после этого оборачиваюсь к Карно.
Краем глаза я уже давно заметил, что он как-то странно поглядывает вокруг. Гнев его прошел, он даже позабыл о своих жалобах и переживаниях, ну обо всем таком. Теперь, увидев брюки в крови, он думал только, в какое дерьмо вляпался по нашей вине. Не мог оторваться от них. Его страх нарастал с каждой минутой. Это было четко видно по его глазам, которые становились все более круглыми, по раскрытой от удивления пасти.
- Откуда кровь? - наконец выдавливает он слабым голосом.
- Обычная кровь, - объясняю, - группа "А", резус положительный. Ты ничего не видел!
- Ясно, не видел. Но мне это не нравится.
И обрушивается на нас с новой силой.
- Вам надо скорее смыться. Я не хочу иметь неприятности с фараонами.
- Ты прав, Карно, ты прав...
Хлебнув бурды, которую он держал в дорожной фляге, я снова пытаюсь его унять.
- Ты не думай, мы никого не убивали. Просто взяли напрокат тачку и попались одному придурку, приятелю мадам.
Веки Пьеро закрылись сами собой. Бессонная ночь, операция, страх и укол были уж слишком большим испытанием для его нежного сердца. Он закрыл свою лавочку. Даже голая девка больше не интересовала его. Та же, сука, как нарочно, медленно одевалась и тщательно причесывалась. А затем с полным бесстыдством натянула свои высокие сапоги и черный свитер. Мне было неприятно на все это смотреть. Здорово неприятно и как-то неловко рассматривать ее треугольник. Зная, что Карно следит за мной, я не смел поднять на него глаза. Как же было ему не потешаться над моим смущенным видом. Тем более что я уже не отрывал глаз от ее вздутого лобка и выглядел ну заправской целочкой. В конце концов она натянула свою короткую юбку, ничего не надев под нее.
- Вы только поглядите на эту шлюху, - с отвращением произнес Карно. - У нее даже трусов нет.
А та поднимает свою меховую шубку и спрашивает, может ли она наконец уйти.
- Почему у тебя нет трусов?
Это неожиданно спрашивает Пьеро. Чтобы задать вопрос, он открыл один глаз.
Девица вздыхает и просит отпустить ее. Ей, мол, все обрыдло. Нам тоже все обрыдло.
- А ты не торопись, - говорю. - С тобой мы еще не разобрались.
- Отвечай на мой вопрос! - орет Пьеро, внезапно выпрямившись на своем ложе.
- Не вставай, - говорю ему. - Не дури. Тебе надо отдохнуть.
Он не желает ничего слушать. И в ярости вскакивает.
- Вот! Смотри, что наделал твой дружок! - показывает он, начиная отдирать пластырь, прикрывающий пах. Я пытаюсь его усадить, уложить. Ничего не выходит. Он требует, чтобы от него отстали, и орет все громче и громче.
- А если у меня он больше не встанет? Никогда! Пусть эта шлюха смотрит! Нет никаких сил его унять.
- Перестань орать, - говорю. - У тебя там все в порядке.
И тут голос подает деваха:
- Да при чем тут я, черт возьми! Не я же стреляла! Мне было начхать, что у него сперли "ДС"!
- Кто этот мужик?
- Мой хозяин.
- Ты с ним спишь?
- Уверяю вас, без всякого удовольствия...
- Поэтому ты ничего не носишь под юбкой?
- Конечно! Он хочет, чтобы я всегда так ходила. Даже по улице. Это его возбуждает.
- Какая падла!..
Та пожимает плечами, будто ей наплевать. Как и на все прочее.
Пьеро утих. Размахивая руками, он разбередил рану и теперь, сжав зубы, держался за бедро.
Спрашиваю у девахи, чем она занимается в жизни.
- Мою голову клиентам, - отвечает.
- У этого типа?
- Ну да! Сами видели, какой у него салон! Вы же стояли рядом!
Такое впечатление, что она говорит с полным ртом. Что у нее в горле что-то застряло. Представляю, как она орудует шампунем, намыливая головы пахучей пеной.
- Я хотела бы вернуться домой, - говорит, - поспать хоть часок перед работой.
На что Пьеро говорит "нет". И это "нет" падает, как нож гильотины. Мы с Карно смотрим на него, ничего не понимая. С чего это Пьеро так завелся? Теперь у него вид одержимого навязчивой идеей человека, который ни о чем другом уже думать не может. Видя, как он сияет, я начинаю догадываться, что он задумал. Как воскресший, словно обретя новые силы, тот бегом пересекает помещение. Чуть-чуть прихрамывая, как бы давая понять, что не забыл о своей ране. С гримасами от боли покончено.
С загадочным видом останавливается в дверях и оборачивается к нам, будто к своим апостолам. "Следуйте за мной", - говорит. И направляется к выходу, словно инвалид, лишенный костылей. Бросаюсь помочь ему спуститься по лесенке с узкими ступенями. Карно топает за мной. "Ее можно оставить одну?" - спрашиваю я, кивая на девчонку. "С Ринго нет проблем", - осклабившись, отвечает тот. Ринго - это немецкая овчарка. Под ее охрану и оставляем деваху, чтобы не слиняла.
Пьеро тащит нас через гараж. Заинтригованные, следуем за ним. Оберегаю его от новых повреждений. И тут он застывает перед окаянной "ДС".
- Догадываетесь, какой подарок мы сделаем парикмахеру? - усмехается он лукаво.
- Понятия не имею, - отвечаю ему.
- Так слушай.
И, впившись рукой мне в плечо, с наслаждением объясняет свой план.
- Раз этот мужик так привязан к своей тачке и даже готов пустить в ход револьвер, лишь бы мы не коснулись ее своими грязными лапами, мы, конечно, вернем ее. Не будем свиньями! Оставим где-нибудь на обочине дороги. Фараоны подберут, и тот явится за ней в комиссариат. Там он убедится, что она целехонькая, только немного крови на заднем сиденье, и, посвистывая, отправится домой. Этому мудачку невдомек, что мы поколдовали над его машиной и просто-напросто подпилили тягу.
На него приятно смотреть, так он сияет.
- Мы подпилим ось, но так, чтобы колесо не сорвалось сразу. Ясно? Однако наступит момент, когда он будет ехать по шоссе, потеряв бдительность, со скоростью сто пятьдесят километров в час, слушая радио и наслаждаясь комфортом. И вдруг - трах! - колесо слетает. Здорово придумано?
- Ты прав, - говорю. - Этот подонок того заслуживает. Ты бы присел, старина. А то еще свалишься...
Он садится в "ДС" и корчится от смеха. Мне тоже весело. Только Карно не разделяет нашего настроения. Он дрейфит при мысли, что мы застрянем у него надолго.
- Вы что, собираетесь это проделать сейчас же? Вам бы лучше смыться. Вот-вот сюда заявятся фараоны!
- Пока ты будешь открывать ворота, мы смоемся через другие на "дофине".
- А деваха? Что с ней делать? Похищение карается законом.
- Мы заберем ее с собой.
- А "ДС"? А хранение краденого? Что я скажу полицейским, когда они увидят отъехавший "дофин"?
- Что у нас пушка, что мы тебе угрожали, что были готовы на все!
- Нет, черт возьми, я не согласен! Сейчас же сваливайте отсюда!
Он в панике. Ничего не хочет слушать. Выпрыгивает из трусиков. Тогда я беру его за плечи и внушительно так говорю:
- Не дури! Ты теперь повязан с нами. Если нас арестуют, Пьеро и я выложим все, что знаем про некоего Карно и его махинации. Про девушек, которых ему приводят ради машины и которых он заставляет проделывать разные штуки. Мы даже назовем имена несчастных жертв, которые молчали из страха. Фараоны тотчас клюнут. Или считай, что я их не знаю. Мы с Пьеро для них просто мелкая рыбешка. Ну крадем иногда машину то тут, то там, ну стибрили что-то в магазине. Но чтобы насиловать несовершеннолетних, которых здесь запугивают злым псом, такое за нами не водится. Все усек?
Тот помалкивает и только изредка кивает или выпучивает глаза. Чтобы он стал совсем послушным, я наношу ему последний удар.
- А ту малышку, которой не было пятнадцати лет, ты не забыл? Которую привез араб. Держу пари, эта история особенно не понравится фараонам.
- Постой...
- Тогда не бзди, старина, и помоги с колесом. В твоих интересах сделать это как можно лучше.
- Садись за руль, - говорит. - Закатим машину на яму.
Я мог себя поздравить с успешным завершением диалога. Он внес полную ясность в наши отношения. Мы и прежде хорошо понимали друг друга. Карно славно потрудился до нашего отъезда и дал ряд полезных советов. Он очень старался, чтобы мы остались довольны.

* * *
Где же нам подпилить? Обсуждаю с Карно, и мы вместе ищем подходящее место. Нам бы хотелось, чтобы мужичок с месячишко покатался, прежде чем у него отскочит колесо. Мы животы понадрывали, думая о том, какое у него будет лицо, когда он увидит, что его машина превратилась в трехколесный гроб.
Работали мы при свете переноски. Заняло это с часок. Но не сама работа, нет. Большую часть времени мы подыхали от смеха, предаваясь своему творческому труду. Забившись в угол ямы на сиденье от "2СВ", Пьеро наблюдал, как мы трудимся, убаюкиваемый звуком ножовки.

* * *
Возвращаемся в хату. Девчонка спит на кровати прямо в шубке с псом у ног. Видать, сильно утомилась, раз не слышала, как мы вошли. Смешно сказать, но во сне она казалась моложе. Спала, засунув мизинец в рот. Ну настоящая минетчица! Что не мешало ей выглядеть девчонкой. Дышала тяжело, похрапывая. Мы смотрели на нее, как пришибленные: надо же было проявлять полное спокойствие в таких обстоятельствах!
Я взял ее сумочку. Она была пустая. Немного помады, несколько монет и ключ. Старое удостоверение личности, скрепленное скотчем, с фотографией, где она вся в веснушках.
Ее звали Мари-Анж Бретеш. 25 лет. Живет в доме 16 в Круа-Бланш, на Кленовой аллее, корпус Д-7. Я записал на бумажке имя и адрес. Затем разбудил ее. Я придумал потрясный способ быстро привести ее в чувство, сунув ей палец в задницу. Она так и привскочила и, задыхаясь, с ошарашенным видом уставилась на нас. Мы были в полном отпаде.
- Что с тобой? - удивленно спрашиваю. - Что-то приснилось?
- Мудилы несчастные! - отвечает.
За такие слова ее следовало наказать. Врезаю ей пару раз по щекам и говорю:
- Имей в виду, дешевка несчастная, я записал твой адрес. Даже если ты куда переедешь или попробуешь спрятаться, мы сумеем тебя найти. А если не мы, то наши друзья. Их у нас в Круа-Бланш пруд пруди. И еще: если разболтаешь в полиции, все равно узнаем. И как-нибудь заглянем к тебе, не сомневайся! А когда уйдем, ты будешь выглядеть не на двадцать пять, а на шестьдесят лет! Честное слово, мы из тебя котлету сделаем! Ясно?
Она начинает тихо плакать. Вероятно, хандра заела.


