Мир и хохот

Часть первая

Глава 1

Сначала Алле снилась тьма. Потом она услышала во сне свой голос, точнее, крик: что будет?! какими станут люди?!
Она проснулась и ощутила около себя странную пустоту. Мужа в кровати не было. «А кажется, он как будто говорил, что выйдет рано утром за молоком», — подумала она.
Комната казалась опустевшей без её Стасика. Но она сладко потянулась. Заглянула в окно, в спокойное до ужаса небо. «Туда идти далеко, там нас нет и не будет», — мелькнуло в её уме. И блаженство собственного тела захватило её. Глаза светились, и было ей двадцать девять лет от роду. Утробное счастье растекалось по всем клеточкам её тела, по самым уголкам, нежным и мягким. Ей захотелось вдруг завыть от радости самобытия. И она, не стесняясь, завыла. Но в этом вое были оттенки ужаса. Ужас от того, что блаженство тела — временно и смерть где-то здесь, как всегда. И её торжествующий крик обрывался порой в бездну и в страх. И тайная угроза смерти превращала блаженство в огненное существование тела, в безумие. Всё рушилось, и всё было на месте.
Вспомнив о разуме, она внезапно затихла. Вой перешёл в мёртвую тишину. Алла чувствовала, что её дух помещён в оболочку, называемую плотью, но там тепло и уютно, и в этой оболочке — её защита от незримых демонов, блуждающих в невидимом. Алла погладила свою ножку. В конце концов, она счастлива, оттого что жива. Чего ещё надо? Нет, надо много, много. Чего? Жизни — огромной, всё заполняющей, полубессмертной. «Пока в небо не надо», — думала она.
Разум заставил её встать. «Утро, чёрт его побери! И к тому же двадцать первый век, эра Водолея, Москва, — подумалось ей. — Но где же Стасик, куда он пропал? Наверное, ищет вкусненькое».
Накинув халат, Алла подошла к зеркалу — огромному, верному, висящему в гостиной. Квартира была не без антиквариата, в шестнадцатиэтажном доме в переулке за Зубовским бульваром, около Садового кольца.

Зеркало светилось, настолько оно являлось чистым и вбирающим в себя.
Алла долго, долго всматривалась. И внезапно вздрогнула. В сиянии своих глаз она увидела мёртвую точку. Две мёртвые точки в каждом. Она стала пристально вглядываться в них. Алла часто смотрела на себя в зеркало, но никогда безумие не овладевало ею, даже когда она глядела внутрь себя подолгу, медленно и неподвижно, грезя о бессмертии. Но сейчас что-то ёкнуло в родимом сердце, слышать биение которого она тоже любила. Нет, не сумасшествие, а гораздо хуже, словно оборвалось привычное бытие. Хотя подумаешь: всего лишь две мёртвые точки. Но она не могла оторваться от своих глаз. Вдруг точки исчезли. И тут же она взвизгнула от ужаса: её волосы стали казаться ей золотистыми, шевелящимися змеями. Мгновенно видение (или прозрение, как угодно) исчезло, но в глазах опять возникли две мёртво-чёрные точки. И тогда в зеркале, где-то в углу, появилось отражение Станислава, её мужа. Она обернулась: Стасик! — и задрожала всем своим блаженным телом. Никакого Стасика в комнате не было. Не было даже половины Стасика. «Бред!» — она опять взглянула в зеркало, и опять в нём явственно плыло отражение мужа. «Я погибла», — мелькнуло в уме. Оглянулась и заметалась по квартире: где Стасик, где прячется, где? В конце концов, ему около сорока — это не возраст для игры в прятки.
Но Стасика нигде не оказалось. Наконец, она наткнулась взглядом на лист бумаги на письменном столе. Там было крупно написано: «Меня не ищи. Живи себе спокойно. И не заглядывайся в зеркало. Был твой Стас».
Алла ошарашилась. Подумала: её окружение слегка странное. Одних необычных книг сколько в шкафах, но такого она не ожидала! Не только её друзья, но почти все люди чуть-чуть странноватые, но Стасик...
Растерянно она снова взглянула в зеркало и отпрянула, закричав, словно истерика вошла во всё её тело: в зеркале она увидела лохматое, небритое лицо Стасика, мужа. Он улыбался гнилостным, несвойственным ему образом. Впрочем, глаза уже были почти не его.
Алла бросилась к телефону, и одновременно ей показалось, что прекрасные волосы её, словно превратившиеся в змей, зашевелились на голове, точно желая увести её в ад. «И это мои волосы!» — завопила она в уме. Дрожащими, изнеженными пальчиками набрала номер сестры.
— Ксюша, приходи ко мне! срочно! срочно! Жду тебя у подъезда! — ломано выговорила Алла.
И потусторонней пулей вылетела из квартиры, накинув на себя что попало, благо стояло лето.
Ксюша, Ксения, родная сестра, жила рядом, в десяти минутах бегом, и, перепуганная, пухленькая, она скоро явилась.
Алла бросилась ей на шею, надеясь на родство.
— Ксюшка, спаси, я сошла с ума, или, наоборот, мир спятил! — только и произнесла она.
— Чаю надо выпить, чаю, хорошего, крепкого, и всё пройдёт! — пробормотала, полуобомлев, Ксюшенька. Потом опомнилась:
— Скажи, что? что случилось? Кто? Что?
— Стасик ушёл!
— Как? Ни с того ни с сего? Он спятил?
— Хуже того! В зеркале он остался. Если не боишься, пойдём в квартиру.
Ксюшенька взглянула ей честно в глаза:
— Ты же знаешь, я многого боюсь! — воскликнула она, похолодев.
— Но всё-таки зайдём. Вдвоём не страшно. И тут же позвоним кому-нибудь из наших...
— Звонить надо Нил Палычу Кроткову. Без него в замогильщине не обойдёшься, — брякнула Ксюша, заходя в переднюю.
И тут же раздался телефонный звонок. Странно-скрипучий, неживой, но полный знания голос прокаркал, что морг пока пустует.
Алла бросила трубку и, забыв о смерти, ринулась в глубь квартиры. Ксюша, побродив по коридору, спохватилась и позвонила Нил Палычу Кроткову.
Алла, побледнев, вышла из гостиной и произнесла:
— Вещички-то уже не так стоят... Слоник на столе не туда повернулся, я точно помню — он в дверь смотрел, а теперь в окно. Часы, часы сдвинуты! — её голос дрожал. — Оно не так, как было до того.
— Что оно?! Время, время-то сколько? — запричитала Ксюша.
— Какое время? Времени нет! — вскрикнула Алла. — Всё приостановлено!
— Да не всё, что ты бредишь? Давай-ка я взгляну в зеркало.
Ксюша подошла, чтобы посмотреть на себя, таинственно любимую, и тоненько взвыла, отбежав. Она увидела себя, — да, да, это была она, Ксюша внутренне почувствовала это, — и на неё глядел толстый мальчик на игрушечном коне, с сумасшедше-изнеженным лицом.
— Смерть моя! — утробно отшатнулась Ксюша на диван.
Алла подскочила, стали разбираться — что, как, почему... — и расплакались.
— Разум покидает мир, Ксения, — медленно проговорила Алла и поцеловала сестру в щёчку.
— Кошку, кошку сюда! — пробормотала в ответ Ксения, — кошки всё поймут.
В это время в дверь осторожно постучали — Нил Палыч Кротков никогда не звонил в квартиру, а всегда стучал.
— На мой стук и мёртвые откликаются, — шамкая, говорил этот прозорливый, по слухам, старичок.
И он вошёл: болотный какой-то, потёртый, в шляпе, с седой копной волос и голубыми остановившимися глазками, какие были у него, наверное, ещё до рождения на свет.
— Нилушка, спаси! — бросилась к нему Ксюша.
И сёстры наперебой, Ксюша — подвизгивая и подвывая, Алла — вдруг холодно и интеллектуально, стали раскрывать происшедшее старичку.
Нил Палыч помолчал, только чмокнул и опустошённо поглядел на сестёр, как будто их не было. И осторожно стал осматривать квартиру; сёстры же смирно сидели на диване, как будто их прихлопнули неземным умом.
— Ох, горе, горе! — только приговаривала Ксюша машинально.
Откуда-то из углов доносился голос Нил Палыча:
— Всё понятно... Всё на месте... Ещё Парацельс говорил...
Но особенно Нил Палыч упирал на то, что ему всё понятно.
Подошёл к зеркалу, заглянул, крякнул, но не упал, устоял всё-таки на ногах. Пробормотал только по-чёрному:
— Ничего, ничего... Это всё я предвидел... Я так и думал... Альберт Великий в этих случаях...
И вышел, шаркая ножками куда-то в сторону.
Сёстры, встряхнувшись, словно от высшей пыли, поползли за ним, но тут Алла весело-безумно вскрикнула:
— Тень, тень его! Тень Стасика моего!
И Ксюша увидела на стене за спиной Нил Палыча огромную тень зятя (шурина) своего, мужа сестры.
Но самого Станислава Семёновича, увы, нигде не было, да и тень кралась непомерно огромная, словно отделившаяся от своего создателя и источника. И, сама по себе, она ползла по стене за Нил Палычем, точно готовясь обнять его — широко и навсегда.
На крик Нил Палыч обернулся, и дорождённые, голубые глаза, будто выскочившие из самих себя, говорили, что дело плохо.
— Где Стасик-то, где сам Стасик? — заметалась Алла, бегая из комнаты в комнату и заглядывая даже под кровать.
Ксюша же опустилась перед тенью на колени, словно каясь ей:
— Прости нас, Стася, прости, — вырвалось из её уст.
И тут Нил Палыч подпрыгнул. В жизни он никогда не прыгал, а тут подпрыгнул.
— Вот этого я не ожидал! Всё теперь непонятно! Какой же я дурак! — заголосил он резвым, не стариковским, а даже полубабьим голосом. — Всё сместилось!.. Боже мой! Боже мой! Как же я не понял непонятное! Боже мой!..
И он истерично заторопился к выходу:
— Какие тут тайные науки! Ни при чём тайна!.. Всё ушло, всё перевернулось!! Это же ясно было видно в зеркале!.. Ну и ну!
И схватив себя за ухо, Нил Палыч выскочил из квартиры.
Сёстры обалдели. Вдруг наступила тишина. И они тоже замолкли.
Внезапно сёстры почувствовали, что тишина благосклонна. Они осторожно стали ходить по квартире; всё затихло, как после катастрофы. Заглянули в зеркало: там на удивление всё нормально, словно мир опять получил разрешение временно быть.
Сёстры облегчённо разрыдались.
— Я поняла, с каждым новым рождением я буду всё изнеженней и изнеженней, — сказала наконец Ксения. — Пока не растекусь по вселенной от нежности.
— Что ты говоришь, золотко, — сказала Алла, она была чуть постарше сестры и жалела её часто ни с того ни с сего. — От всё большей и большей изнеженности ты будешь, наоборот, сосредоточиваться, станешь бесконечным и нежным центром... И меня втянешь в своё нутро, — улыбнулась Алла своим мыслям.
— Так что же нам делать? — пискнула Ксения.
— Ничего. Продолжать жить. Разум уходит из мира. Ну и Бог с ним!
Алла встала.
Ужас необъяснимого ушёл.
Но где Стасик?! Что с ним?! Что?! Одна рана за другой...