IV

Было часов десять, когда мы отъехали в стареньком "дофине". Карно же, как мы договорились, должен был тотчас откатить "ДС" куда-нибудь к обочине дороги. Затем притвориться дурачком и сообщить о находке полиции, чтобы она поскорее передала ее своему счастливому владельцу.
Выбрасываем девчонку на перекрестке около автобусной стоянки. Перед тем как отпустить, просим разрешения прикоснуться к ее волосам на лобке, - мол, это принесет нам счастье. "Валяйте", - говорит. Суем свои пятерни между ее бедрами. А эта дура начинает хихикать.
- Никогда не слышала, что это приносит счастье, - говорит.
- Чтоб сдох! - отвечаю. - Если трогаешь что-то грязное, это приносит счастье. Например, если вляпаешься в дерьмо, тоже!
Вылезает она не очень довольная. Нам же страшно весело, а это главное. Оставив ее в пригороде на произвол судьбы, мы отъехали.
Теперь нужно было решить, куда направиться. К нам? Об этом не могло быть и речи. Легавые станут звонить во все двери. Собирать сведения на всех лестничных площадках. Нет, показываться в нашем районе нельзя. Всегда найдется добрая душа, чтобы нас заложить. Такие парни, как мы, заросшие и расхристанные, сразу заметны. Особенно у нас, в рабочем районе. Рабочие не любят бездельников. Когда мы попадаемся им на пути, они обзывают нас иисусиками. Ну естественно, они ишачат весь день, а мы баклуши бьем. Пропадаем по ночам, днем дрыхнем, что-то перепродаем, иногда подбираем бабешек, подчас малышек, если они смазливые. Все это никак не способствует нашей популярности... Что бы мы ни делали, смею вас заверить, все попахивает дерьмом. Даже когда нам случается честно потрудиться, когда мы стараемся как-то выплыть на поверхность, всегда найдется здоровяк с крепкой шеей, который попытается нас облапошить или вызвать на драку. "Чего стараешься, милашка? Не испорть свои ручки!" - вот что мы слышим в свой адрес. Они нас принимали за девок... Когда же эти девки, к их удивлению, врезают им по яйцам, а затем играют ножичком перед носом, тогда они убеждаются в своей ошибке и, желая отомстить, выставляют за дверь. Как бы вы поступили на нашем месте? Согласились бы умываться, подрезать волосы, напяливать отвратительные рабочие комбинезоны и кепки? Ну уж нет! Ради этих говнюков - никогда!
- Надо бы раздобыть деньжат, - предлагает Пьеро.
Отменное проявление здравого смысла! С пустыми карманами далеко не уедешь. Нужен некий минимум бабок. Хотя бы чтобы напоить нашу колымагу.
Пьеро заговорил о кассовых аппаратах, магазинах подальше от центра или какой-нибудь беззащитной старушке, у которой, как бывало не раз, мы брали взаймы ее пенсию, и так далее. Внезапно вспоминаю про девяносто тысяч хирурга в моей куртке. И огромная волна нежности к человеку охватывает меня. Я и забыл о деньгах Лорага. Понимаете, насколько мне было непривычно само понятие о краже. Естественно, в те времена.
- Замри, - говорю я Пьеро. (Я уж представлял себе, какой эффект произведу на него.) - Посмотрю-ка, не осталось ли у меня немного монет.
И внезапно выбрасываю всю пачку ему на колени. Останавливаю "дофин", чтобы не пропустить выражение на его роже.
Право, не зря я это сделал. Он смотрел на купюры, не решаясь к ним притронуться.
- Сосчитай! - говорю ему.
И тот начинает икать, как слепой, которому вернули зрение. Особенно узнав, откуда эти денежки взялись.
Внезапно понимаем, что здорово проголодались. На горизонте как раз возникла забегаловка, чтобы заморить червячка.
- Невозможно, - говорит Пьеро. - Я не могу войти в кафе в своих окровавленных брюках!
- Мы купим тебе новенькие, - отвечаю. - И сейчас же!
- Где?
- В недавно открытом универсаме. Там нас не знают.

* * *
Через пять минут въезжаю на огромную стоянку.
- Скажи, чего бы тебе хотелось купить? - спрашиваю у Пьеро.
- Брюки, - отвечает. - Трусы. Шоколад. Курево.
Перед тем как выйти, оставляю ему пистолет и половину денег.
- Никуда не отходи. Только в случае шухера. Если вдруг какой-нибудь мудак или полицейский тебя узнает. В этом случае сваливай. Я сам как-нибудь выкручусь.
Такая перспектива его не устраивает.
- А где я тебя найду? - спрашивает.
- По запаху, старина... Скажем, в Париже. Под Эйфелевой башней!
Оставив его в раздумье, я направился к огромному магазину.

* * *
В дверях меня задерживает какой-то тип и фамильярно спрашивает: "Ты уверен, что пришел куда надо?"
Смотрю на него с выражением нежности, стараюсь вовсю. Никогда не забуду его рожу! Ему лет эдак сорок, усы и налитая кровью шея человека, который все свободное время проводит в бистро. Костюмчик на нем отменный, замшевые ботинки, модный галстук. Светлые глаза, густые, коротко подстриженные волосы. По тому, как у него торчат уши, ясно, что он каждую субботу сидит у парикмахера... Бляха служащего выглядит на нем излишней - его видно за сто метров. В крайнем случае, угадаешь по запаху бриллиантина. Он так и излучает благополучие и глупость. Улыбается во весь рот и стоит себе руки в брюки - вполне возможно, чтобы чесать яйца. Типичный оптимист-служащий, который считает, что "лучше развлекаться, чем кончать жизнь самоубийством".
Разглядывая мою шевелюру и двухдневную щетину, он, безусловно, потешался. Что бы ни случилось, этот тип никогда не пустит себе пулю в лоб. Самая большая неожиданность подстерегала бы его в том случае, если бы я двинул ему по роже. Видит Бог, как мне хотелось это сделать!.. Придурки меня завораживают. Они так прекрасны, что хочется их потрогать. Отсюда все мои неприятности в жизни. На сей раз от них меня спасает усталость. Я только несколько секунд не спускаю с него глаз.
Без труда представляю себе, как этот холостяк живет у мамаши и разгуливает по дому в штопаных носках. Как тискает продавщицу, которую застал за кражей пачки колготок. Такие парни мне знакомы еще по армии. Таким был, например, мой старшина, большой знаток пива. Но этот мог оказаться болельщиком команды по регби, способным таскаться за нею по всей стране. Я воображал, как он орет на матче с тем большим удовольствием, что сам никогда не держал в руках овальный мяч и не понимает правил игры. До чего же он был мне знаком, этот частный инспектор полиции! Аж мог сойти за друга детства или старого кузена. Между тем мы принадлежали к разным детским садикам. Ибо я всякий раз, когда представляется случай, краду в магазине какую-нибудь мелочь. Я никому не делаю зла, никого не лишаю пищи. Тогда как он, его мечта, его идеал, его слава заключаются в том, чтобы схватить бабенку, которая крадет рождественские шарики для своих малышей. Это хуже, чем быть фараоном, хуже всего на свете, это значит быть верным служакой, и ничего другого.
Мне уже приходилось сталкиваться с инспекторами, которые мешали мне войти в магазин. Они подозрительны, и не без оснований. Но я не выношу этого. Особенно сейчас, когда я по-честному пришел купить кое-что, имея в кармане сорок кусков. Я сыт по горло этой подозрительностью! Никогда я еще не чувствовал себя таким униженным. Даже больше, чем когда меня однажды схватили с полными карманами консервов. То была ненависть заключенного к надзирателю. "Придется стерпеть, - сказал я себе, выдержав насмешливый взгляд этой полицейской дешевки. - Но пусть лучше на моем пути не попадается!"
- А почему бы и нет? - отвечаю ему.
Он не двигается с места. Только покачивается на ногах, не спуская с меня глаз. И произносит еще одну любезную на свой лад фразу:
- Дело в том, что тут покупают. Нужно иметь деньги.
Испытывая невероятное наслаждение, без комментариев выкладываю ему четыре купюры по 10 тысяч.
Какая прелестная оказалась шутка! Он хохочет, я тоже! Просто оба умираем от смеха. Теперь ему ясно: перед ним еще один сыночек богатых родителей, вырядившийся в нищего!..

* * *
До чего приятно толкать тележку, которая не скрипит и постепенно наполняется товаром! Я шатаюсь, как принц, между стеллажами со жратвой и слушаю исполняемую только для меня нежную музыку. Прошу вас, дорогая мадам, продолжайте! Обожаю смотреть, как вы роетесь в корзинах для белья! Можете смотреть на меня подозрительно, мне наплевать! Подвиньтесь, пожалуйста, хочу встать поудобнее! Дорогу потребителю! Беру все, что нужно, и плюю на всех! С позволения дирекции у меня полное право брать все, что угодно! Если понравится, могу задержаться тут хоть на целый час! Выпить соку в баре. Пусть Пьеро потрепыхается! Он полюбит меня еще больше, когда я вернусь.
Возле кассы нахожу моего любимого, замученного угрызениями совести стража порядка. Он следит за выходом и входом. Ответно улыбаюсь ему.
Мечтаю пригласить его пожрать в приличный ресторанчик. Хочется увидеть, как он расслабит свой галстук. Я заплачу за рюмочку кальвадоса и буду упиваться каждым его словом.
Кассирша начинает подсчитывать мои расходы. Считалка щелкает в ее руках. Услужливая смуглая девушка с печальными глазами газели, длиннющими ресницами, потрясно черными волосами и вздернутыми под халатиком сиськами, словно жаждущими воздуха и солнца...
Инспектор не может удержаться от тонкого замечания.
- Очень жаль, - говорит. - Это не продается...
Отвечать бессмысленно. Мы его проигнорируем. Девушка даже не шевельнулась. Никакой реакции. Наверняка спит с ним, отлично знаю, как это делается. Обычно они трахаются на складе. На краю матраса, брошенного посреди картонок. Так что девушка, пока завсекцией, управляющие или инспектор пыхтят над ней, может для развлечения почитать рекламу. Скажете, это не бывает? Бывает, бывает! Смею заверить, иначе девушки больше недели не продержатся, их увольняют за малейшую провинность.
- Сто восемнадцать франков сорок семь сантимов, - сообщает она.
Деньги у меня в кармане. Полицейский поглядывает на кучу купленных вещей.
- У вас нет ничего, куда бы все это сложить?
Подлиза обращается ко мне на "вы". По какому праву?
Отвечаю, что ничего нет.
- Вы на машине?
Очень люблю, когда обо мне заботятся. Узнав, что я на машине, славный малый почувствовал облегчение. Он так и расцветает.
- Можете воспользоваться тележкой. Оставите ее на стоянке.
Двери автоматически раскрываются передо мной и моей тележкой. Но не только из-за электронного устройства, а потому, что для нас, бывших лоботрясов, начинается новая жизнь. Мы больше не будем скучать!
Для начала запихиваю тележку в "дофин". Мотор заводится с пятой попытки. Мы в ударе. Прекрасная стартовая площадка эта стоянка...


V

Тулуза осталась далеко позади. Мы едем по сельской местности. Перво-наперво Пьеро следует переодеть брюки. Сворачиваю на проселочную и въезжаю в густой кустарник. Становится довольно жарко. Нас крепко растрясло. "Дофин" так и скрипел и шипел. Словом, останавливаемся под тенью деревьев. С дороги нас никто не видит.
Вытаскиваю тележку, потом поглядываю на Пьеро, который с восторгом рассматривает высыпанные в траву покупки. На него приятно смотреть. Чувствуешь себя Дедом Морозом. Не хватает только елки, свечей и гирлянд.
- Скидывай брюки, - советую ему. - Со жратвой можно обождать.
И вот он уже раздевается. Забрасывает подальше вещички и совершенно голый под ярким солнцем с облегчением освобождает свой мочевой пузырь. Освобождается от страха, лекарств и всякой другой дряни.
- А если у меня больше никогда не встанет? - говорит он, ощупывая свою раковину из бинтов.
- Одевайся, - отвечаю. - Скоро опять будет прекрасно работать.
Тот натягивает новые брюки, рубашку, которую до него никто не носил. Говорю ему, что он выглядит потрясно. А он жует шоколад, пока я засовываю все в багажник. И мы снова выезжаем на дорогу. Никелированную тележку мы оставляем под деревьями. Она выглядит такой заброшенной посреди виноградников.

* * *
Пьеро насвистывает модную мелодию. Мы по-прежнему не знаем, куда ехать. Но все равно едем со скоростью 80 км/час. Единственное, что нам понятно, так это то, что солнце здорово жарит. Идеальная погода для экскурсий. Из деревенских церквей, мимо которых мы проезжаем, выходит приодетый по случаю народ.
- Похоже, мы выбрались из дерьма, - говорит Пьеро.
- Да, - отвечаю. - Похоже...
Но про себя я думал: "Если только не сваляем дурака".
Останавливаемся в какой-то дыре. Ищем приличное бистро, не слишком набитое людьми, словом, приятное. Наконец находим именно то, что нам надо: средневековую табачную лавку.
Входим. Никого. Даже за цинковой стойкой. Ничто не мешает стибрить пачку сигарет. Даже пса нет рядом. Полное запустение. Такая тишина, что слышен свист мчащихся по шоссе машин, набитых по случаю уик-энда детьми, пирожными и соломенными шляпами. Зато на другом конце зала есть обвитая вьюнком, нависшая над речкой терраска. Вот и прекрасно! Устраиваемся на ней, расслабившиеся, помолодевшие, довольные. Здорово оказаться в тени, ощутить влагу и тихий плеск воды.
А вот и хозяин, выставивший живот с фартуком. Увидев наши несколько необычные фигуры, он икает. Я же кладу на скатерть билет в десять косых, и он сразу расслабляется.
Обслуживают нас по-царски. Подают сыр, свинину, масло, рыбу. Мы все пожираем. Приближается полдень, как же отказать себе в хорошей выпивке!
Извините, что описываю все подробности, может быть, это негоже, хотя о жратве можно говорить сколько угодно. Просто хочу сказать: когда нам с Пьеро не мешают жить, мы тоже способны вкушать простые радости, никому не досаждая. Плохо, когда вдруг сталкиваешься с такими придурками, как тип с "ДС" или фараон из универсама, которые принимают вас за подонков и гладят против шерсти, вызывая дурное настроение. Такие придурки, однако, встречаются на каждом углу, и нам всегда от них достается.
Так вот о чем я хочу вас попросить: всякий раз, когда я стану рассказывать вам подробности нашей жуткой истории, вспоминайте эту идиллическую картинку: двое приятелей за столиком с цветами под крышей на пустой террасе слушают шепот речной воды. Нам было здорово хорошо и хотелось, чтобы это никогда не кончалось, чтобы было как можно меньше людей вокруг нас.
Но люди все равно оказываются где-то рядом, они идут по вашим следам, находят по запаху и наседают, словно не могут без вас жить, словно вы им необходимы, будто если мы пропадем, то все пойдет прахом. Даже такие, еще не совсем взрослые мудилы, как мы, с длинными, как у девчонок, волосами могут быть... только подумайте... совершенно необходимы им!
Хотите пример?
Мы начали дремать, калории сработали, что ли? И тут перед бистро тормозят два полицейских-мотоциклиста. Мощные машины, вроде "БМВ". С характерным треском. Даже не видя седоков, я представил себе, как они слезают с огромных сидений.
И вот входят эти зловещие птички, настоящее воронье. Пьеро просыпается с опозданием. Бледнеет и вскакивает:
- Сматываемся!
Хватаю его за руку, веду к реке погулять. А он только об одном думает - побыстрее куда-нибудь слинять.
- Не торопись, - говорю, всячески сдерживая, - старайся не хромать, иди спокойно, словно мы прогуливаемся.
Никакого эффекта! Он так и норовит побежать. Ему очень страшно. Он не принимает мою игру и все сильнее впивается в руку. А страх заражает. Я чувствую, как мотоциклисты сверлят глазами наши лопатки. Ни за какие коврижки не обернулся бы! Есть вещи, которых я не желаю видеть: например, двух преследующих фараонов, которые вытаскивают наручники. Может, они принимают нас за парочку влюбленных? Представляю себе их разговор: "Кто из них девка? Справа или слева?"
На берегу реки мы не были им видны. Для этого им пришлось бы забраться на террасу.
- Надо сматываться, - повторял Пьеро.
- Без паники, - говорю. - Они зашли выпить, только и всего. Знаешь, как жарко под касками!
- Скорее! - отвечает он.
Моя трепотня на него не действует. Даже наоборот. Я и сам себе перестаю верить. Весь мой оптимизм куда-то улетучился. И тут мы видим по другую сторону моста ферму, которая протягивает нам руки, а во дворе старенькую "2СВ".

* * *
На скотном дворе находилась одна бабешка. Когда я приставил к ней свою пушку, она завыла и побросала на землю семена. Куры в радости рассыпались кто куда.
- Быстро давай ключи от машины!
Пьеро уже уселся на переднем сиденье.
- На кухне, - бормочет женщина.
Я подталкиваю ее к дому. Входим. Воняет супом. Детишек отправляю подальше. Один из сопляков начинает реветь, ударившись о кастрюлю. Срываю с гвоздя ключи, бегу к машине, и мы поспешно отъезжаем. Но на этой малолитражке быстро не поедешь. Выбираемся со двора, разбрызгивая лужи, едва не наезжаем на шавку, сеем панику среди гусей, кур и уток и чуть не сбиваем с ног поросенка. В зеркальце вижу, как бабешка орет в телефон: "Мари-Клод, соедини меня с жандармами!" Проскальзываю между телегами и выезжаю на грязную дорогу, которая швыряет нам в морду всякую дрянь, ведь дворников нет. Все время меняю направление. Кажется, на сей раз снова выпутались. Правда, пришлось бросить набитый покупками "дофин" да еще купюру на десять тысяч, засунутую под тарелку. Дороговато по сравнению с тем, что мы получили взамен. Просто ужас, куда может завести аллергия! Меня буквально вывертывало при мысли, что мотоциклисты, возможно, заглянули просто выпить по кружке пива, рассказать хозяину о происшествиях на дорогах и зайти в сортир. Потом они снова влезут на свои здоровенные машины и помчатся вперед, не думая о нас! Только не говорите, что это игра! Теперь ведь к нам снова будет привлечено внимание: "Нападение на жену крестьянина с фермы". Жизнь и так не проста, а когда дрейфишь, становится все хуже. Одна глупость тянет за собой другую, в конце концов уже не можешь остановиться. Сами увидите, насколько я прав.
- Нам надо поскорее отделаться от этой развалюхи, - говорю, имея в виду малолитражку.
- Тогда нужно найти другую, - отвечает Пьеро. - И поскорее. Не то нас враз сцапают.
И мы тотчас принимаемся искать следующую тачку.


VI

Могу дать хороший совет: не стоит красть машину средь бела дня. Это куда труднее, чем ночью. И во многом опаснее.
Допустим, некто следит за вами. Вы его не видите, но он следит, говорю вам. Тем более что у вас длинные волосы. У этого господина прекрасное зрение. А если он не видит, то слышит.
Всегда найдется бездельник, который пялит зенки куда не надо, словно только и мечтает порадовать своих друзей буржуа. Эти люди наделены мозгами полицейского-любителя. Такой тип всегда готов возникнуть, чтобы набрать номер полиции - 17-й. Смею заверить, нехватки в хороших гражданах у нас нет! Их полно на улицах. Они готовы пожертвовать вашей жизнью, лишь бы сказать правду, одну только правду, ничего, кроме вонючей правды! Они рвутся обо всем поведать, написать докладную. И мчатся, как пули, ракеты, готовые сорвать стартовые колодки, лишь бы выиграть несколько секунд.
Будьте осторожны, не спускайте с них глаз. Они способны пойти на любые издержки, только бы погубить вас. Вот сидит один такой тип, посасывая пастис, в майке с бретельками, в пуленепроницаемом жилете. Или, прячась в люцерне, обдумывает, как лучше наврать. Им может оказаться почтарь на велосипеде - над изгородью торчит только его кепка. Но глаз он с вас не спустит. Перестанет свистеть, вертеть педали. Только смотрит на вас. Это может быть и баба с сальными волосами, свесившая свои телеса с балкона, путающаяся с мужичком, играющим на скачках, в то время как супруг колесит по департаменту на грузовике с овощами. Могу голову дать на отсечение, что она скажет: "Смотри-ка, Поло. Там двое парней крадут машину".
Уж поверьте мне, красть машину средь бела дня - значит наверняка нарваться на неприятности. Конечно, можно воспользоваться двумя или тремя более надежными методами. Скажем, поискать отдыхающих в палатках. Но их еще надо найти. Они теперь все чаще объединяются в лагеря.
На стоянке возле магазина в час обеда всегда можно найти неплохие тачки в отличном состоянии, которые заводятся с пол-оборота. Но тут придется держать ухо востро. Не пропустить, когда в дверях возникнет гурман. Такая кража удается только нахалам, но даже если допустить, что пройдет успешно, полиция довольно быстро начнет поиски. И далеко при этом не уедешь. Рентабельность получается нулевая.
Остается поднять палец на пустынном месте дороги и связать первого же идиота, который остановится из сочувствия, вместо того чтобы ехать дальше. Но теперь это тоже получается все реже. Люди не останавливаются, они начитались газет, и двое волосатиков на дороге не внушат им никакого доверия.
Вызвать автомеханика для мнимого ремонта и захватить его грузовичок со стрелой - бредовая идея. Вот и приходится фантазировать, лишь бы свистнуть машину средь бела дня. Но поступать так, повторяю, просто глупо.
Поэтому мы решили пересесть на поезд. И правильно поступили.
Не следует забывать, какая надежная штука поезд. Ехать на нем очень удобно. У фараонов ведь на уме одно - украденная машина, украденная машина! Они считают, что крадут машину, чтобы уехать далеко, а не проехать сто двадцать метров. И вот устанавливают заслоны на шоссе, начинают операцию, называя ее каким-нибудь цветком. Нет, при нашей административной системе рутину не победишь, как и не покончишь с разбазариванием средств! Видя, как жандармы останавливают машины, проверяют документы, надоедают куче людей, выехавших на воскресную прогулку, мы лишь посмеивались в своем уютном купе. А те особенно старались, когда наталкивались на молодежь, на несчастных волосатиков, набившихся в свои драндулеты. Тут уж начинается обыск, как в Лондондерри, ребят заставляют поднимать руки и расставлять ноги. А тем временем образуется пробка. Люди недовольны. Похищенная же малолитражка, из-за которой весь этот бардак, чинно стоит на вокзальной площади маленькой деревни, которых в нашей прекрасной стране навалом, метрах в ста от жандармерии.
Мы радовались, что завели столько народа. Мы радовались и одновременно беспокоились. Ведь мы никого не убивали, а они искали нас, как полоумные.