Глава 2

Степан Милый (такова уж была его фамилия) лежал на траве. Вокруг на расстоянии тысячи километров суетились люди, летали взад и вперёд самолёты, не своим голосом кричали убитые, а он всё лежал и лежал, глядя на верхушки деревьев. Давно в небо не смотрел.
Если и видел он что-нибудь в небе, то только одних пауков. Таково было его видение. Ни жить, ни умирать не хотелось. Хотелось другого, невиданного. Впрочем, желание это было настолько смиренным, что даже не походило на желание.
И тогда Степанушка запел. И петь как раз он любил в далёкое небо, как будто там были — по ту сторону синевы и пауков — невидимые, но почтительные слушатели.
«Не надо так много мраку», — всегда думалось ему, когда он пел.
Пел он не песни, а несуразно дикое завывание, которое он поэтизировал.
Наконец привстал.
«Как разрослась Москва, однако», — мелькнула мысль.
Мысли Степанушка не любил. Да и Москва порой казалась ему до сих пор огромной, но загадочной деревней всего мира.
И всё-таки посмотрел на людей.
«Ну куда так торопятся, куда бегут? От смерти что ли прячутся, — зевнув, подумал он. — От смерти лучше всего спрятаться сиднем».
И угрюмо-весело пошёл вперёд во двор, приютившийся между полунебоскрёбами.
Под кустами, за деревянным столом, точно укрывшись от небосклона, пили пиво ребята лет двадцати.
Степан подошёл. Был он совершенно неопределённого возраста, кто дал бы ему сорок, кто тридцать, а кто и пятьдесят.
Ребята, увидев его, замерли, как во сне, сами не зная почему. Один из них квакнул. А Степан всего лишь подошёл и поцеловал одного из них, большого, в нос, выпил его пиво и пошёл себе дальше рассматривать пауков в небесах.
Но теперь он уже не пел.
Ребята переглянулись.
А Степан Милый быстренько себе юркнул в подземную пасть метро.
— Говорят, пол-Москвы под землёй прячется от грехов и бед, — зевнув, слегка толкнул толстую бабу. — Под землёй хорошо! Я люблю метро, — гаркнул он в ухо проходящей даме.
...В вагоне было удобно, душевно тепло от множества народу. Реяло всё-таки и что-то нездешнее. Милому тут же уступили место. Он сел и решил просто покататься взад и вперёд, благо линия метро была длинная — километров сорок-пятьдесят поди. Он много лет так и катался бы туда и обратно, если бы разрешили. Больше всего Милый не любил что-то совершать.
А вот на лица до боли родных людей вокруг, в вагонах, — это хлебом не корми, только дай ему их созерцать. Степан вспомнил тут же свою небывалую девочку-вещунью, лет тринадцати, с которой он обожал гулять по дворам или ездить в метро.
«Маленькая, а по глазам всё узнавала про каждого. Открывались ей глаза. И порой такое расскажет мне про них! Я после этого дня три отдыхал, никого не видя, — тихо вспоминал Степан в метро. — Такая уж дочка у меня была, суть вскрывала, как будто голову с человека срезала...»
Сам же Степан тоже кое-что понимал в людях. Но когда он сосредоточивался в метро на них, то лицо вдруг исчезало, и суть тоже, а вместо этого виделась ему глубокая тёмная яма, наполненная, однако, смыслом, далёким от человеков.
Так получилось и сейчас. Пространство, яма, бездна всё углублялась и углублялась, втягивая в себя глаза и лицо созерцаемого, не оставляя ничего желанного для поцелуя.
Но Степан мог возвратить. И когда опять для его квазибессмысленного взора выплывали какие-нибудь черты лица, то порой он не отказывал себе в желании поманить пальцем это лицо.
Так вышло и сейчас — с одинокой девушкой, бедной и похожей на живую ромашку. Только щёчки красненькие. И Степан поманил, и лицо девушки явственно выплыло из бездны. «Живая», — с умилением подумал Милый. Девушка улыбнулась ему и опять пропала.
«Слишком далёк я сегодня, потому всё и пропадает, — размышлял Степан. — Эх, горемычные все, горемычные. Но до чего же хороши, когда пусть из могилы, но живые! Живым быть неплохо, но для меня немного скучновато. С мёртвыми веселей мне, но тоже не то... Не туда я попал, наверное...»
На мгновение Степану показалось, что весь мир умер, но мгновенно воскрес как ни в чём не бывало. И таким образом мигал ещё некоторое время — сколько, трудно было ему сказать. Степан не считал время за реальность и не носил часы. А мир всё мигал и мигал: то умер, то воскрес.
— Хорошо мне в этом чёртовом теле человечьем, — облизнулся Степан. — Мигай себе, мигай, — обратился он к миру. — Домигаешься...
Девушка-ромашка вдруг дёрнула его за пиджак. Глаза её были чисты перед Богом.
— Дяденька, который час? — спросила она.
И тогда Милый захохотал. Еле сдерживаясь, трясясь всем телом, наклонился к большому уху этой маленькой девочки.
— Ты следишь за временем, дочка? — давясь, спросил он. — Живи так, как будто ты на том свете, тогда и времени никакого не надо будет...
Девушка опять улыбнулась и ответила, что всё поняла.
— Ишь какая ты прыткая. — Степану захотелось даже обнять девушку. — Всё даже Бог не знает. А тебе сколько лет?
— Шестнадцать.
Степан с грустью посмотрел на неё:
— А я вижу, что тебе уже исполнилось восемьдесят.
Девушка расширила глаза, но в это время раздался в вагоне не то крик, не то полувопль:
— Подайте, граждане, герою всех войн на пропитание!!!
За толпой людей было непонятно, кто это, но вокруг, как это ни странно, подавали.
Поезд остановился, и Степан выскочил и поехал в обратную сторону. В обратной стороне он обо всём забыл и не видел ничего, кроме своего сознания. Тем не менее ему показалось, что все улыбаются ему. И он приветствовал всех — но где-то там, где они были ещё не рождённые, в белой тьме бездны...
«Хорошо бы и мне там сидеть — время от времени», — мелькало в уходящем уме.
Какой-то старичок помахал ему шляпой. И Милый опять выскочил на поверхность, не думая о том, чтобы ехать куда-нибудь. Сел на скамейку и застыл. На душе было как в яме.
«Загадочный я всё-таки», — усмехнулся в лицо деревцам.
Часа через полтора подумал: «Куда же идтить?»
Вокруг толпами полубежали люди, кто с работы, кто на работу... «А кто и на луну, — додумалось Степану. — Все бегут и бегут. Помоги им, Господи! Но и наших среди них — много. Копни почти каждого — в глуби он наш...»
И тут же вспомнил: «Конечно, к Ксюше надо подъехать! у неё просторно — в душе прежде всего! Как это я о ней вдруг забыл!»
И небесно-болотные глаза его замутились.
«Ксюша — это хорошо. Она весь мир грудями понимает, не то что я. Пойду поскачу туда».
И в ушах Стёпушки зазвучало что-то раздольное.
«Но туда надо ещё добраться», — вспомнилось ему.
И тут же понёсся к непонятно-родной Ксюше.
Вбежал в автобус, удивился, что люди молчат там, не беседуют друг с другом («Устали, наверное, бедные», — случайно подумалось ему). Мимо автобуса тут и там пыхтели какие-то строительства, дым шёл в небо («Неугомонные», — опять подумал он).
И вдруг не удержался, увидев лужайку между домами. Оттолкнув погружённую в свои расчёты старушку, на ходу выскочил из автобуса.
А на лужайке как-то незабываемо стал кататься по траве. Степан любил траву, может быть, ещё больше, чем её любят коровы. И не прочь был вздохнуть могучей своей грудью, когда на глаза попадалась трава. Но превыше этого — Степан Милый любил кататься по траве, эдаким непостижимым порядку шаром, пузырём, перекати-полем. Мысли тогда в голове появлялись, хоть в обычном виде он не терпел мысль.
На сей раз окружающие, видимо, были так забиты жизнью или просто заняты, что никто не обратил на него внимания. Даже милиционер, сидевший на скамейке, заснул при нём, при катающемся Степане. Одна только старушка, бегущая от самой себя, шамкнула полунесуществующим ртом:
— Ишь, спортсмен!
Накатавшись кубарем, Милый встал. Огляделся, посмотрел в небо. На этот раз Белая Бездна — к небу она имела косвенное отношение — охватила его до ног. Сознание его слилось с этой Бездной, и в Ней ему было хорошо, хотя и страшновато немного. Потому что за Пустотой скрывалось такое, — а «что», он и не знал, но ему всегда в таких видениях или в случаях хотелось кричать, чтобы криком заглушить Первоначало.
И Милый хотел было и сейчас — крик дикой волной поднимался из нутра, — но сознание его, слившееся с Бездной, утихомирило всё. Он взглянул в пространство, увидел, что никого и ничего нет, махнул рукой и через минуту впал в обычное, человечное состояние. Сразу появились дома, окна, самолёты, автомобили и прочая чепуха.
Милому захотелось пивка. Его тянуло на пивко после Неописуемого. Подошёл к ларьку, бутылка как-то сама влезла в горло, он и не заметил, что слегка поддерживает её двумя пальцами. Продавщица, увидев его, охнула. «Далеко пойдёт», — подумал, глядя на неё, охающую, Милый.
Попив вволю, побежал к автобусу, к Ксюше. Он любил после встречи с Неописуемым устремиться к Ксюше. «Это потому, что она Россию любит», — решал он про неё.
В автобусе было тихо, словно там собрались гномы. Народу почти не было. А ведь Милый любил людей, да и гномов жаловал.
В окне было скучно, и Милому вдруг ни с того ни с сего вспомнился давний эпизод из его тогда ещё юной жизни. Он вспомнил, как на опушке лесочка пригрел незнакомую девку на пне. Девке нравилось, она визжала по-кошачьи, а Степан её утешал. Да ему и самому было тепло во всём теле. Но что в этом особенного, если даже на пне, — дело таилось в другом. Степан точно знал, что всё это произошло примерно пятьдесят лет назад, когда его ещё на свете не было. Например, помнил, что Сталин был ещё жив тогда, и ещё газета в кармане была о вожде. Нелепица получается, несуразица. Ничего не сходится. Но чем несуразней, чем больше ничего никогда не сходилось во веки веков — тем более Степан знал, что это и есть правда. Потому он и не сомневался, что так было: случилось его соитие на пне с незнакомой девкой, когда его самого ещё на свете не было.
«Тут всё ясно», — улыбался сам себе Степан, когда уже подъезжал к знакомому полунебоскрёбу, где жила Ксюша.
Бодренько соскочил с сидения — не пень это был на сей раз, не пень! А впрочем, почему бы в автобусах не сидеть на пнях, как в лесу? Удовольствия больше. Подходя к подъезду, Степан тихонько запел. В кармане его потрёпанного старого пиджака лежала бумага, в которой чёрным по белому было написано, что он, Степан Милый, представляет тайную ценность. Коротко и без всяких объяснений — почему. Стояла печать, даже мощный герб — но никому не известного государства. Даты не было. Степан и сам не знал, как эта бумага к нему попала. Но очень дорожил ею, пугая этим письмом пьяных милиционеров.