* * *
Мысль пересесть на поезд возникла внезапно, когда мы увидели, как он промчался мимо.
Мы катили без цели, не представляя себе, где сможем спрятаться, по правде говоря, настроенные очень пессимистически. Никто нас не ждал. Во всяком случае, знакомые.
Но дело в том, что вас всегда окружают люди. Парни, девушки, добряки и сволочи. Среди них могут оказаться друзья, может ждать невероятная удача, встреча с девушкой твоей мечты, а еще и добыча, бабки, свалившиеся с неба без всяких усилий с твоей стороны, сокровище, обнаруженное в чьем-то кармане, сумочка, бумажник. Словом, неожиданные дивиденды. Тогда можно где-то схорониться и мирно пожить. Но все это одни мечты. Вы не знаете ни даты, ни часа, когда это случится. Так что не стоит торопиться, жать на газ, судьбу не обманешь.
- Давай положимся на удачу, - говорит Пьеро. - Или, наоборот, на неудачу.
А пока же мы старались отъехать подальше от фермы. Но на такой крестьянской малолитражке ралли не выиграешь. Едем кое-как, с трудом преодолеваем подъем, нас все обгоняют, даже грузовики. Нам повезет, думали мы, если легавые станут догонять нас на велосипедах, как во времена банды Бонно, иначе... Я не отрывал ноги от газа. Но корова у хозяев машины обладала хрупкой комплекцией, а ветеринар их был порядочным лентяем, чтобы приезжать самому, - в машине не было ни задней скамейки, ни заднего амортизатора. А назвать мотором то, что натужно пыхтело, было бы большим преувеличением. Им нужно было не отлаживать клапана, а найти не слишком привередливого сборщика металлолома. Да еще в кабине воняло. Обернувшись, мы поняли почему: пол был усеян коровьими лепешками. Знаток по этой части, Пьеро вынес заключение: "Ты прав, парень. Скотина у них больная".
Преодолев очередной вираж, мы выехали к железнодорожному переезду в тот момент, когда опустили шлагбаум. Пришлось остановиться. Было бы очень глупо, если бы нас тут и зацапали. Сами не зная отчего, мы снова стали испытывать тревогу. Хотя и рисковали не больше, чем прежде. Всему виной была возникшая преграда. Словно мы уже никуда больше не сможем ехать. Никто нас не преследовал, но мы буквально задыхались от страха. В зеркальце видно, что все вокруг тихо, не слышно никаких сирен. И все равно мы задыхались, словно воздуха было недостаточно и природа тут некрасивая. Переезд был самый обычный, среди поля. Если бы Управление мостов и шоссе не ленилось, здесь можно было бы спокойно возвести подземный или надземный переезд. Тогда нам не пришлось бы зря терять время. Но вокруг простирались поля. Я не люблю долины. А тут как раз не было ни деревца, чтобы схорониться, ни строения, ничего. Только будка стрелочника. Очаровательная, удобная избушка. С отхожим местом на другой стороне пути. Чтобы тут служить, надо иметь стальные нервы. Мы решили в другой раз привезти ему сидру.
А окаянный поезд все не показывался. За нами стали скапливаться машины. Становилось все жарче, дышать было нечем. Даже сверчки заткнулись.
- А если появится мотоциклист? - спрашивает Пьеро. - Что будем делать?
- Ничего. Отправимся в тюрьму. Так нам и надо.
- А пушка?
- Стрелять в полицейского не рекомендовано.
- Это хуже, чем в любого другого?
- Еще бы!
- Почему?
Наш разговор прервал поезд. Мы и не заметили, как он подкрался и теперь со страшным грохотом мчался мимо. Товарняк. С машинами в два этажа. Чистая провокация! Нам бы одну такую! А поезд с окаянными машинами все несся и несся и казался бесконечным.
Вот тогда-то и пришла мне в голову мысль пересесть в поезд.
Пьеро со мной согласился. На следующем вокзале мы взяли билеты.


VII

В купе находилась только кормящая мать. Премилое зрелище.
Входим. Тщательно прикрываем дверь. Садимся напротив бабенки. Всячески стараемся придать себе вид застенчивых парней, чтобы не спугнуть соседку. Хотя при виде наших морд у нее вполне могло свернуться молоко. Мадонна явно чувствует себя все более неловко. Даже отняла грудь у младенца и запрятала ее в блузку. Так можно только травмировать ребенка. Тот начинает орать, и совершенно прав.
- Ему охота пить! - кричу я возмущенно. - Вы не имеете права с ним так обращаться!
Она пялит на нас глаза. В них ясно читается желание сбежать подальше.
- Не уходите, - умоляю ее, преграждая путь протянутыми ногами. - Мы лишь хотим, чтобы Иисус утолил жажду.
Пьеро берет ее за плечи и сажает на место.
- Не бойтесь моего приятеля, - любезно говорю ей. - Он так взволнован потому, что вы похожи на его мать.
А карапуз продолжает орать. Как зарезанный.
Тогда я вынимаю из кармана купюру на десять тысяч и протягиваю девахе.
Она смотрит на наши рожи, на бабки, потом снова на нас. Я шуршу деньгами у нее перед носом. В глазах у нее появляются слезы. Это может означать только "да".
- Зачем вы предлагаете мне деньги? - спрашивает она. - Мне они не нужны...
- Чего болтаешь, - говорит Пьеро. - Не валяй дурочку!
Он встает. Берет ассигнацию и засовывает в сумку девахи, ласково погладив пальцем крикуна.
- А теперь за стол!
Эта бедная мама настоящая кретинка! Конечно, обращаться с ней так - подло. По виду не скажешь, что она купается в роскоши. Но на деньги можно получить все, что хочешь. И вот она уж вытаскивает свои телеса, и младенец с ходу набрасывается на них. Ну и сосун! Наблюдаем с наслаждением, любуясь белой грудью, вынутой из-под блузки, и беззубым ртом обжоры, ухватившим долгожданный сосок. Ведем себя как два фокусника, попавших в вагон второго класса. Деваха не смеет на нас взглянуть и вытирает глаза большим платком.
Потом мирно беседуем, сидя друг против друга. Она рассказывает, что едет повидаться с отцом ребенка, который служит в армии. Поезд еле тащится по жаре. Лежа в походной люльке, младенец спит. Как и большинство пассажиров в других вагонах. Никто не толкается в коридоре, никто не беспокоит. Опущенные шторы просто мобилизуют.
Вытаскиваю из кармана другую купюру. Опять на десять тысяч. Деваха бледнеет. Я же снова начинаю шелестеть новенькой бумажкой.
- Чего вы хотите? - неуверенно спрашивает она.
- Ничего! Разве запрещено любоваться своими деньгами?
И сворачиваю из купюры птичку. Пьеро наблюдает за мной как завороженный. Он чувствует, что должно что-то случиться, что-то необыкновенное. Девица тоже это чувствует. Но не знает, что именно. И держится настороже.
- Твой парень получил увольнение?
- Да...
- На сколько?
- Это первый раз. Часов на шесть, с тринадцати до девятнадцати.
- Значит, вы давно не виделись?
- Два месяца.
- Предвкушаешь?
Она так и розовеет. Но добродушно улыбается.
- Куда отправитесь?
- Не знаю... В гостиницу...
Наступает пауза. Птичка готова. Она мне здорово удалась.
Бумажная птичка на десять тысяч франков.
- Разве я не имею права играть со своими деньгами?
- Ну да... ну да...
Кладу птичку ей на бедро.
- Держи! Это тебе...
Она не решается к ней прикоснуться. Краска на лице сменяется бледностью. Деваха пристально смотрит на меня. Даже ресницы не шевелятся.
- С какой стати? - глухим голосом спрашивает она.
- Нам хочется, чтобы ты провела несколько часов в лучшем отеле, в самом дорогом и красивом номере, с ванной, чтобы вымыть твоего пропахшего потом парня. Нам охота, чтобы ты перепихнулась с ним на просторной кровати. Чтобы вам принесли шампанского на серебряном подносе. Чтобы вы выпили его, лежа в кроватке. Нравится?
Она бестолково что-то кудахчет, вроде "да".
- Вот и ладушки, - говорю. - Но деньги надо заработать!
Страх снова охватывает ее.
- Каким образом? - спрашивает.
- Лично я был бы не против, чтобы ты дала пососать сиську моему другу. Он очень любит молоко. Я уверен, что это доставит ему удовольствие. Верно, Пьеро?
- Ну...
- Тогда за работу, старина!
Тот не очень решительно поднимается. Деваха пятится на сиденье, словно перед ней змея. Пьеро встает у нее между коленями и начинает расстегивать блузку. Та бурно дышит. Он расстегивает пуговички одну за другой. Появляются кружева. Особого рода лифчик, который застегивается спереди. Пьеро же ищет застежку сзади. И ничего не находя, начинает нервничать. К счастью, деваха догадывается ему помочь. У обоих дрожат пальцы. И вот перед ним две полные молока груди. Пьеро тихо склоняется над шишечкой соска и с наслаждением вдыхает его запах. А затем начинает сосать, все быстрее и быстрее. Деваха все более возбуждается, шепчет "нет, нет, нет", треплет своими капризными руками его шевелюру! А Пьер тем временем уже залез ей под юбку. Та неловко помогает ему.
Но вдруг он останавливается, отступает, замирает на месте и опускает голову.
- Что с тобой? - спрашиваю.
Он поворачивает ко мне растерянное лицо и говорит:
- Жан-Клод! У меня не стоит!
- Зато у меня за двоих!
Я веселюсь, как сумасшедший.
Деваха, натурально, ничего не понимает. Сидит с открытой грудью и голыми бедрами. Она ждет продолжения. А тут, как назло, поезд начинает тормозить и подходит к перрону.
- Господи! - кричит молодая мать. - Мне здесь сходить!
Она мигом водворяет на место свои сиськи, кое-как застегивает пуговки, хватает вещички, новорожденного, который, проснувшись, начинает реветь, и со всех ног устремляется к двери. В эту минуту поезд останавливается.
Мы надрываемся от смеха. Выскочив на перрон, она бросается на шею очкарику в хаки.
- Вот счастливчик! - говорю. - Сам не знает, какое его ждет удовольствие. Мы хорошо разогрели его телку!
Пьеро зловеще молчит, все еще стоя на коленях перед пустой скамейкой.
- Не волнуйся, - говорю. - Это нервное. Все образуется.

* * *
Поезд отходит. Снимаем обувь и вытягиваемся каждый на своей скамье. Кайфуем одни в пустом купе. Стук колес убаюкивает.
- За бабки они на все готовы, - говорит Пьеро.
- Это что, открытие для тебя?
- Обожди. Я не говорю о девахе с сосунком. И так было ясно, что у нее ни гроша. Ты видел, какой потрепанный у нее свитер?
- Нет.
- Так и просвечивало. Двадцать штук, которые мы ей всучили, для нее просто находка! Она была готова на все. Хватило бы времени, уж мы бы потешились. Да и она тоже.
- Надо было ее удержать.
- А ее парень? И его увольнительная?
- Не наша забота. И вообще, откуда ты знаешь, вдруг она предпочла бы трахаться с нами, вместо того чтобы бежать к своему вояке? Одно мое слово - и она осталась бы с нами!
- С ребенком на руках!
- Но ты предположи, что эта деваха не нуждается в деньгах. Представь себе в этом купе зажиточную тетку, хорошо одетую, в бриллиантах, с сумкой из крокодиловой кожи, словом, у которой есть все, которая бежит к парикмахеру всякий раз, как подует ветер... Я понятно выражаюсь?
- Ну...
- Итак... Мы оказались в вагоне первого класса. Входим в купе и без всякого стеснения устраиваемся на диванчиках. Курим, пьем пиво, выражая максимум презрения ко всему. Бабешка смотрит на нас, на наши мерзкие рожи, на наши лохмы, надутые ширинки. Ей все не нравится - что мы сорим, пролили пиво на пол, что мы чавкаем. Ей хочется сбежать от нас, сменить купе. Ты следишь за моей мыслью?
- Ну...
- Тогда я с безразличным видом вытаскиваю из кармана куртки пачку тысячных купюр и начинаю шелестеть ими перед ее напудренным носом. Внезапно она перестает ёрзать. Наживка схвачена. Не спуская глаз с бабок, она пытается понять. Сначала думает, что я просто перекладываю деньги с места на место. Потом понимает свою ошибку. Она никак не может усечь, откуда столько денег в лапах двух подонков. Явно заинтригована. Наверное, какое-то недоразумение, считает она. Деньги наверняка краденые. И начинает думать о правосудии и тэ дэ. Но тут я протягиваю ей всю пачку. "Они, безусловно, принадлежат вам, - любезно говорю ей. - Я их подобрал на полу". Она так и замирает на месте, испуганно вращая насурмленными глазами. "О, не думаю... Вы уверены?" Эта дрянь даже лезет в сумочку из крокодила, проверяет, хотя всегда берет в дорогу не больше десяти штук. Боится воров. Догадываешься, какова эта бабенка?
- Их навалом таких...
- Все одинаковы! Но она добавляет, крутя головой: "Нет... Не может быть. Я ничего не теряла. Там крупная сумма?" - "Сто тысячных, - говорю. - Они ваши, если захотите". Она усмехается. Ей забавно. Понятно, какое кино? Короче, мы кажемся ей все более симпатичными. Не забывай только, что у нее в сумке чековая книжка с доверенностью мужа. А на счету пять миллионов.
- Так она берет деньги или нет?
- Теоретически да... А там кто знает! Под столом всегда можно передать деньги. Это еще никому не приносило неприятностей... Обожди, увидишь... Улыбаясь, настаиваю и беру ее сумку. Эта дрянь и не думает протестовать, хотя несколько обеспокоена. Может, это лишь уловка, чтобы стибрить ее десять тысяч? Открываю сумку и кладу туда пачку. Видел бы ты ее рожу, когда я закрываю сумку! Она думает только об одном: "Хоть я ничего не поняла, но денежки теперь мои". И смеется. Мы тоже. Словно над хорошей шуткой. Но тут она делает ошибку. Вместо того чтобы смирно сидеть на месте, просто сказать "спасибо", она спрашивает - почему? Почему такой подарок незнакомой женщине? Чтобы потрепаться, объясняю, что нам, мол, охота познакомиться с вашей задницей, срисовать ее, пока доедем до Бордо.
Пьеро трясет от хохота.
- Ну и что она говорит?
- Она принимает это за шутку, конечно! Впрочем, ее возбуждает такое предложение. Двое вонючих парней приняли ее за шлюху. Такое ей никогда не забыть!
- Так мы ее трахаем?
- Еще бы!
- Рассказывай дальше. Может, у меня встанет...
- Так вот... Конечно, сначала она хочет вернуть деньги, чтобы потом смыться. Нормально. Надо, чтобы она оскорбилась... Мы очень мило извиняемся, помогаем снять чемодан, разыгрываем смущение, словно просим отпустить грехи. В общем, идем на все. Не получается. Эта дамочка, разыгрывающая из себя целку, уходит. Ладно. Подбираю деньги... Через полчаса она возвращается. Все купе забиты. Надеется, что мы оставим ее в покое. Делаем вид, что не поняли ее предлог вернуться. Кладем чемодан на место, по-прежнему такие вежливые, такие смущенные. Она молча садится напротив. Не смеет поднять глаз, сжала ноги, натянула юбку на колени, ищет сигарету, с трудом закуривает. Мы сидим тихо и только крутим пальцами... Я снова вытаскиваю сто косых и кладу на столик около окна. Любуемся пейзажем... Атмосфера в купе понятно какая? Все молчим, царит страшная тишина. Мы очень возбуждены, особенно бабенка, которая не знает, что делать с ногами. Скрещивает их, раскрещивает. Чулки скрипят. А грудь так и ходит - то ли от волнения, то ли от нетерпения... В конце концов она встает, взбирается на кресло и приоткрывает чемодан. Руки ее роются в белье. Я встаю и предлагаю свою помощь. У меня в руках деньги... "Я ищу книгу, - говорит. - Лежала где-то сверху". Влезаю на кресло, забираюсь руками в шелка, в белье и натыкаюсь на книгу... Вытаскиваю ее, кладу на столик, раскрываю и на ее глазах кладу туда сто косых. Она бледнеет. Кровь отлила от лица. И со страхом ждет, понимая, что теперь нам не до шуток... "Не двигайтесь, - говорю ей. - Держитесь за перекладину". Раздвигаю ей ноги. Затем запираю дверь. Женщина стоит спиной к нам на сиденье, ухватившись за сетку. Задок у нее так и трепещет. Ясно?
- Еще бы!
- Теперь твоя очередь. Ты встаешь и, засучив рукава, подходишь к ней. Перед тобой возможность проверить разные школы. Скажем, ты можешь сесть у нее между ногами, забравшись головой под юбку и задохнуться от ее запаха... Ты не двигаешься, ничего не делаешь, ждешь, когда она запсихует... Или, если хочешь поскорее, роешься у нее под пиджаком и вытаскиваешь две тяжелые груши. Я же подхожу сзади и задираю ей подол. И тогда на свет появляются ее здоровая буржуазная задница и твоя голова с закупоренными ноздрями...
Вот черт! Стучат в дверь и по стеклу чем-то металлическим. Мы видим мудака в форме контролера.
- Ваши билеты!
Когда он убеждается, что они у нас есть, на его лице появляется разочарование. Недоверчиво рассмотрев их, он пробивает компостером.
- Вы и дома лежите с ногами на диване?
- Конечно! - бросает Пьеро. - А иногда и на стол кладем.
Контролер приближается. Наступает деликатная пауза. Пьеро хочет встать, я удерживаю его. В конце концов мы чинно усаживаемся, и контролер с недовольным видом уходит.
- Надо было двинуть ему в рожу!
- Заткнись! Так на чем я остановился?
- Не надо продолжать. У меня все равно не стоит.
Я решил обождать, когда он уймется...

* * *
- Пьеро?
- Что тебе?
- Мне показалось, что ты спишь.
- Нет. У меня болят яйца...
- А ты о них не думай.
Порывшись в кармане, нахожу пульку, которая его продырявила.
- Держи! Вот что нашли у тебя в бедре.
Он сразу просыпается. Хватает пулю, катает между пальцами, с любовью смотрит на нее, как на бриллиант. В конце пути она натолкнулась на кость и была слегка покорежена.
- Придурок несчастный, - говорит Пьеро. - Надеюсь, он взлетит на воздух... Думаешь, он уже получил свою машину?
- Давно!
- Так чего эти фараоны стараются?
- Им не дали приказа.
- Но я спешу! Я хочу увидеть его имя в рубрике происшествий!
- Нехорошо желать смерти ближнему.
- Ты прав. Желаемое не всегда сбывается. Ему еще может повезти... Но мне хочется, чтобы он подох за рулем, этот гад. Ведь если у меня никогда не встанет, это будет по его вине!
- Ты мне надоел со своим яичком!
Поезд прибыл в Ажан... Стоянка 15 минут. Вылезаю на перрон и обследую киоски, где покупаю ворох газет, комиксы, порнографические издания, чтобы пробудить хоботок Пьеро, лишь бы он отстал от меня. Не забываю и о пиве, бутербродах и куреве - чтобы хватило до конца.
Мы решили ехать в Бордо и там спрятаться, ускользнуть от преследования. Но поезд, на наше несчастье, был со всеми остановками. Он использовал любую возможность, лишь бы постоять. На его пути для этого нарочно возникали пустынные вокзалы. Иногда он просто так останавливался средь поля, словно машинист хотел отлить среди маков. Мы могли, не спеша, и отдохнуть в этот воскресный день.
Вот мы и читали с окурком в зубах, попивая пиво. Пьеро наслаждался голыми девками в разных позах, а я проглядывал газеты, настоящие, которые информируют. То, что о нас еще никто не писал, было нормально. Придется обождать до понедельника. Но в одном еженедельнике мне попадается статья, которая может отравить жизнь. Начинаю читать и чувствую такое отвращение, что откладываю в сторону. "Скандальное состояние тюрем", так она называется. Меня прошиб холодный пот. Сам не знаю, почему я вырвал страницу и спрятал в карман до лучших времен. Потом принялся за комиксы, чтобы разбудить воображение. Но ничего не получалось, рисунки и подписи ускользали от внимания. Я не переставал думать о статье, посвященной тюрьмам. Просто не мог ни о чем другом думать.
"Все начинается, - говорилось в статье, - с приема. Вас встречают охранники в синей габардиновой форме с серебряными звездами... Анкета, отпечатки пальцев, фотография. Это называется рутинной формальностью. Симпатичное название... Очищаешь карманы, отдаешь часы, обмениваешь деньги на регистрационный номер и переходишь в раздевалку. Раздеваешься догола. У тебя роются во рту, расставляют ноги, заставляют наклоняться, кашлять... Выходишь со свертком в руке: это одеяло и простыня, миска и серая тюремная одежда. Едва входишь в коридор, как в нос бьет запах плесени, черного мыла, прогорклого масла. Слышишь голоса, звон ключей, стук дверей. Теперь ты пропащий человек, один на всем белом свете, теперь ты попал в кутузку, дружок".