Глава 3

Алла решила жить у сестры, а жуткую свою квартиру запереть. У Стасика, конечно, были все ключи, даже самый тайный, но нужны ли они были ему теперь? Прошло уже три дня, однако его как ветром сдунуло. В милиции особого внимания не обратили: мол, много вас. Кого много, было непонятно. Из этой тупой реакции милиционеров не вывели даже деньги, предложенные за поимку Стасика.
— Если вы говорите, что его как ветром сдуло, то у ветра и спросите, — сурово оборвал один раз Аллу задумчивый служивый.
Прошла ещё неделя как в кошмарном сне для брата Стасика и для Аллы, но результатом стал нуль.
Алла постепенно приходила в себя, но в своей квартире появлялась только иногда, вместе с Ксюшей, однако никаких явлений в доме и в зеркале уже не происходило. Одна мёртвая тишина. Нервную Аллу такая гнетущая, загадочная тишина стала пугать не меньше, чем прежние «феномены» или выпады исчезнувшего мужа. «Точно он с того света вываливался, — скулила про себя Ксюша, — через дыру».
Толя — лихой муж Ксюши — относился к загадочным состояниям жены и её сестры с терпимостью. Не возражал он и против необычайных книг по метафизике, которые приносила Алла. Толя вообще считал этот мир бредом, но бредовей обыденной, так называемой нормальной жизни он не знал ничего. «Всё бред, но лучше уж метафизика, чем ординарщина, глобализация и супермаркет», — говаривал он.
Ксюшу свою он по-дикому любил и всё-таки выделял её из общего бреда. Да и Аллу жаловал.
— Сестра ведь, а не кто-нибудь, — шумел Толя, — квартира у нас большая, пусть живёт, зачем я буду тебе, Ксюша, перечить. А Стасик-то, я замечал, всегда был со странностями — потому и сдуло.
Ксюша возражала:
— Какие у него странности?! Человек как человек. Ты только Алле не болтай лишнего.
Но Алла уже была где-то спокойна.
Сидела она с Ксюшей раз на кухне — двадцать дней уже прошло с момента пропажи Стасика. Толя ушёл на работу: работа у него была совсем нетипичная и действительно бредовая.
— Знаешь, Ксеня, — разливая индийский чай, сказала Алла, — со Стасиком у меня всё-таки были не те отношения. Что-то было не то, а что не то, до сих пор не пойму.
— Но вы же жили мирно, — пухло возразила Ксюша.
— Это и пугало меня больше всего, ненормально ведь это, — тихо ответила Алла. — Стасик был какой-то не в меру смирный.
— А теперь вот что выкинул, — не удержалась Ксюша. — И записка-то, по существу, наглая. «Меня не ищи»... Тоже мне...
— Именно. Я тогда особо внимания не обращала. Но теперь, думая о происшедшем... Словосочетания необычные, бормотание во сне... Смещение ума в нём какое-то было...
— Вот он и сместился.
— Незаметное почти... Помню ещё... Да, но всё равно размотать такой клубок пока невозможно. Помощь нужна.
Но помощи не было. Нил Палыч сам исчез. Сёстры звонили ему, звонили, в дверь стучали — ничего, кроме напряжённой тишины, даже покоя.
— Бог с ним, со Стасиком, раз он так со мной поступил, — удобней располагаясь на диване (даже в кухне у Ксюши стоял диван), сказала Алла. — Найду другого... Хотя, конечно, жаль... Страшно иное: какими мы себя в зеркале видели, ужас, что это — тайная суть наша, душа до рождения, или после смерти, или же в конце времён...
— Вот это действительно страшно, — и Ксюша даже инстинктивно положила свою нежную руку себе на животик. — Кто мы?.. А ты видела глазки Нил Палыча, когда он на себя в зеркальце-то глянул... Что там отразилось — не видела. Но личико его словно на тот свет полезло. Хорош был... Наверное, потому и исчез. От самого себя сбёг.
— Он специалист. Как-то при мне обмолвился, что у него старинный манускрипт есть, на немецком, о связи зеркала с невидимым миром...
— Всё равно, Алка, я себя не боюсь, какой бы я ни стану, даже в конце времён, после всяких рождений и потусторонних пертурбаций... Пусть мы будем с тобой чудовищами... Всё одно... Как можно себя, родную, бояться? Что ещё может быть ближе к себе?
— Чудовища, возможно, мы есть где-то внутри себя, Ксюшенька. И таковыми будем, обнаружим себя когда-нибудь...
— А всё равно, — махнула ручкой Ксюша. — Ну и, допустим, чудовища... Главное быть. А чудовища, не чудовища — не важно. Лишь бы быть.
— Оно конечно, — вздохнула Алла, отпивая любимый чай. — Провались всё пропадом, но ближе себя ничего нет... Но всё-таки, Ксюнь, сложности и сюрпризы метафизические всегда случаются... Тут, в пещерной этой жизни, и то чего только нет... А там, внутри, на свободе-то... Эх... Я, бывало, смотрю на себя в зеркало и вдруг вижу — не я это, чужой себе становлюсь...
На пол с дивана спрыгнула жирная кошка — любимица Ксюши.
— Хватит, Алка, хватит. Не углубляй. После таких сентенций — мне три самовара надо выпить, чтобы отойти. С водярой я завязала, на время. Кошка и та испугалась: чужой самой себе, ишь! Они-то нас умнее.
Алла расцвела:
— Поймай её. Я её поцелую.
— Я тебя лучше поцелую, чтоб у тебя мыслей жутких больше не было...
— А всё-таки: где Стасик? — вдруг выпалила Алла. — Слышит ли нас, как ты чувствуешь, интуитка моя?
— Алла, — вздохнула Ксюша. — После всего, что было, после записки, зеркал и рож, — считай его отрезанным ломтем. Забудь его, тебе же лучше. В нашей среде другого найдёшь, не хуже...
— Но разрешить же этот кошмар надо! — с упором проговорила Алла. — Здесь надежда, конечно, только на Леночку и её окружение. Нил Палыч, в сущности, что-то не то. Пусть и необычайный. Не теоретик полностью, не практик — а так, курица метафизическая. Ленок — другое дело. Около неё — огромная, чёрная, бездонная яма, а она только свистнет, как из чёрной ямы такие персонажи выскакивают... Её окружение, так сказать. Куда там Нил Палычу: в этой яме ему только подметальщиком быть...
Ксюша с удовольствием откусила пирожок и свернулась калачиком на диване. Кошка прыгнула к ней — чтоб быть поближе к теплу. Ксюша спросила между тем:
— Когда ж Ленок-то вернётся из своего Питера?
— Да сегодня уже должна.
И в это время раздались три загадочных звонка в квартиру.
— Да это Стёпа идёт. Его звонки, — вскочила с дивана Ксюша.
И вошёл дикий Степан, Милый, как известно, по фамилии.
— Ты весь в траве, Степанушка, — ласково встретила его Ксеня. — Поди, катался кубарем на полянке, да?
Алла тоже восторгалась Стёпушкой: «Свой, бесконечно свой, и Ленок его жалует».
Степан входил в эту небедную квартирку, как в некую пещеру, где можно веселиться, не боясь высших сил.
— Куда, куда ты?! — заверещала Ксюша и стала щёткой стряхивать с него пыль. — Подожди чуток, не лезь сразу в кухню.
— Я, Ксения, тёплый уже, минут десять назад вернулся на землю, — улыбнулся Степан. — С меня теперь спрос. Тутошний я опять пока.
Алла расхохоталась:
— Мы все такие, увёртливые, Степан: то здесь, то там. Одно слово: Россия... Садись пить чай. Ты ведь водку — ни-ни?
Расселись.
И снова вдруг вошла мрачноватая серьёзность.
Сёстры поведали Милому о случившемся. Теперь уж Степан расхохотался:
— А я только этого от него и ожидал! Не горюйте. Стасик нигде не пропадёт. Помяните моё слово: нагрянет, появится. В неожиданном месте.
И Степан вдруг с непонятной тупостью взглянул на потолок. На потолке ничего особого не было. На это и обратил внимание Степан.
— Он жить перестал, — хмуро сказала Алла. — Являться он, может быть, и будет, но жить он перестал.
Степан добродушно развёл руками:
— Умный человек, значит.
Алла вспыхнула:
— Я скоро перестану верить, что он был. Был он или не был? Меня уже скорее пугает вся эта его фантасмагория, её подтекст. Предал меня, ну и чёрт с ним!
— Это не предательство вовсе, — осоловело-задумчиво ответил Степан. — А гораздо хуже. Так я вижу...
— Больше всего переживает Андрей, младший брат Стасика, — пояснила Алла Степану. — Родители его погибли. Андрей-то полунаш, и с братом всегда был связан почти мистически, чутьём. От него мы ничего не скрывали.
Степан вдруг впал в забытьё. Сёстры любили, когда он забывался. Минут через десять Милый очнулся.
— Где побывал-то, Степанушка? — вздохнула Ксюша. — Нас-то помнил при этом?
Степан ничего не отвечал. Лицо его расплылось в бесконечности.
В это время раздался тревожный, длительный телефонный звонок. Ксеня подошла. Нажала на кнопку, чтоб голос был слышен всем в комнате.
Говорил Нил Палыч.
Сёстры обомлели, а у Степана даже расширились глаза.
— Не влезайте в это дело, — голос Нил Палыча звучал жёстко и резко. — Не исследуйте ничего. Я-то думал, феномен самый обыкновенный, но оказалось — ужас, всё пошло по невиданному пути. Такого не бывает. Ни в коем случае не суйтесь. Не шумите, сидите тихо. Ждите моего звонка.
— Где вы находитесь? — с дрожью спросила Ксеня.
— За границей, — сурово ответили в трубке. — Скоро буду. Ждите.
И все слышали, что Нил Палыч повесил трубку. В квартире всё притихло. Мяукнула кошка, но слабо.
— Будем ждать, — заключил Степан несвойственным ему голосом.

Глава 4

Андрей, брат Стасика, был взбешён феерическим, якобы бредовым уходом брата.
— Почему он мне ничего не сказал?! — говорил он сам с собой, сидя в пустующем баре около Чистых Прудов. В окно смотрела луна. — Одна недосказанность, словно что-то мешало ему. А мы ведь так близки были всегда! Кто его довёл? Что с ним? Где я?
Он то бормотал, то переходил на язык мысли.
— Но я чувствую, что это глубоко меня касается. Даже моей судьбы... Мне страшно... Может быть, он и не брат мне вовсе... Нет, нет, он был человеком в чём-то даже обыкновенным, весёлым к тому же порой... Как он любил веселиться!!!
К нему подсел какой-то хмурый человек с отрешённым лицом. Чувствовалось, что ему ни до чего не было дела. Он молчал.
«У многих уходят близкие. Ну, горе и горе, — думал Андрей. — Но здесь что-то чрезвычайное, непонятная утрата, но — да, да, да — это касается моей личной судьбы... Мы были так близки где-то... Со мной что-то произойдёт. Вот в чём дело. Потому надо мне докопаться — в чём дело тут, что случилось, наконец!.. Ведь никто не может даже не только понять, но и просто сказать, по факту, что на самом деле случилось. Что произошло?»
Последние слова опять вырвались у него вслух, с визгом, но сидевший напротив даже не пошевелил бровями.
«Надо действовать», — подумал Андрей и заказал ещё порцию водки.
Выпил и, посмотрев в лицо угрюмо молчавшему единственному соседу по столику, вдруг закричал в это неподвижное лицо:
— Стасик был моим старшим братом, он как отец... И Аллу он любил... Но предал, бросил и меня и её. Этого не может быть... Значит, Стасик был не Стасик, а кто-то другой! Что ты молчишь, морда?!!
Сосед в ответ только кивнул головой. Андрей глянул молниеносно, и вдруг заметил в нём совсем иное: беспокойно бегающие, безумные, желающие до предела уменьшиться глазки.
Андрей взвыл, плюнул ему в блюдо, поцеловал в лоб и выбежал из бара, бросив на стол деньги.
Он слышал рёв соседа:
— Мой друг... мой друг!
Но потом и вой исчез.
На улице ему хотелось только одного: разрушать и разрушать. Еле сдерживался с помощью житейских атавизмов в мозгу.
Казалось, вся Москва хохотала над ним. Никогда ещё великий город не казался ему таким чужим.
«Всё не то, дома, люди, какие наглые постройки, — мелькало в уме. — Тупая реклама».
Он не мог войти в обычное состояние, то быстро шёл, то слегка бежал — то какими-то тёмно-жуткими проулками без единой души, то местами, где потоки света сжигали мысли, где бродили, как в полусне, люди.
— Всё было так ясно: учёба, поэзия, философия — и всё обрушилось, всё затрещало... Всё оказалось бредом, а реальность — проваливающийся в бездну брат, его издевательская записка и хохочущая Москва. И ни веры, ни царя, ни Отечества.
«Надо всё-таки кому-нибудь дать в морду», — пьяно-трезво подумал Андрей.
Он оказался на пустынной части какого-то бульвара. Мрак разрезался только судорогами огней вовне.
На скамейке Андрей заметил парня. Подлетел и тут же двинул ему в зубы. К его полупьяному изумлению, парень заплакал, и не думая сопротивляться.
— Ах, плакать! — взбесился Андрей. — Сосунок! У мамки или сестры под юбкой плачь! А не при мне! Получай!
И начал колошматить парня, но всё-таки слегка, не по лицу уже.
— Я брата потерял, чёрт тебя дери, сосунок! — приговаривал, колошматя, Андрей. — И не только брата! Я всю реальность потерял, понимаешь ли ты или нет, гадёныш!.. Всё рухнуло... Я сам скоро провалюсь куда-нибудь, за братом!
Вдруг он остановился и пришёл в ужас от содеянного. Минуту стоял молча перед обалдевшим юнцом.
— Ты меня только прости, парень!.. Я нечаянно!.. Прости... Прости!.. Дай я тебя поцелую.
Парень молчал, всхлипывая.
Андрей взревел:
— Ну дай я поцелую тебя, родной!.. Прости меня... Без прощения не уйду.
— Уйдите, уйдите, — взвизгнул вдруг парень. — Мне страшно. Лучше бейте, но не целуйте! И прощение ваше странное!
Андрей истерически расхохотался:
— Ах ты, философ мой! Лао-цзы маленький! Давай тогда я лучше тебе мою рубаху подарю! — и Андрей сбросил затем рубаху с себя. Куртку надел, а рубаху сунул на колени парнишке:
— На, хорошая... Мне не жалко... Слёзы утри ей или носи на память. И не реви больше, что же с тобою в аду тогда будет, парень!.. Не раскисай! Здесь ещё не ад.
Встал и с загадочной искренностью обнял парня, глядя обездушенными глазами на луну.
— Вперёд! — и побежал дальше по тёмным аллеям и мимо мечтающих о смерти деревьев.
Всё время хотелось крушить. Несколько раз основательно швырнул камни в стабильные предметы, в покинутый киоск с пивом, в рекламу, призывающую к сладкой жизни. Одинокие прохожие шарахались, уходя в свет. Но свет был лиловатый с подозрением на мрак.
Андрей подбежал к проститутке. Но отпрянул, поразившись её беспомощности.
— Молодой человек, молодой человек! — дико закричала она ему вслед. — Куда же вы от меня, куда же вы?
Ответа не было.
Женщина задумалась:
— Не надо было мне становиться проституткой, последнее время многие бегут от меня, как только увидят... Но почему, почему?.. Что во мне вызывает отвращение?
И она попыталась взглянуть на себя без зеркала, но осоловевший взгляд застыл в пустоте.
...А Андрей всё больше и больше свирепел:
— Это не мой город! Это не Москва! Она изменилась!
И он остановился, поражённый воспоминанием о человеке в баре: то, как босс какой-то, молчал, то вдруг глазки стали бегать, как крысы!
— Где мой брат, где мой брат?.. Где реальность?.. Я ищу тебя, Стасик, я ищу тебя! — дико и хрипло закричал Андрей. — Я ищу тебя!
И оказался прямо перед стариканом в хорошем пиджаке. Лицом к лицу.
— Ты не Стасик случайно? — спросил сразу. — Ты не Стасик??
— А кто такой Стасик? — осторожно поинтересовался старик.
— Считался моим братом, учил меня уму-разуму, а сейчас — не знаю кто... Пропал... По зеркалам только шмыгает, может быть.
— Ну-ну, — миролюбиво ответил старик. — А меня, между прочим, тоже Станиславом зовут. Станислав Семёныч, могу представиться.
Андрей ошалело посторонился.
— Батюшки, вот оно что! Имя и отчество совпали, может, и остальное тоже совпадает.
Старикан поёжился.
— Боишься? А хочешь я с тебя сейчас штаны сниму? А там видно будет!
Старикан от изумления раскрыл было рот, в который Андрею захотелось плюнуть, но в то же мгновение он заметил, что выражение лица старикана кардинально изменилось: оно стало хищническим, почти вампирическим, словно всё лицо превратилось в оскал.
Андрей стал трясти его за пиджак.
— Ты что? Ты кто? Пенсионер или вампир? Или, может, ты мой отец?
Но вместо ответа на такие вопросы Андрей увидел широкую, слезящуюся улыбку, расколовшую лицо старика, и лягушачий, просящий взгляд.
— Только не бей, не бей, ладно? — пробормотал старик. — Лучше пиджак возьми, и всё тут.
Взгляд его стал настолько умоляющим, даже глубинно-женским, жалостливым к себе, что Андрей мгновенно стал внутренне относиться к нему как к женщине:
— Может, вас проводить, Стасик? И уложить в тёплую постельку? Да? — змеино-сочувственно высказался он.
— Креста на вас нету, — вдруг прозвучал вблизи голос простой бабки. — Что пристали к старику? Помереть спокойно не дают людям!
Андрей сразу же остыл, словно его окатили холодно-нездешней водой. Но потом опомнился.
— Не на мне креста нету, а на мире этом — на всём этом мире, вот так! — крикнул он вслед бабке.
Старикана и след простыл, даже от его женственности пятна не осталось.
«Надо бы обрызгать это место духами, — подумал Андрей, — да духов нет».
На небе всё темнело и темнело, неумолимо и безразлично. Андрей присел на скамейку. И вспомнились ему глаза брата: большие и невинно-жуткие. «Как это Алла его не зарезала, такого, а ведь они любили друг друга, особенно он. Всё говорил мне: «Лучше я умру, чем Алла».
Андрей вздрогнул: «Так и оказалось, впрочем... Хотя что я? Он же не умер. Он бы тогда так в записке и написал: мол, жизнь опротивела, хочу на тот свет... Так нет ведь... Он явно жив, но в каком смысле, и к тому же не хочет нас знать: ни меня, ни Аллу, никого и ничего. Всех кинул».
И перед умом Андрея открылись вдруг глаза Станислава. Он вспомнил, что, по рассказам матери, старый цыган, заглянув случайно в глаза трёхлетнего тогда Стасика, со вздохом сказал:
— Большой шалун будет парень.
И с уважением отошёл в сторону навсегда.
— Что буйствуете, товарищ? — раздался рядом голос милиционера, по старинке употребившего это старомодное слово «товарищ».
Андрей снизу невзрачно посмотрел на него.
— В чём буйство? — только и спросил.
— А я откуда знаю, — спокойно признался милиционер. — Что вы тут разговариваете, платите штраф, и всё тут.
Милиционер слегка пошатнулся.
— Так денег нет.
— Брось ты, сколько-нибудь да есть. Дело в дружбе, а не в деньгах... Короче, отстёгивай.
— Сто рублей только есть, — ответил немного приходящий в себя Андрей.
Подумал даже, что бить милиционера опасно, избиение при исполнении — дело серьёзное, могут найти, да и парня этого просто так не изобьёшь.
— Ну, ладно, сто рублей тоже деньги. Давай, не мешкай. Рот не разевай.
Милиционер помял бумажку в потной руке и добавил:
— А как же ты домой-то доедешь? Ишь, на ногах не стоишь, как и я. На тебе десять рублей сдачи и иди себе с Богом, — миролюбивое, даже отеческое, было заключение.
Андрей взял десятку и пошёл.
— Смотри, на меня не обижайся, — выпалил ему в дорогу милиционер. А потом, помолчав, добавил криком: «Будешь обижаться, арестую!»