VIII

До Бордо никаких происшествий. За исключением того, что до смерти надоела дорога. Мы не могли уснуть, болела голова. Нас не покидал страх.
Никаких новых визитов со стороны приятеля-контролера. Никаких новостей с этой стороны. А жаль, мы решили чем-нибудь проткнуть его пузо. Например, ножом, или пальнуть в него, как ему больше захочется. Лишь бы слегка встряхнуться самим и встряхнуть его, чтобы у него осталось незабываемое воспоминание. Мы ждали его, а он не шел. Где-нибудь дрых, наверное.
Мы, стало быть, остались наедине. Мы никого не видели. К нам даже не зашел какой-никакой любопытный пассажир, чтобы составить компанию. Надо признать, что купе наше было не очень-то привлекательно после всего происшедшего - с замызганными парнями на лавках и разбросанными газетами и журналами. Да еще запахом от ног. Это был густой, но стойкий запах, смешавшийся с сигаретным.
Мы пролили пиво. Пустая бутылка катается по полу то влево, то вправо. Ей наплевать на Пьеро, которому лень поднять ее и запустить через окно в какого-нибудь железнодорожника.
Сегодня я часто вспоминаю это старое купе. В нем изрядно воняло, но нам было хорошо. Выпитое пиво действовало умиротворяюще и пробуждало фантазию. Вот я и представляю себе, как было бы хорошо отправиться в этом вагоне на край света. Пересекая границы, горы, туннели, попадая то в снег, то на солнце, мы ехали бы так дни и ночи, с длительными остановками на иностранных вокзалах для смены локомотива, а также для того, чтобы пополнить запасы бутербродов, пива и сигарет.
Вместо этого мы, как настоящие мудаки, высаживаемся в Бордо. Знаю, знаю, это конечная станция. Но не вижу причин, чтобы... Просто не хватает воображения, и все! Предположим, что мы остаемся лежать в купе. Ждем, когда поезд приблизится к перрону и вагоны очистятся от пассажиров. Прячемся, чтобы не попасться. Не важно где - в сортире, гармошке, на ступеньке с противоположной стороны. Это будет непросто. Лучше, конечно, забраться на багажную полку. Нас отбуксуют на ночь на старый запасной путь, пригодный для того, чтобы раз в год послужить с пользой для дела, то есть дать нам спокойно поспать. Идеальная обстановка, чтобы сутки подрыхнуть. В тишине, покое, с единственным будильником в виде луны. Побеспокоить может только отдаленный шум проезжающих поездов. Затем мы бы позавтракали на солнышке с бригадой пожилых домохозяек, пришедших мыть окна. Они бы угостили нас кофе из своих термосов, обращаясь с нами, как с двумя брошенными после войны сиротами. Они бы нас причесали и обласкали, называя красавчиками. Почувствовав, как наш поезд начинает подталкивать маневровый паровоз, Пьеро начинает вопить. Так мы попадем в Париж, Амстердам, Вену, Москву, Афины. Нам придется по-прежнему прятаться. Ночью мы будем проезжать по залитым водой долинам, а днем станем отсыпаться на сортировочных станциях, в туннелях, успешно скрываясь от таможенников.
Спасает же нас железнодорожница, пропотевшая истопница 16 лет от роду, веснушчатая блондинка, которая протащит нас между двумя составами и затолкнет в коровник. И пока нас будут искать вдоль состава, она захочет отдаться нам на сене, бормоча что-то непонятное. Ее юное тело цвета ржи вылезет из спецовки. Ей плевать на взволнованных коров и задыхающихся от волнения беглецов. Она хочет нас, а мы способны думать только о таможенниках, бессмысленно глядя на ее чудные золотистые груди, на ее молодость, на раздвинутые ноги, которые она предлагает двум длинноволосым братьям, прибывшим издалека и олицетворяющим свободу. А мычащий поезд продолжает катить вперед. Надо бы оставить навсегда эту прибившуюся к нам сестренку из Центральной Европы, научить ее называть нас по именам - Пьеро и Жан-Клод, французскому языку...

* * *
Мне вдруг становится невыносимо рассказывать все это. Устал я, надоело. Чувствую, мы приближаемся к концу. Куда мы поедем - неясно. Знаю, что вперед, возврата нет. А если и вернемся, то в самом жалком виде, похожими на побитых собак. Что касается девушки, коров и всего прочего, то я это придумал. Просто пришло в голову. Захотелось поболтать. А тут как раз мы прибыли в Бордо, и наш поезд долго втягивался в вокзал; в остальных купе зашевелились люди, по коридору начали таскать чемоданы. Вдруг - стоп! - и всю эту толпу выплескивает на перрон. Нам звать носильщика не нужно. Пусть себе ждут клиентов, заложив руки в карманы, олухи несчастные!
Два типа в габардиновых пальто преграждают нам дорогу.
- Ваши документы!
Это же Франция! А не что-то другое!
Они внимательно разглядывают наши удостоверения личности. Мне трудно устоять на месте. У нас был один шанс из тысячи выбраться из этой передряги. Лишь бы Пьеро не сдурил и не бросился наутек.
Я впервые имел дело с фараонами, которые не догадывались, что у меня в кармане пистолет. Они тоже вооружены, в этом я не сомневался. Но их пушки удобно лежат в кобуре под левой подмышкой. Мой же весит буквально целую тонну. На эту выпуклость, казалось, просто нельзя не обратить внимания.
Пассажиры, естественно, останавливаются, чтобы поглядеть на нас. Они испытывают наслаждение при виде двух длинноволосых подонков, к которым привязались полицейские. Для них это зрелище, себя они чувствуют под защитой и радуются, что не зря платят налоги. Они даже готовы пойти и на другие расходы.
Просто здорово, что наши инспектора не интересуются новостями. Они возвращают нам наши документы, и мы удаляемся под неодобрительные возгласы толпы. Люди расступаются на нашем пути, бабешки прижимают к юбкам своих детей, словно мы можем их чем-то заразить.

* * *
Город начинается сразу за вокзалом.
Куда идти? Чем туманнее ответ, тем четче вырисовывается эта извечная проблема.
Мы потихонечку брели по улицам, а тут, как полагается, начало смеркаться.
У Пьеро от этой прогулки заболели яйца. Без кровинки в лице он прислонился к дереву. Ему наплевать на красоты Бордо.
- Давай стибрим машину, - говорит.
- Забудь.
- Тогда что?
- Не знаю.
Мы легли в дрейф. А все, кто дрейфует, неизменно следуют одним курсом - на место свидания с людьми, которым это свидание никто не назначал. Влекомые неизвестной силой, все они встречаются в конкретном месте, где им очень хорошо. В каждом уважающем себя городе есть такое место, где собираются подонки, шлюхи, педерасты, грязнули. Они скапливаются там, словно на решетке сточной канавы. Если вы замызганный бездельник, круглый сирота, да еще разыскиваемый полицией, вам лучше понадеяться на везение, и тогда, даже не крадясь вдоль стен и не имея плана города, все равно найдете дорогу. Вы как раз придете на место, когда утомитесь или вам станет на все наплевать. Тут уж раскрывайте шире глаза - вы прибыли куда надо. И скоро убедитесь, что здесь куда симпатичнее, чем в так называемых элегантных уголках города, при условии, что не очень капризны по части обоняния.

* * *
В Бордо таким местом был порт. Сами не знаем как, по мы попадаем именно туда. Возможно, по запаху. Или следуя за девахой, крутившей грандиозным задом, который нас буквально заворожил. Подобные задницы нам прежде никогда не попадались, мы не могли глаз оторвать. Таких теперь не делают. Невольно вспоминались далекие времена... Под фонарем невысокого дома деваха исчезла. Тут только мы заметили, что вокруг нас целый лес кранов и бесконечный ряд судов. Вид был отменный. И тем не менее, едва рассвело, я понял, что пора давать дёру из порта Бордо, из всех портов мира! Я был рад, что ночь кончилась и что можно смыться. Подходящая была ночка для таких ублюдков, как мы. Я ее навсегда запомню. Такой бесконечной она нам показалась. Ведь я не спускал глаз с Пьеро, опасаясь, что он может что-нибудь натворить.
Вначале он думал только об одном - как бы поспать. В гостиницах, одна другой хуже, не было недостатка. Он хотел получить койку, чтобы отдохнуть. Ему надоело шастать в тумане. "У меня болит бедро", - бубнил он без конца. Про себя я отвечал ему так: "Плевать я хотел на твое бедро!" - но вслух говорил иначе: "Отдохни маленько! Никто тебя не гонит!" Сидеть ему было холодно. "Хочу койку! - орал он. - У нас достаточно денег, чтобы заплатить!" Ну совсем свихнулся. Я в ярости пожимал плечами. "Разве не ясно, - говорю, - что владельцы гостиниц - стукачи? А если на другой день кто из них увидит в газете наши рожи? Клиентов из седьмого номера? Что он сделает? Кому позвонит? Не забывай, мы в розыске!"
С подобной мыслью, надо признать, свыкаешься не сразу. К двадцати годам у нас уже было прошлое: "кража, нападение, опасные личности, быть осторожными - вооружены". К такому непросто привыкнуть. Пьеро не мог понять, что мы теперь обречены на постоянные переезды. Приходилось думать за двоих.
- Ты начинаешь действовать мне на нервы, - отвечаю ему. - Я тоже хочу спать!

* * *
Просыпаемся, выпив черный кофе в теплом баре для шлюх. Обстановка приятная. Как и следовало ожидать, это слегка нас взбодрило. Пьеро почувствовал себя настолько хорошо, что вздумал отправиться как клиент в номер наверх. У лестничных перил сидит девица, поглядывающая на него глазами спаниеля. Она бы обслужила его и даром. Со своими кудрями он смахивает на ангела, и это действует безотказно. Вид у девчонки взволнованный. Да к тому же хорошенькая. Молоденькая, как Пьеро. Явно еще неотесанная дебютантка. Мини-юбка и худые ноги в черных чулках выдавали в ней начинающую.
- Дай десять косых, - просит Пьеро. - Я схожу наверх.
На девицу ему наплевать. Главное - получить ответ: поднимется ли его хобот?
Сижу обстоятельно на стуле и сохраняю спокойствие.
- Мысль недурна, - отвечаю. - Продемонстрируй ей свою перевязку и зашитое яйцо. Получишь свидетеля первого сорта.
Чувствую, как его рука лезет мне в карман и сжимает рукоятку пистолета.
- Дай десять косых и заткнись!
Мне совсем не нравится, как он шепчет мне на ухо. Тон его полон решимости.
- Ладно. Бери!
Отдаю ему под столом купюру. Тогда он вынимает руку из моего кармана.
- Спасибо, старина...
Девушка улыбается ему...
- Не уходи. Я ненадолго.
Он опирается на стол, чтобы подняться. Я удерживаю его.
- Минуту... Возьми-ка еще и это...
Я отдаю все остальные деньги, бумажки и монеты, все до последнего сантима. Ничего не понимая, он засовывает их в куртку. Вид у него огорошенный.
- Почему ты отдаешь все это?
Вытаскиваю пушку и бросаю ему на колени.
- Ты хотел ее взять? Бери! Для комплекта. Но теперь ты остаешься один. Без меня.
И ухожу из бара.

* * *
Это был жалкий блеф, мелкая игра. Корю себя, выходя на улицу. Теперь я один, как столб в поле. Если бы у Пьеро было несколько монет, он бы повеселился, разыгрывая перед девчонкой бывалого бандита. Но теперь? Хорош же я был! Не успев поднять воротник, я уже чувствовал, как холод проник в меня. Стоя на набережной и не спуская глаз с двери в бар, я ждал, засунув руки в карманы... А если у Пьеро все потихоньку получится? Представляю, как он будет радоваться, убедившись, что его штука встала. В то время как я морозил свою в порту. "Если он не появится через пять минут, - говорил я себе, - я отправлюсь к ним и мы закончим ночь втроем, друг на друге, пока не объявятся фараоны, чтобы нас сцапать".
Но вот дверь бара открывается. И я вижу его кудрявую голову.
- Жан-Клод!
Ну чего орет этот мудила? Хочет привлечь внимание? Издалека подаю ему знак заткнуться. И он тотчас припускается бежать, а меня разбирает смех, когда я вижу, как он прихрамывает. Я догоняю его и показываю, что такое бег спринтера. Тот с проклятиями старается меня догнать. Шлюха около бистро с удивлением наблюдает за нами. Уверен, она была бы не прочь присоединиться к нам... Но мы не стали ее дожидаться, ибо услышали сирену полицейской машины, такую, как в кино. Разве, услышав ее в кинозале, кому-то придет в голову, что это однажды будет касаться и его? А тем временем сирена приближалась. Я схватил Пьеро за руку и столкнул на темный причал.
Лежа на влажных камнях, мы видели, как проехали легавые. Но не по наши души! Тогда мы еще не были "звездами". Славное было времечко! Когда машина проехала, мы расслабились. Конца этой ночи не было видно! Прихрамывая, Пьеро мрачно брел за мной. Он бы пошел куда угодно, даже в комиссариат полиции, ему было на все наплевать. Мне же казалось, что я тяну на цепи каторжника.
Начался прибой, и мы отлили в него. Мы видели суда, набитые машинами. Моряки обзывали нас педиками на всех языках мира. Один даже звал к себе, предлагал денег. Чьи-то турецкие, ирландские, аргентинские лапы трепали наши волосы. Мы сдерживались, чтобы не набить морду этим парням. Я не спускал глаз с Пьеро. Он ведь мог в любую минуту вытащить пушку.
В огромном кафе со множеством залов мы поели жареного картофеля и выпили пива. Я отобрал у Пьеро пистолет и все деньги. Сев за электрический бильярд, играл на нем до посинения. Я не видел шариков, не регистрировал попадания. Я был пьян, но все время выигрывал. Так всегда бывает, когда наплевать на выигрыш. Деньги я подбирал лопаткой, колокольчик звонил мне одному, как при нокауте. Нокауте от электрического разряда. Но достаточно было появиться бродяге с утренними газетами под мышкой, как я тотчас обратил на него внимание. Небо на горизонте начало светлеть.
Плачу несколько сантимов и открываю газету на третьей странице. Хотя я этого ждал, но все равно испытываю какое-то странное чувство. Ведь уже понедельник. Сразу проснувшись, почувствовал еще и досаду. Ну, такое чувство, когда встал слишком рано, чтобы идти на нелюбимую работу.
Будить Пьеро я не стал. Хотелось одному покрасоваться в лучах славы. Он получит свое позднее. Итак, мы добились своего. Стали "звездами". Почти вся страница посвящена нам одним, даже напечатаны наши рожи.
Кроме наших есть фотографии лекаря, его жены, целая куча фотографий, галерея портретов. Всех наших вчерашних знакомых. Все они лыбились, как при первом причастии. Только мы с Пьеро, как жалкие овцы, были мрачными. Они выкрали наши старые фото для удостоверения личности, какие можно сделать в фотоавтомате. В общем, выглядели мы паршиво.
Девушка тоже выглядела неважно. Меня, однако, поразило, что Мари-Анж, голозадая шампуньщица, оказалась такой красивой, вероятно, из-за грустного вида. Фото было хорошее! Машинально я понюхал пальцы. Но от них несло табаком. Я вспомнил ее нежную кожу между ногами. Потрясная деваха, ни чуточки не закомплексованная! Такая никогда не станет устраивать дипломатический скандал, если потребуется раздвинуть ноги. Я чувствовал, что с ней мы могли бы подружиться.
Но лучше всех выглядел хозяин "ДС". Он улыбался во весь рот. Уверен, этот сам себя сфотографировал в ванной. Мне захотелось увидеть его морду со следами моих ног, с выбитыми зубами и разбитой губой на больничной койке - в газете говорилось, что он находится под наблюдением врачей. Дорого бы я дал, чтобы нанести ему дружеский визит с черствым тортом специально для его выбитых зубов.
В конце концов слава приносит одни неприятности. Она вызывает чувство страха. Оглядываюсь. Вижу морячков, разрывающих газету на части. Никто не выражал никакого желания попросить у нас автограф. А Пьеро спит, как младенец. Я заказал двойную порцию кофе, чтобы встряхнуться. А затем погрузился в чтение о наших подвигах.
Этот рассказ сразу увлек меня. Настоящий роман с вопросительными знаками в конце. С кровью, насилием и сексом. Пером писавшего водила рука любителя ужасов. По части описания происшествий это был мастак. Настоящий виртуоз. Он употреблял и сильные выражения, вроде "бандитизм", "безответственность", "мотивация", и более заковыристые, вроде "на грани добра и зла". По его словам, мы вступили на опасный путь, но это уж было известно. Оригинальным было его утверждение, что мы принадлежим к новому поколению злоумышленников. Эдакой новой волне. Смех, да и только! А ну, Пьеро, вставай! Страна надеется на нас! Час нашей славы наступил!


IX

Если умеешь пользоваться газетой, это полезный инструмент!.. Я не говорю о мелких объявлениях, о спросе на работу и другой муре. Лично меня всегда привлекает рубрика происшествий. Из этих информации я неизменно вылавливаю много полезного, особенно когда воображение начинает хромать. Там я и обнаружил, что следует предпринять. Только подумать, что было время, когда меня интересовали лишь спорт и комиксы. Сколько же я потерял!
Именно газета подсказала мне мысль воспользоваться богатой виллой. Обычная газетенка, купленная в порту на заре нового дня. На третьей странице в углу я обнаружил небольшую заметку. Надо сказать, что своими подвигами мы потеснили все другие сообщения. И все равно я нашел заголовок: "Гангстеры на отдыхе".
В голове у меня при этом что-то щелкнуло.
"Гангстеры, - подумал я, - это мы с Пьеро. Мы стали гангстерами со вчерашнего дня. Придется привыкнуть к этой мысли. Появились два новых, подающих надежды гангстера".
Больше всего поразили меня слова "на отдыхе". Ведь мы тоже нуждались в отдыхе, хотя время массовых отпусков еще не наступило. Отдых - это слово, которое прекрасно подходит для всех претендентов на инфаркт. Раз мы с Пьеро нигде не работаем, у нас есть все основания позволить себе отдохнуть. Мы здорово устали от нашей нескладной жизни, которая липла к нам, как майка в августовский день. Надо было срочно взять себя в руки. Освободиться от чувства неловкости. Отдохнуть одним, без мудаков, которые ишачат.
Поэтому, принявшись за вторую чашку кофе, я решил лучше ознакомиться с заметкой, в которой рассказывалась история гангстеров на отдыхе.

* * *
История была идиотская. Ребята делали одну ошибку за другой, так что полицейские без труда выловили их. Но их замысел был недурен. В этом следовало разобраться. Решив воспользоваться им, я тщательно сложил газету и сунул в куртку.
Пьеро дрых по-прежнему. Я безуспешно попробовал его растолкать. Ору в ухо: "Полиция! Руки вверх! Ты попался!" Ноль внимания. Он не желал просыпаться. Пришлось поднять другой конец скамейки, чтобы он шлепнулся на пол, как при внезапном торможении.
- В чем дело? - спрашивает.
- Поезд сошел с рельсов, старина. Все выходят.
Он был счастлив. Особенно когда я попросил его на четвертой скорости выпить кофе с молоком.
- Поторопись, - говорю ему.
- Я и так спешу, - отвечает. - Отстань! Куда мы идем? Зачем торопиться?
- Не задавай вопросов, кастрат несчастный! Пора уматывать!
Он совсем позабыл про свои яйца и начинает со всеми предосторожностями и удивлением рассматривать повязку.
- Давно пора туда заглянуть, - говорю. - Может, там их теперь три?..
Он не оценил моей шутки.

* * *
Мы попрощались с официантом и выползли на улицу. Погода была чудесная. Самое время отдыхать. Я уже видел, как отдыхаю.
И бодро зашагал вперед. Ничего не понимая, Пьеро следовал за мной.
- В чем дело? Куда мы идем? Почему ты так спешишь?
Не оборачиваясь, объясняю ему:
- Перестань нудеть! Наплюй на все! Поторапливайся! Мы опоздаем!
- Куда опоздаем?
Я изображал парня, который что-то задумал и спешит осуществить свой план, которым пока не может поделиться даже с лучшим другом. Я чувствовал себя гением. Но Пьеро надо было держать в руках, чтобы тот не выкинул очередной номер, как этой ночью, когда готов был похитить все наши деньги, и обращался со мной как петух с курицей.
Такое больше не повторится! В хорошей банде всегда есть главарь, я чувствовал себя предназначенным для этой роли. Да к тому же был старшим. И яйца у меня были в полном порядке. Какое это счастье - иметь их ровно два...
- Мы обратно на вокзал?
- Увидишь.
А мы идем и идем, как двое парней, опаздывающих на работу. Но иногда внешний вид бывает обманчив.
Пройдя с километр, Пьеро уже больше не задает вопросов. Только старается не отставать. Не поспеваешь, старина? выдохся? хочешь знать, почему я так гоню? Извини, дружище, пока не могу сказать, у тебя с нервишками плохо, еще крыша поедет. Так что лучше тебе ничего не знать. Твое фото в газете я покажу тебе, когда мы схоронимся. Сейчас лучше думай о своих яйцах и, если хочешь, если тебе так нравится, чести меня как можешь. Я вынужден блефовать с тобой. Скоро все узнаешь и начнешь бояться каждого фараона на углу улицы или в подворотне. К сожалению, у них работают не одни импотенты и дебилы. У иных неплохая память, настоящие радары в ушах. Этим паршивцам приятно делать другим больно, некоторые на все идут ради продвижения по службе. Они умеют сливаться с цветом стен, голодать, способны, как пауки, плести паутину, часами шататься в толпе в поисках дичи. Есть среди них и волосатики. Они умеют быть неприметными, чтобы нагрянуть в нужный момент. Лучше тебе этого не знать! Лучший способ пройти по заминированному полю - это думать только о фиалках. Тогда плевать на все. Иначе габардиновые плащи сразу обратят на тебя внимание, и попадешь в кабинет дивизионного комиссара.
Мне и самому страшно. На каждой улице, на каждом перекрестке, при каждом шаге я испытываю желание блевать. Я несу свою свободу, как беременная пузо, и не хочу, чтобы меня заковали в кандалы. Вот в каком дерьме я оказался по вине этого ублюдка парикмахера. Я думаю о нем со всей нежностью, на которую способен. Представляю себе, как он покупает для своей дорогой машины часы. Валяй, папаша! Дави на газ, мудак паршивый, положив два пальца на баранку, - остальное забота техники. Ты считаешь, что она надежна. Тебе сказали - надежна. Почему же не закуриваешь мужские "Мальборо", пока машина берет подъем? Давай! Пользуйся зажигалкой машины... Ну разве так не лучше?.. Какой дивный запах! А вот и спуск с виражом внизу, солнце так и слепит глаза. Но тебе все нипочем: у тебя солнцезащитные очки. Обгоняй же задавалу в "форде-капри"! Валяй, успеешь! Грузовик еще далеко. Что тебе стоит посигналить, пристроиться рядом, притормозить перед виражом, и - все в порядке... Ты мне веришь или нет, черт возьми? Я тут рядом, на месте умершего, в черной сутане, и уже нацепил позолоченную звезду! Я рядом, чтобы помочь тебе. Меня направило к тебе начальство. Я куплю тебе на праздник маленькие яички. Не сердись, шучу. Я знаю, что делать: пел в церковном хоре, когда жил в деревне. Удивлен? Так гони, обгоняй... вот так... Жми на газ. Слышишь приятный треск?.. Не стоит ни о чем жалеть. Прекрасно умереть, выжимая сцепление. Это по-мужски и очень современно. Это лучше, чем умереть на конвейере или в воняющей дерьмом тюремной камере! Нас всех это ждет, ты просто обогнал других, ты наш разведчик, можешь собой гордиться... Так чего ты, черт побери, так орешь? Боишься? Хочешь получить свою пушку обратно?