Глава 5

Нил Палыч вошёл тихо, никого не трогая. Лена открыла ему, потому что он постучал по-своему: три стука, пауза и потом четвёртый. Да и вибрации были его, нажатие же на кнопку он отрицал. Лена была одна в квартире. Наступала ночь, потому и не спала.
Нил Палыч был в плаще, в очках, чуть сгорбленный. Но глаза смотрели настолько дико-всепроникающе, с голубым мраком, что Лена обрадовалась.
— Не спишь, Ленок? — строго спросил старик. — О чём думаешь-то?
— А о том думаю, Нил, — резко выпалила Лена, — что я по судьбе вселенных всех соскучилась. Все якобы хотят в небо, в небо, к Духу, к Первоисточнику. Правильно. Я там, кстати, была. Не так уж близко, но всё-таки. И вот что скажу: не только там, но и во Вселенной нашей, и на земле особая тайна должна быть. Своя, глубинная, непостижимая пока и отличающаяся в принципе от тайн Неба, может быть, скрытая для Него, для высших-то, что-то невероятное, так что особый орган познания надо иметь, чтобы войти в эту тайну. Я чувствую это интуитивно, а то всё дух и дух, но ведь помимо этого есть глубины бытия, относящиеся только к мирам, а не к духовному Небу. Я не говорю даже о Великой Матери, повелительнице миров и материи... Я и плоть стала любить свою! Что-то есть сокрытое, помимо Духа.
— Ну пошла, пошла, ты всё за своё, Ленок, — осклабился Нил Палыч. — Ты хоть меня чайком напои. Бедовая!
И он по-отечески хлопнул Леночку по заднему месту и велел идти.
— Пополнела ты, тридцать лет, а красотой сияешь лунной и юной, — прошамкал он.
Лена не обиделась, она знала причуды Нил Палыча и их неявную скромность.
Прошли в кухню, к уюту, к варенью.
За чаем Лена продолжала:
— Пусть миры будут сами по себе, а через нас Бог познаёт страдание и нечто глубинно-земное, чего нет в сияющем центре Духа, а только, так сказать, в подземельях Вселенной.
Нил Палыч вдруг строго посмотрел на неё.
— Ленок, хватит. Кому ты это говоришь? Старой потусторонней лисе Нилу? Приди в себя и не грезь. Пусть смерть твоя тебе не снится!
Ленок опустила взор.
— Не замахивайся слишком далеко, Лен. Смотри у меня. Я по делу пришёл.
— А что?
— Стася пропал.
И Нил Палыч быстренько за чаем и лепёшками рассказал Лене, что произошло.
— Ну и что? — расширила глаза Лена. — Что тут экстраординарного?
Нил Палыч закряхтел.
— А вот ты послушай старого лиса и практика...
— Вы один из... — холодно-ласково возразила Лена.
— Ты права... Всё было бы хорошо, — зашумел опять Нил Палыч, — если бы не одно обстоятельство. Невидимый мир пошатнулся, Лена.
— Как так? — Лена даже вздрогнула и уронила на пол лепёшку.
— В невидимом есть свои законы, Ленок. Хотя они гораздо более свободные, чем наши. Но они есть. И вот я по некоторым чертам исчезновения Стасика усёк, что в этих законах появились прорехи, что возникла сплошная патология в том невидимом мире, который окружает нас. Извращение на извращении, патология на патологии...
— Вот те на, — только пробормотала Лена.
— Мы и так, без этого, в этом миру, полусумасшедшие живём, — добродушно продолжал Нил Палыч, откушивая медовый пряник. Его лицо скрывалось за сладкой улыбкой. — А после такого сама знаешь, какие сдвиги могут у нас, здесь, произойти. Ведь оттуда всё идёт.
И Нил Палыч даже слегка подмигнул Лене. Наконец добавил:
— Я уже не говорю о спонтанности появления изображений в зеркале. Ведь так, ни с того ни с сего, без соответствующих приготовлений увидеть, к примеру, свою собственную тёмную сущность в зеркале, оборотную сторону... или ещё что — так просто это не бывает... Конечно, все знают, что зеркало связано с невидимым миром, но не так же грубо и прямо. В этих феноменах на квартире Аллы много патологии.
Лена вдруг стала совсем серьёзной и мрачновато поглядывала на Нил Палыча.
— Условия не соблюдены. Но главное произошло, когда я взглянул на себя.
Тут у Нил Палыча внезапно немного отвисла челюсть, и глаза растеклись страхом перед самим собой.
— Ты знаешь, — хлебнув из чашки чайку, продолжил он, — в какие только зеркала я ни всматривался. В себя, разумеется. И всегда появлялось то, что и должно было быть. Я своих монстров знаю, — хихикнул старичок. — И вот, представь себе, Ленок, — тут уж глаза Нил Палыча скрылись, как луна во время лунного затмения, — посмотревши в зеркало, там, у Аллы, я увидел такое, что и описать невозможно! И это был я, мой образ на звёздах и в будущем!
Лена впилась в него взглядом.
— Страшно, страшно, Ленок, встретить людям себя подлинного. Это тебе не чёрт глупый. С ума сойдёшь. Но я ведь, ты знаешь, всё это воспринимал спокойно: ну, монстры, ну, нижние воды, столица скверны, всё ведь это в нас, людях, есть.
— Но это может быть чудовищнее чудовищного! — вскричала Лена. — Ведь их приголубить надо, этих монстриков в нас, чтоб не бунтовали...
— Не в чудовищности дело, — один глаз Нил Палыча открылся, и в кухне повеяло голубым небом, — а в патологии. Это был я и не-я. Сдвиг. Весь кошмар заключался в том, что я увидел себя, превращённого в не-себя, в совершенно иное, бредовое существо, похожее скорее на поругание всего, что есть реальность.
Последнее особенно задело Лену:
— Ужас! — только и выдавила она.
— Правильно, дочка. Именно поругание реальности.
Другой глаз Нил Палыча тоже открылся, и комната, как почувствовала Лена, стала малиново-голубой.
— Давно пора её... — прошептала Лена.
— Не спеши, не спеши, дочка. Много вас, молодых, торопливцев. Если каждый спешить будет, особливо с реальностью...
— Молчу, молчу, — вздохнула Лена.
— То, что я увидел, не может быть. Обычно считается — зеркало говорит правду. Пусть внутреннюю, но правду. А здесь получилось страшное, непредсказуемое, патологическое, превращенье в грядущую правду. У молодёжи вашей — Аллы и Ксюши — сумбур. Не поняли, что произошло, но были близки к обмороку, нарцисски эдакие, только бы им на себя глядеть, вот глянули — теперь запомнят. Ксюша-то бедная даже в теле сразу как-то уменьшилась, по крайней мере духовно.
Лена нервозно закурила:
— И какой же вывод?
— И некоторые другие важные детали говорят о том же. Да, невидимый мир пошатнулся, в него вошло нечто иное, чего не было до сих пор.
— Как умирать-то тогда, как умирать?!! — вдруг выпалила Лена.
— Увидишь тогда неописуемое, — сухо ответил Нил Палыч.
— А я заметила, Нил, что и вправду последнее время взгляд покойников стал меняться. И глаза тоже.
Нил Палыч соскочил со стула.
— Я побегу! — вскрикнул, схватив что попало и бросив потом это на пол.
— Куда же вы теперь?
— К себе, к себе, Ленок, как и вы. К грядущим монстрам!
— Да ладно, успокойтесь. Не всё в людях такое, — спохватилась Ленок.
В дверях Нил обернулся и, блеснув малиново-чёрным взглядом, строго сказал:
— Завтра к тебе Алла с Ксюшей придут делиться. Я ещё с ними не говорил. Устал тут от вас. Ты им о том, что я тебе рассказал, — ни-ни. Я сам им всё подам, осторожно. Не пугай их.
— А Стася?! — выкрикнула Лена, когда Нил Палыч уже как-то бодренько спускался с лестницы: лифтов он опасался.
— Стасик, что ж! Попался, как курица в супок. Хотел нырнуть как лучше, а получилось как всегда. Ну, он не виноват.
И Нил Палыч громко бормотнул на прощание:
— Ты, Лена, особенно не грусти! Не то ещё будет!

Глава 6

Лена и не думала рассказывать кому-либо о том, что в невидимый мир вошло что-то грозное, во всяком случае иное.
«Хватит с нас этого мира, чтоб сойти с ума. Куда уж дальше, — подумала она. — И значит, всё-таки не в патологии или извращениях дело — это всего лишь деталь, мелкое следствие. Главное — в другом... Брр... Не хочу умирать».
Но с глазами мёртвых было, пожалуй, ещё сложнее. Ленуся сама видела необычайное. С некоторых пор всё в покойниках стало меняться, даже их вид, если вглядеться, конечно. А Леночка вглядывалась.
Она не так давно прочла у одной исключительной по силе русской писательницы такую строчку: «Лицо мёртвой стало до безумия спокойным».
«Как в точку смотрела. Поди, по моргам шлялась», — подумала Лена.
Именно это и поразило, когда она, ещё до чтения книг проницательной писательницы, увидела лицо покойного адвоката.
Спокойствие в нём было именно безумным. «Такое спокойствие может быть только, когда тебя приговаривают к вечному отторжению и ты ничего уже сделать не можешь, — думала она. — А может, я вру, на самом деле это спокойствие безумия необъяснимо. Не сможет понять его и сам мертвец, пусть и в своём собственном сумасшествии».
Леночка тогда поёжилась и даже вздрогнула. И на следующий день пошла проверять: так ли это у других покойников.
Долго проверяла — месяц, другой. По возможности, конечно, по собственной метафизической прыткости. А в этом ей было не отказать. Всё искала и искала. И натыкалась на одно и то же: ледяное окоченение безумия, высшая отрешенность, ведущая в никуда.
«А как же связь с предками, — мелькнуло в её уме, — что они теперь нам скажут?»

Стою как дурак на дороге,
Впервые страшусь умереть.
Умру — и забросят боги
В его ледяную твердь, —

вспомнила она стихи знакомого поэта о камне. Ленуся была пронзительна на чтение мыслей мертвецов, не то что другие, и потому видела многое, включая взгляд закрытых глаз.
Но теперь от этих глаз шёл бесконечный холод, исходящий из глубины отдалённого бытия.
Однако ей попадались — взгляд, взгляд вовнутрь у неё был! — и другие мёртвые, совсем другие: иные были весёлые, другие действительно небожители, просветлённые, и даже совсем необычайные. Это облегчало душу.
«Не всё потеряно, — истерически думала она, — не всё».
Но прорыв этого безумного спокойствия всё же совершился. И от этого скребло на душе. Вдобавок жалко было своих.
К тому же Лена чувствовала, что дело тут и не в них, а в чём-то до боли серьёзном, огромном, страшном, исподволь вошедшим в невидимый мир.
И мелкая дрожь проходила по телу, но в сердце было жутко и каменно. Потом исчезало.
Вскоре один случай чуть не добил её, но в возвышенном смысле, конечно.
На этот раз не надо было шляться по кладбищам, а просто умерла бабка у подруги со школьных лет. Ну, умерла так умерла.
Гроб с покойной поставили на день в одной из комнат квартиры, где и жила эта подруга, Ася. Чтоб можно было прощаться с телом, кто хочет. Двери были для всех открыты. И Лена пришла — из дружбы к Асе, хотя бабку и не знала. Пришла, посмотрела, поцеловала и ушла. Цветики оставила на гробе.
На следующее утро Ася звонит вся в слезах: гроб с бабулей исчез. Нету его, и всё. И бабули нет!! «Мы туда-сюда, — плакалась Ася по телефону, — нигде их нет. К соседям заходили. Те ругаются, ничего не знают...»
Ленуся была крайне удивлена происшедшим:
— Что за чертовщина, — пробормотала она.
— Ты всё за своё, — обиделась Ася. — Никакая не чертовщина, а просто спёрли, сволочи...
И бросила трубку.
Дня через три Лена перезвонила и спросила:
— Ну как?
Сам весёлый голос Аси говорил о том, что всё в порядке.
— Нашли, — радостно объявила она. — На даче.
— Но почему и кто увёз?
— Неизвестно. Да мы и не допытывались. Не нам знать, кто и для чего. Нашли, и слава Богу. Уже похоронили. Как гора с плеч. А то совсем дико бы получилось. Милиция уже стала вмешиваться. Орать. Целую.
— Подожди. А старушку-то хоть поцеловали? — слабым голосом произнесла Лена.
— А как же! Вообще расцеловали. Вся в цветах ушла под землю.
И Ася повесила трубку.
Но странность перемещения гроба и внешняя ненужность этого события навеяли на Лену самые противоречивые мысли. Глубоко она задумалась, одним словом.
Однако жить всё равно надо было. Больше всего её парализовывал и поражал какой-то нездешний и в то же время безумный покой на лицах мертвецов. Этот покой внутренне походил на сумасшествие. Она чувствовала, что созерцаемый мертвец вот-вот проснётся и дико закричит. Во всяком случае, покойники казались ей на грани крика, даже визга, но никто не переходил эту грань.
И она стала избегать мёртвых. Только однажды попала на похороны старичка. Но тут произошёл конфуз: ей показалось, что старичок подмигнул ей, весьма лихо и непонятно. «Невидимый мир ошалел», — подумала она тогда.
Здесь как раз Нил Палыч и подвернулся.

Глава 7

Вот и дверь, ведущая в квартиру Лены Дементьевой. Алла подошла к ней, забыв о своём существовании. Но Ксюша всё помнила. И она была рядом.
Алла чуть-чуть не ущипнула Ксюшу.
— Помни, Ксю, что Нил не хочет, чтоб мы исследовали... и искали. Но не мы будем искать, а попросим Лену или кого-нибудь из её окружения. С нас и спроса по большому счёту не будет — нас как бы и нет.
Ксюша сморщилась.
— Это их нету, а мы есть.
Алла нажала на звонок, словно это был мозг мёртвого Станислава. Леночка открыла.
— А, это вы... Входите, родные. Но у меня кавардак.
— А что?
— Увидите.
В передней этой огромной квартиры послышалось шуршанье. Откуда-то высунулось существо, похожее на девочку лет тринадцати-четырнадцати.
Тут же хлопнула другая дверь и вызвалась из тьмы старушка в халате.
— Не твори, Дашка, не твори, — зашипела она, довольно громко. — Зачем ты предсказала, что дядя Валя проведёт ночь в канаве? Но ведь так и случилось! Всё, что ты ни болтаешь, сбывается, дрянь ты этакая.
— Она не дрянь, а вещунья, бабушка, — сухо вмешалась Лена и обратилась к сёстрам:
— Даша племянница моя. Ясновидящая. Но ясно видит только быт. Остальное — пока не дано.
Бабуля чихнула:
— Только быт! А то, что кошка моя во сне меня укусила — это она накаркала! При чём же здесь быт.
— Я не каркаю, баб, а говорю правду, ту, что будет, — закричала Даша. — Помолчали бы! А то ещё такое предскажу! Все будущие дни у меня на ладони. И про училку всё знаю. Она мочится в постель по ночам! Хи-хи-хи!
И девчонка скрылась за дверью.
Леночка улыбалась.
— И вот уже шестая неделя, как у нас так. С тех пор как Даша здесь отдыхает.
Ошалев, но не очень, сёстры прошли в столовую. Ленуся предложила выпить.
Алла мрачно согласилась:
— Самое время.
— Забавно, не правда ли, — сказала Лена после первой рюмки коньячка. — Мамаша её, Ухова Антонина Семёновна, считает, что из девчонки вырастет пророчица. И на деньги надеется... Нелепо и смешно, Даша каждый завтрашний день по полочкам раскладывает с вечера: кто там будет чихать, болеть, кто запьёт, кто на работе поскандалит, где кошка напроказит, молочко прольёт... Никогда не ошибается. Кассандра эдакая на всякую чушь. Но жизнь Уховых, родителей и родственников, превратила всё-таки в сумасшедший дом. Чуть не до драки, до мордобоя доходит. Главное, что каждый день всё сбывается... Изнемогли они и сейчас отдыхают, а Дашку — нам сунули. Я сказала Сергею — пусть, невидимый мир тоже смешон. Посмеёмся... И даже великие пророчества — всего лишь сон...
Ксюша вздохнула в ответ.
Алла вступилась, однако:
— Чушь-то чушью, но суть-то в этих способностях — считывать будущее... Сейчас на Руси, говорят, детки пошли такие, чуть не с младенчества знают, что у ихних мамаш на уме. Так ведь действительно всё перевернётся.
Ксюша махнула рукой:
— Плюнь, Алка... И так уже всё давно перевернулось. Перевернётся ещё раз, ну и что?
Лена засмеялась:
— Это по-нашему.
Но тут дверь отворилась, и ввалился дядя Валя — отменный человек лет около сорока.
— Дашку только не пускайте, а то ещё предскажет чего-нибудь при всех...
— Знаю, знаю, — дядя Валя (брат матери Лены) расселся на диване. — А где Юрка, кстати? Я его сегодня не видел, хотя всю квартиру обыскал.
Юрка был сынок Лены, пятилетка ещё.
— К деду отправили, — прозвучал тихий ответ.
И все вдруг замолчали.
Дядя Валя, отведав порцию коньячка, рассердился.
— Лена, Дашку надо в тюрьму, там её место. Я отроду в канаве не спал, а она накаркала, пригвоздила событие. Я человек хотя и занятный, но в запое всегда серьёзный, без дураков. Мы с Андреем, который Стасика брат...
Дядя Валя вдруг остановился:
— Мне в канаве сны снились. Будто Дашка старухой стала и пророчицей насчёт душ в аду. И ещё её обвинили в манихействе и сожгли. И дымок, дымок такой шёл, ух, я даже проснулся.
— Дядя Валечка, до чего ж ты милый, — ласково проговорила Ленуся.
За лаской и простотой прошло ещё несколько минут. Потом в коридоре раздался полукошачий визг, и в столовую выскочила бабуля — Анна Ивановна.
— Ох, изведёт Дашка нас, изведёт, — заохала Анна Ивановна. — Поверишь, Лена, подходит она ко мне, показывает язык и брякает: «А теперь я знаю, когда ты умрёшь».
— Ого, это уже серьёзно, — ответила Лена.
— За такое бить надо, — вставил дядя Валя.
— Я её и двинула малость тряпкой по харе, по пророческой... Ты извини, Лена, но сколько же можно терпеть?!
— Она ведь и правда знает... — мрачно произнёс дядя Валя.
— От правды-то и весь мрак пошёл, — уверенно вставила Ксюша.
Лена встала и вышла. Когда вернулась, все разом:
— Ну что?
— Я ей сказала, что, если о смерти кого-либо слово молвишь, маме скажу. А она это очень не любит и здорово выпорет тебя. И что же? Дашка в ответ завизжала: «Буду, буду, всё узнаю и всем, особо когда близко, в глаза буду говорить, когда и как помрёшь. Что, мне уже гадости нельзя делать?!» Вот такая наша Даша, — закончила Лена.
— А ещё ребёнок, отправить её обратно, — прямо-таки заскулил дядя Валя. — Хватит с меня канавы.
— Да чёрт в неё вселился, и всё, — сказала Анна Ивановна.
— Не всегда талант чёртом объясним, — возразила Лена. — Бабуленька, ты лучше подремли здесь после напряга, а я уж с ней разберусь.
Бабуленька согласилась. Дядя Валя сказал, что уйдёт в запой. Алла наконец встрепенулась:
— Леночка, а представь, что много таких будет, уже по большому счёту. Будут заранее знать и про смерть свою родную, и когда бомбёжка будет, и когда власть сменится, и про тайные действия, конечно. Вот жизнь будет. То-то сумасшедший дом! А обычные люди в дураках будут сидеть.
— Если масштаб будет такой, то государство под контроль таких типов возьмёт, — ответил дядя Валя.
— Государство само-то с придурью, — вставила Ксюша. — Государство-то из людей состоит.
— Ну, я пошёл, — заключил дядя Валя.
И сёстры остались одни наедине с Леной.
— Ну, а теперь о чём-нибудь великом надо поговорить, — усмехнулась Лена.
— Не до величия сейчас, Ленусь, — вздохнула Алла. — Мы к тебе как к старшей и мудрой эзотерической сестре пришли. Муж мой исчез, совсем пропал. Помоги.
Лена помрачнела.
— Слышала об этом. Расскажите подробней.
И Алла рассказала — не так уже надрывно, как раньше, но не без тоски.
— Нил Палыч не хочет, чтоб мы влезали в эту историю, но тебе он перечить не будет, — заключила Ксюша. — Никто ничего не знает. И Нил Палыч в том числе. Пуглив стал. Хотел нам что-то важное ещё сказать, но и сам куда-то пропал. Одни пропажи кругом. Я сама боюсь провалиться...
— Нежная ты слишком, Сюнька, вот и боишься, — прервала её Алла.
— Аллочка, ты просто для облегчения души ко мне обращаешься, что ли? — спросила, помолчав, Лена. — Ты же знаешь, что я в таких делах не мастерица. Другие у меня наставники были, и не этому я училась. А теперь уж сама по себе вроде иду... Могу только посоветовать.
— Про что? — спросила Алла.
— Раз Нил Палыч скис, то кто же? — задумалась Лена. — Это ведь глобальное исчезновение, Алла. Ничего не поделаешь. Фундаментально Стасик исчез, а если вернётся, то будет ли это Стасик?.. Единственное могу сказать, дамочка тут одна есть, ох потайная, ох потайная... От всей Вселенной может скрыться, не то что от милиции... Но доступ к ней у меня есть, в моих беленьких, нежных ручках...
— Они у тебя, Лен, на мои похожие, — с удовольствием вставила Ксюша. — Только у меня попухлее.
— Чайку, что ли, выпить теперь, — вздохнула Лена. — Дядя Валя ведь заварил — от запоя им спасается в будущем.
— Хороший чай, лучше водки, — заметила Ксюша. — Потихонечку только. И что же?
Разлили чай. Печенье отсутствовало.
— Я всё возьму на себя, — начала Лена. — Как и что — не спрашивайте. К Самой зайти нельзя. Но я дам телефончик и адресок, посидите там, поговорите келейно, по-семейному с ними, а потом и Сама возникнет. Незаметно так.
— Не опасно? — тревожно спросила Ксюша.
— Обижаешь. Что ж, я своих к опасности подведу?
— Опасность, она сама по себе, а друзья и родные — они тоже сами по себе, — вздохнула Ксюшенька. — Опасность, она помимо нас идёт.
— Ладно, Ксюш. Я Стасика теперь не то что люблю, но не брошу, — заметила Алла, допивая чай.
— Правда, один сучок в глазах есть, — продолжала Ленуся. — Парень один там есть. В сущности, мальчик лет шестнадцати, но тёртый калач. Я попрошу — его приберут к вашему посещению. С ним встречаться нельзя. Пусть себе в другом месте будет.
— Что ж это за тип такой? — спохватилась Алла. — Его, выходит, и видеть нельзя!
— Ни в коем случае. Ещё хуже, если он вас увидит.
— Ну и ну. Наверно, хорош.
— Аллочка и Ксюшенька, родные мои, только не беспокойтесь, я вас в обиду не дам, — улыбнулась Лена. — Когда ещё я своих подводила? Никогда. Всё будет тихонечко. Что за парнишка и в чём его беда, они сами вам скажут. Но его не будет.
— Ну, если его не будет, то хорошо. Главное, что мы будем, — ласково пропела Ксюша.
— Будем, будем!
Ксюша и Алла повеселели. Леночка просветлела, глядя на них.
— Ещё скажу, — добавила она. — Если Сама не найдёт, то и искать нечего. Тогда только на высшую волю положиться — и присмиреть...
Разговор об этом закончился. Но посидели ещё с часок, попивая чаёк и размышляя вслух о бессмертии.
— Моя кошка прямо стонет, когда я ей на ушко о смерти говорю, — заключила Ксюша. — Кошечка, а ведь тоже страдает от своей смертности.
— Мнимой, естественно, — заметила Лена.
— Однако для неё, может быть, полумнимой всё-таки, — вставила Алла.
— Сергей скоро придёт. С новостями, — объявила Лена.
— Но не о бессмертии же, — вздохнула Ксюша. — Нам всё-таки идти пора. Ишь, как время-то пролетело за разговором о вечности. Так не заметишь, как и смерть придёт.
— Бог с ней, со смертью. Не наше это дело как будто. Надо идти — идите. — Леночка встала. — Попрощаемся чуть-чуть, родненькие, и пусть будет всё по-нашему.