* * *
- Конечная!
Набитый португальцами автобус выбрасывает нас в пригороде, на перекрестке двух шоссе: 10-го, в 170 км от Байонны, и 650-го, в 60 км от Аркашона. Мы купили дорожную карту.
Быстрехонько подваливаем к табличке "На Аркашон" и поднимаем пальцы, стараясь привлечь внимание водителей грузовиков.
Чтобы тебя посадили, надо быть очень неприметным. Мы старались не пропустить церковную машину среди кучи велосипедистов, кативших в одном направлении, будто во время гонки. Только эти гонщики выглядели начиненными допингом и рекламировали своими майками разные фирмы. В лучах горизонтально стоявшего солнца все выглядело замечательно. Несмотря ни на что, бездельники успевали поприветствовать нас или послать звучные поцелуи. Ревновали. Но я им не завидовал. И отвечал иногда чуть заметным неприличным жестом, нацепив кепку на руку и выставив ее на уровне ширинки, или, пососав палец, махал им в воздухе.
Пьеро, весь бледный, толкал меня в спину.
- Не валяй дурака! - шипел он. - Смотри, какие амбалы!
Но усталые парни даже не реагировали. Хотя по их глазам было видно, что они готовы нас линчевать. Пьеро же боялся, что все эти велосипедисты остановятся и, закатав рукава, набросятся на нас. Он умирал от страха, хотя только что в автобусе оказался на высоте.
Мы ехали среди невыспавшихся португальцев, так что пришлось шепотом рассказать ему о планах на отдых. Некоторые соседи читали утреннюю газету, так что, могу признать, прежде мне случалось держаться более свободно. Но никто не крестился, глядя на нас. И вот для того чтобы занять время и несколько успокоить свою нервную систему, я стал рассказывать Пьеро историю "гангстеров на отдыхе".
- Я прочитал о ней в газете в прошлом году. Это случилось в Бретани, не помню, где точно. На семейном курорте, там с октября по июнь совершенно пустынно. Обстановка понятна? Двести пустых вилл и ни одной собаки на улице.
- Потрясно...
- Еще бы! Их было четверо - трое парней и девушка. Они решили там затаиться. Не было ничего проще, как взломать дверь одного из пустых домов и, спокойно дожидаясь, когда о них позабудут, тем временем пересчитывать украденные бабки.
- Они так и поступили?
- Да. Но поселились на самом берегу.
- И что же?
- Подумай как следует: это была их вторая роковая ошибка.
- А какая была первая?
- Девушка! Брать девицу на дело никогда нельзя. Девушка плюс Пляж - равняется Тюрьма. Опасные слагаемые!..
Я часто думаю про эту девушку и трех парней. И живо представляю себе, как все случилось. Все четверо, они были мне симпатичны и не заслужили такой печальный конец. Где они сейчас? Их наверняка разлучили, и теперь каждый гниет в своем углу, не имея возможности навещать друг друга.
Эти кретины две недели прожили как домовладельцы, а тем временем полицейские вовсе потеряли их след. Чтобы убить время, они играли в карты. Денег было навалом, но, проигрывая и выигрывая, они оставались при своих. Газета умолчала о том, что в перерывах трое парней вместе или по очереди трахали деваху - на фото она выглядит доходягой. Была недурна, но измучена. И далеко не молода. Впрочем, ее дружкам тоже было за сорок. В этом возрасте надо отдыхать и не делать глупостей.
Бьюсь об заклад, их схватили после того, как бабенка отправилась помыть свою задницу в море. Делать это в Бретани 15 апреля было весьма неосторожно. Либо ей стало невтерпеж пополоскаться, либо где-то прочитала, что купание в ледяной воде молодит тело. По-моему, дело было в другом. На этот счет у меня есть мыслишка.
Во всем виновата была окаянная весна. Светило солнце, расцвел дрок... Стали лопаться почки... Чего больше? Внезапно, увидев все это, она выскочила из кровати и сама себе показалась странной. Почувствовав трепет в сердце, взбрыкнула, как молодая. Теперь она думала только об одном: броситься навстречу солнцу, пробежать по песку к морю, которое протягивало к ней свои руки. Романтичная, наверное, была бабешка, любительница природы! Ну чего от такой ждать? Возможно, учуяла запах тюрьмы, где ей уже было зарезервировано местечко в качестве уступки кладбищу. Кто знает, что такое женская интуиция? Следует сказать, что они прикончили конвоира, отца семейства, который повел себя как последний мудак, разыгрывая героя. И попался. Убиться можно, сколько на свете кретинов, мечтающих сыграть первые роли! Нагляделся вестернов по телику и отправился на тот свет.
Выйдя на порог дома, она опустила глаза, чтобы полюбоваться своими еще недурными сиськами, поджарым животом, на который трое мужиков клали свои головы, на свои бедра любительницы перепихнуться, и сказала сама себе, поглаживая задницу: "Все кончено, рано или поздно придется забыть о песке, море, солнце, моих бедрах и сиськах. Останутся только решетки, миски и я, превратившаяся навсегда в старуху".
Естественно, когда начинаешь так рассуждать, все становится на место. Об осторожности никто не думает. Ну что произойдет, если чуть поторопить события? Последнее купание по крайней мере запомнится надолго. И она спустилась по ступенькам.
Ее босые ноги ощутили влажный песок. Был отлив, она голой вышла на солнце и отправилась навстречу набегавшим волночкам. Далеко-далеко. Она все шла и шла. Ее влекло как магнитом. Ее грудь была устремлена к морю, бросая вызов запаху водорослей.
И никто из мужиков, наблюдавших за ней из своих коек, не удержал ее. Не в силах пошевелиться, закричать, они как завороженные следили за ней. Это было сильнее их. А когда она вернулась, вся мокрая и дрожащая от холода, никто не посмел к ней прикоснуться. Пришлось ей самой спросить: "Никто не желает меня трахнуть?"
Они закрыли ставни и, вероятно, приготовили кофе. Вряд ли кто видел купальщицу. Но на песке остались следы ее ног, которые, черт побери, вели прямо к вилле. Единственные следы на всем пляже!
Было безветренно. Не прошел и дождь. Так что следы остались.
- Догадываешься, что случилось потом? Эти следы бросились в глаза проходившему мимо голодному таможеннику. Дотопав до виллы, он приник ухом к ставням и услышал голоса играющих в покер. Тогда он отправился искать своих дружков жандармов, и те вызвали подмогу из Сен-Мало.
Пьеро разглядывал меня, ничего не понимая.
- С чего ты мне все это рассказываешь?
В этот момент сидевший напротив португалец так сложил газету, что оба наши портрета предстали во всем блеске в 15 сантиметрах от сопатки Пьеро. Поглядели бы вы на него! Он стал похож на человека, разбитого односторонним параличом!
Можете успокоиться, несколько часов спустя мы уже слышали, как стучит дождь по сосновым шишкам, нежась в кокетливой вилле с закрытыми ставнями в Пила-Пляж, симпатичном курорте для семейных людей. Мы бы теперь ни под каким предлогом, даже в жару, не решились подрыгать ногами в воде.
Все понятно? Я спрашиваю, потому что иногда так напрягаю свое серое вещество, что за моей мыслью не поспевают. Иногда.

* * *
На шоссе нам не пришлось долго ждать. Перед нами останавливается синий современный грузовик "стредер", все равно что "ДС" для своей категории: подвески на воздушной подушке, радио, кондишн. Шоферу можно не прикасаться к рулю.
- Поешьте фруктов, - говорит. - От витаминов хуже не будет.
Мы наверняка показались ему какими-то жмуриками. Но ведь он мог вполне проехать мимо.
Пьеро сзади тянется и берет большой пакет с клубникой.
- Очень сожалею, - говорит шофер (у него было телосложение, как у жокея), но сметаны у меня нет.
- Обойдемся...
Клубника была безвкусная, водянистая, как всякая крупная клубника.
- Вкусно?
- Жутко!
Это был славный парень с мордой ублюдка. Мы его интриговали.
- Люблю молодежь, - говорит. - Куда вы направляетесь?
- В Аркашон.
- Отпуск?
- Отгулы.
- Сейчас мало кто берет отпуск.
- Пришлось воспользоваться.
- У вас в Аркашоне друзья?
- Только тетка... училка. У нее потрясная вилла возле моря. Она нас кормить будет.
- Вам не мешает поправить здоровье.
- Еще бы! Кислород, йод - все, что надо. Будем разгуливать босыми ногами по песку. Хорошо провентилируем легкие.
Мы едем со скоростью 100 км/час. Самое подходящее время для беседы.
- Вы братья? - спрашивает.
- Почти.
И тут мужичок с опозданием начинает сомневаться. Оборачивается, чтобы лучше рассмотреть Пьеро, который дремлет с волосами на носу. И делится своими соображениями:
- Скажите, это парень или девушка?
- Девушка.
- Странная какая-то.
- Она только что сделала аборт. В Дании. Поэтому...
- Вы возвращаетесь из Дании?
- Да. Автостопом. Видите ли, она приустала. К тому же ей не хотелось избавляться от ребенка.
Тогда он в замешательстве затыкается. Достаю из кармана мятую сигарету, протягиваю ему.
Ну и мудак же этот парень! Он думает, что я предлагаю ему травку. Но не смеет отказаться. Боится показаться фраером и курит со странным выражением на лице. Уверен, что по возвращении домой он скажет своей половине: "Знаешь, марихуана - это буза! Годится только для педиков!"
Он высадил нас в порту Аркашона. На огромной площади, окруженной мрачными замками. Я сверился с картой, и мы двинулись дальше пешком, избегая берега, чтобы не привлекать внимания туземцев. Для чего шли по тропинкам параллельно морю. Чем больше мы удалялись от города, тем меньше людей встречали. Вскоре стали появляться закрытые виллы, сначала одна, потом две, потом навалом.
В Пила-сюр-Мер еще теплилась кое-какая жизнь. В Пила-Пляж - никого. Пустыня. Магазины, дома, кафе, рестораны, отели - все закры