Глава 8

Мутный ужас овладел вдруг Ксюшей, когда она подходила к дому, указанному Леной. Содрогалась почти. Из головы не выходил парень, которого нельзя видеть. Но Алла была спокойной. Да и голоса хозяев, к кому они шли, предварительно согласовав с ними по телефону, были на редкость мирные, даже до ненормальности мирные и обычные. Алла, увидев, как волнуется Ксюшка, стала успокаивать её:
— Стыдись, ты что же, в Лену не веришь?
— В Лену-то я верю, сомнений у меня на её счёт нет, — бормотала Ксюша, — но вот как бы Господин Случай не подвёл. Шкуронькой своей я не люблю случайностей, сестрёнка. Жизнь-то одна, а случаев много.
— Ты же не знаешь, что такое случай, по высшему счёту говоря, — резонно ответила Алла. — А всё равно боишься. Потому что твой разум не может совсем совладать с твоими нервами и нежностью к себе. Возьми себя в руки, Ксения, метафизика должна проникнуть не только в твой разум, но и в кровь. Так говорит Лена, и она права.
— Разум уходит из мира, Аллочка. Даже высший. На время, конечно. Надеюсь, — пробормотала Ксюша. — Но я возьму себя за нервы, не думай...
...И наконец они постучали в дверь. Почему именно постучали, а не позвонили — неизвестно, скорее всего, они просто позабыли о звонке.
Открыло им дверь семейство Потаповых: хозяйка, Евдокия Васильевна, её муж Пётр Петрович (были они уже в более чем средних летах) и бабушка Любовь Матвеевна, ещё постарше их. Где-то прятался дед Игорь, точнее, Игорь Михеич.
Семейство улыбалось.
— Мы вас ждём, хорошие наши, — прошамкала Любовь Матвеевна, — квартира большая, все разместимся по-доброму.
— Леночка нам всё объяснила, идите туда тихонечко себе, — молвила Евдокия Васильевна, указывая в некое пространство.
Прошли.
В стороне мелькнула тень деда Игоря.
Расселись на креслах и диванах — но за столом.
— Мы вас угощать не будем. Сама не велела, — уютно и с искренностью произнёс Пётр Петрович.
— А она где? — быстро спросила Алла.
— Она будет, — ответили ей.
— Да мы кушать и не собирались вовсе. Не до того, — вставила Ксюша. — Другой раз побалуемся.
Затихли.
И вдруг тонкий слух Аллы уловил далёкий вой.
— А это кто? — нервно спросила она.
— Это тот, с кем вам встречаться не велено, — строго заметила бабушка Любовь Матвеевна.
Сёстрам становилось понятней, но холодок прошёлся по спинкам.
— Кто он? — выдавила Алла.
— Раз вы от Лены, мы всё скажем, — проговорил Пётр Петрович. — Это сын наш.
— Сын?! И что?
— Говори, говори, Пётр! — взвизгнула Евдокия Васильевна. — Раз от Лены, может быть, и помогут чем-то!
— Миша, сынок наш, — со слезами в голосе проговорил Пётр Петрович, — убийца наш, вот кто он...
— Говорите яснее всё-таки, — раздражённо и чуть истерично прервала его речь Ксюша.
Евдокия Васильевна тоже вспыхнула:
— Пророк он у нас, вот в чём дело... Тьфу ты... Не пророк, а хуже... Года три назад, сейчас ему шестнадцать, мы все поняли, что про кого он плохо подумает, с тем обязательно несчастье произойдёт. Даже невольно, со зла какого-нибудь, подумает, а то не дай Бог скажет, так у того всё может быть, и на следующий день причём, на худой конец дня через два-три. То руку сломает, то упадёт, то побьют его, то болесть. Больше всего нам, домашним его, доставалось. Посмотрите на мои ручки, на ноги! — мамаша перешла на крик и обнажила даже ногу перед гостями.
Всё было в синяках, в кровоподтёках.
— А муж мой, Пётр Петрович, видеть из-за него плохо стал! — вскричала Евдокия, указывая на супруга.
— Что-то я не так сделал недавно, — вставил Пётр Петрович. — Не понравилось ему. Ругнулся с досады. И уже к вечеру у меня глаз — не глаз, а чёрт-те что!
Только сейчас ошалевшие Алла и Ксюша обратили внимание, что Потаповы действительно, хоть и приоделись, но физически потрёпаны, как-то пришиблены, смотрятся побитыми и смирными, даже во время крика.
— Неужели так уж установили причинную связь? — спросила Алла, приходя в себя.
— Да что мы, сумасшедшие, — внятно прошептала бабушка, — уж сколько лет тянется. Проверяли. Приходили сюда, эксперименты ставили, Лена знает кто. Да он сам знает. Последнее время переживает очень, плачет, как птичка, — умилилась старушка.
— А злую мысль остановить не может, пыхтит, возится, но редко получается, — развёл руками Пётр Петрович. — Мы уж и туда и сюда. Врачи от нас бегом тикают. Знатоки, экстрасенсы всякие хотят помочь, но в пустоту. Говорят, мы в нём не вольны. Если б не Сама, то Мишка давно б с ума сошёл. От совести...
Ксюша, погладив себя по коленке и мысленно выпив полстаканчика смородинной наливки (на столе ничего не было), спросила:
— А запирать его вы давно стали?
— От гостей вообще мы его, почитай, с годок прячем. После случая с Витей, — объявила Любовь Матвеевна полуневнятно, но до всех дошло.
И тут супруги неожиданно завелись. И стали вдруг странно похожи друг на друга и почти кричали, как из одного гнезда, одинаково и истерически.
— Невозможно это было перенесть! — кричала Евдокия Васильевна.
— В суд на нас хотели подать! — в ту же секунду выкрикнул Пётр Петрович.
— Как сейчас помню, Витя вот тут сидел, рослый и сильный, лет семнадцать ему, где вот вы сидите, Ксения.
— И чёрт его дёрнул Мишу обидеть. И сказал-то так резко — из таких, как ты, как Мишка, значит, ничего не выйдет. Ты, говорит, был ноль, сейчас ноль и таким и останешься!
— Может, он видел: Миша тихий, застенчивый и какой-то однообразный долгое время был, — вставила между криков старушка.
— А сын-то покраснел весь, руки дрожат, и говорит ему, Вите: а ты завтра вечером подохнуть захочешь, да не сможешь. Вскочил и убежал. А Витя нам: да он у вас ненормальный. Мы и Витю этого выгнали за ненормальность эту...
— А назавтра к вечеру пошло, — совсем уже взвизгивая и почему-то потея, начала Евдокия Васильевна. — Витёк этот, нормальный, пухнуть стал головой и вообще. За ночь разуродился так, что не узнать.
— Весь красный стал, глаза бегают, и слова птичьи, нелепые произносить стал, а русские слова забыл почти. Но родителям успел рассказать о случае...
Пётр Петрович остановился, вздохнул и попросил жену не перебивать дальше. Та сникла.
— Отец не поверил, а матушка сначала с ним, с небожителем таким, к нам заявилась: вот мол, что вы наделали. А потом, говорят, в милицию побежала, так, мол, и так, сына замуровали в ходячий труп и заколдовали. Сделал это Миша, пятнадцати лет отроду, ученик средней школы. А начальник-то и так от естественных дел зол был, а на это так рассвирепел, что схватил матушку Витьки за шиворот и сам выставил её на улицу, в дождь...
Ксюша охнула.
— И много было у Миши таких случаев?
— Такой один, кажется. А там кто его знает, — включилась старушка. — Через месяцок-другой Витёк поправился. Сошло с него. Но уважительный такой стал, особенно по отношению к младшим — Мишук же младше его был. Даже, говорят, иной раз какого-нибудь пацана в садике увидит, так в ноги ему бросается, а уж кланяется, бают, всегда. Но учиться хорошо стал, на космос стало тянуть после такого случая.
Ксюша с трудом сдерживала эдакое утробное хихиканье внутри себя.
— В школе его уже начинают бояться, особенно учителя, — мрачно добавил Пётр Петрович. — Одна говорит мне: «Как ваш-то нахмурится на меня, у меня и дочка, и кот заболевают. Но разбираться с Мишей не буду — как бы на том свете мне хуже не было. Неизвестно ведь, кто он, ваш сын». А он-то, Миша, плачет, сам не свой.
И опять донесся приглушённый, не похожий ни на что вой.
— Ничего страшного, — махнул рукой Пётр Петрович. — Он сам просится в чулан. Это у нас маленькая комнатушка без окон. Там он и сидит. Почему-то любит, чтоб его там закрывали. Но сейчас он чем-то обеспокоен...
— Вы не бойтесь, — вставила бабуся. — Ему надо видеть и озлиться на человека, чтоб на того нашло. Тех, которых он не видит, — тем ничего. На дочку ту перешло, так это ж он мать фактически обогрел. Странный он, хоть и внучок мне. Мы его жалеем, но боимся. Да он и сам себя боится, правда, Петя?
И старушка обернулась к сыну.
Петя угрюмо молчал. Но зато из-за какой-то занавески выскочил вдруг дед Игорь и мимоходом крикнул:
— Мишук-то хочет наружу. Гости ему понравились!
Все переглянулись. Повеяло холодом. Но Алла знала — ничего не случится. Ксюша испугалась, вздрогнула спинка, но только потому, что всегда внутренне наслаждалась своим страхом. И ещё больше нежнела к себе, да и к другим, близким... «Где сейчас Стасик? — тоскливо подумала Аллочка. — И всё-таки не мог меня по-хорошему разлюбить, всё со скандалом надо, да ещё метафизическим. Впрочем, умом ничего не понять. А здесь выпить-то и то не дадут...»
— Игорь Михеич, не шали! — строго оборвал ситуацию Пётр Петрович.
Ксюша вдруг рассердилась:
— Хаоса у вас мало! И смерть свою вы не любите!
Потаповы обомлели, как будто даже ростом стали помельче. А дед Игорь убёг.
— Если бы вы не были от Лены, мы бы вас выставили за такие обидные слова, — произнёс Пётр Петрович, и губы его скуксились.
— Они, наверное, намекают, что Миша-де может смерть наслать, если он людей уродами от своей мысли делает, пущай и на время, — разволновалась бабуся Любовь Матвеевна. — Стыдно вам, в смерти Миша наш не волен, смерть, она от Бога, а не от Миши. Мишуня только на жисть влияет, а не на иное. Образованные, а таких вещей не понимаете...
Алла расхохоталась, почти не надрывно.
— Да всё мы понимаем... Сестричка моя имела в виду, что нет в вас сексуального влечения к смерти. Оттого вы и ординарные, несмотря на вашего Мишуню.
Петр Петрович даже привстал. Побледнел так и опять произнёс:
— Если бы вы не от Лены, то попросил бы вас уйти из нашего дома.
Остальные Потаповы не привстали, а как-то опустились вниз. Но Алла успела шепнуть Ксюше: «Я одурела от этого Мишуни, я больше не могу, к тому же он подвывает взаперти, мы же не за этим воем пришли, Ксю».
Алла знала, что может здесь многое себе позволить, ибо у Потаповых они защищены именем Лены Дементьевой. А почему так — это, в конце концов, не важно.
Старушка, впрочем, при словах «сексуальное влечение к смерти» поджала губки и покраснела, как девушка. А вслух прошептала: «Ну и сестрички».
Алла встала и, посмотрев на несчастную и ставшую как бы меньше ростом Евдокию Васильевну, сказала:
— Ну извините вы нас, если что не так. Мы к вам с добром пришли.
Ксюша вступилась за сестру:
— Конечно. Мы только добра и ждём. Зачем нам зло?
Постепенно всё как-то улеглось. Евдокия хотела предложить даже чаю, но вспомнила, что Сама не велела.
Старушка невзначай и буркнула:
— Сколько раз Леночка предлагала Мишуню к батюшке одному, в церковь сводить, но родители, — и старушка взглянула на Петра Петровича, — не хотят, говорят, всё равно не поможет, мол, дело Мишуни особенное. Но Леночка говорила им, почему же не попробовать...
Алла заметила:
— Конечно, Лена права, попытка не пытка, в Средние века, когда вера в людях была на уровне, Мишу, может быть, и спасли бы. Хотя, конечно, прорывы его, думаю, не от дьявола, дело ещё мудрёней и сугубо личное, но помочь до какой-то степени всё равно бы смогли.
Ксюша не удержалась:
— Оно-то конечно, но если только не попался бы в объятия какому-нибудь чересчур любвеобильному инквизитору, из Испании к примеру... Костёр из плохих мыслей пылал бы тогда.
Алла сделала Ксюшеньке знак: помолчи, в конце концов.

Глава 9

Сама вошла незаметно, тихой сапой. Просто возникла за столом, где сидели Потаповы и родные сёстры.
Потаповых тут же как бензином смыло. Гуськом, гуськом, друг за другом, они исчезли словно в тумане.
Сама между тем впечатляла. Чуть-чуть низенькая, сухонькая, возраста от сорока до семидесяти, на чей вкус, лицо потаённо-живое, но в морщинах, глазки твёрдые, волевые, но вместе с тем бегающие. Недоступность, но обычная, в ней тоже, конечно, была, однако где-то внутри.
Пронзённо взглянув на сестёр, она вдруг тихонько спросила их о здоровье. Те удивились и помолчали. Почему-то оказалось, что трудно было начать конкретный разговор — о Стасике. Говорили, что Сама была мастерица на исчезнувших. Некоторые даже возвращались.
— Мы о вас столько наслышаны от Лены, — вздохнула Ксюша. — А почему вы нам покушать-то не разрешаете?
Сама, оскалив молодые зубы, дружелюбно рассмеялась.
— Всего лишь для дисциплины, всего лишь. Хватит вам нежиться в пуху, — она бросила взгляд на Ксюшу.
— Нам Стасика, мужа моего, жалко до ужаса, — внезапно перешла к делу Алла.
— Я осведомлена о вашем Стасике.
«Через Лену, наверное», — подумала Ксюша.
— Мы искали, искали, звонили, — еле сдерживаясь, начала Алла. — И милиция, и косвенно, в основном через третьи руки, к тому же всякие экстрасенсы...
Сама пренебрежительно махнула рукой.
— Надо было бы на особых контактёров выйти, — произнесла Алла.
У Самой поползли вверх брови.
— Не по делу, — сказала она. — Настоящие, высшие контактёры, милая моя, имеют дело с силами и существами, о которых наше убогое человечество не имеет никакого представления. Зачем этим силам Стасик?
Легло молчание.
— Кроме того, — Сама даже сверкнула просветлённым взглядом, — многие контактёры сходят с ума. Это банально, но это факт. Они просто не выдерживают даже отдалённого присутствия тех существ, которых они пытаются хотя бы чуть-чуть понять. Они раздавлены, их человеческая гордость попрана более могущественными существами, их ум превращается в круговорот безумия. Немногие выдерживают...
Алла и Ксеня не знали даже, как зовут Саму (если её вообще как-то звали), но Алла обошлась с ней без имени-отчества.
— Вы знаете, мы обо всём этом прекрасно осведомлены. Мы же из круга Лены.
— А вы знаете, кто стоит за ней? Метафизически?
— Придёт время, узнаем.
— Ого!
— И мы знаем, каким образом могут быть полезны контактёры, если говорить о Станиславе.
— Будя, — ответила Сама. — Приступим к делу. Вы руку Стасика принесли?
— Конечно. Мы предупреждены. Отличные изображения линий на всех двух ладонях.
— А изображение личика, о чём тоже говорилось, есть?
— И это есть.
Сама разложила три листа (две ладони и лицо) перед собой, и сосредоточилась, и оцепенела вдруг, неподвижно рассматривая эти изображения.
Замогильная, но наполненная энергией тишина овладела комнатой. Замерли даже мыши.
«Решается судьба Стасика», — подумала Ксения.
И внезапно Сама завизжала ни на что не похожим голосом. Тишина разорвалась.
Сама посмотрела полубезумным по силе взглядом на сестёр.
— Вы что, с ума сошли! — каким-то лаем выкрикнула она.
Алла и Ксения онемели.
— Кто вы?!! — голос женщины срывался, а взгляд метался из стороны в сторону, как пойманный демон. — Да вы что?.. Да ведь это... Кто?!!.. Что?!!
Потом взгляд её потерял всякую связь с речью, и она опять завизжала. Из маленького рта выступила пена, она вскочила и разорвала в клочья листы.
«Она нас убьёт», — мелькнуло в уме Ксюши, и сердце её превратилось в живой комочек сладкой любви к жизни.
Но блуждающий взгляд Самой твердил о другом, о том, что она просто вне своего ума.
Внезапно Сама зашипела и с этим звуком выбежала в коридор.
— Чтобы всё провалилось, наконец... Ха... ха-ха! — взвыла она непонятно, подняв голову к потолку, точно увидела там свой предел и страх. И с этим завыванием выскочила из квартиры.
— Надо бежать отсюдова! — воскликнула Ксюша.
Но в комнату всунулась голова деда Игоря:
— Не убежите так просто... Не убежите!
Сёстры рванулись в коридор. Но там у двери на выходе стояли Потаповы, похожие на разбушевавшихся гномов.
— Это вам так не пройдёт, — сказал Пётр Петрович, пошатываясь.
— Да мы на вас Мишу сейчас выпустим! — закричала его супруга.
Из чулана донёсся хохот.
— Только через мой труп! — с криком возразила бабуся.
— Да что вы сделали с Самой, что произошло, где ваш Стасик, кого он довёл?! — Пётр Петрович затопал ногами.
— Да они на Саму посягнули, — прошамкала Любовь Матвеевна. — Теперь нам не жить.
Из чулана донёсся оглушающий стук: это Миша ломился в дверь. Алла, схватив за руку Ксюшу, юрко проскользнула между хозяином и бабусей и выскочила с сестрой за дверь.
— Уши бы у вас отвалились! — услышали они на прощанье.

Алла и Ксюшенька еле отдышались на улице.
— Могли умереть, — сказала Ксюша.
— Надо срочно позвонить Лене, а потом выпить, — решила Алла.
...Голос Лены был спокоен как никогда.
— Встретимся через час в нашей стекляшке у метро «Парк культуры», — предложила она.
«Стекляшкой» оказалось кафе у радиальной линии «Парка культуры».
Взяли гору пирожков, кофе и по рюмочке каждой.
— Я вот что хочу сказать, сестрички, — начала Лена, лихо опрокинув в себя рюмашечку. — Всё прошло как по маслу. Теперь надо сделать выводы.
— Какие там выводы?! Миша мог ворваться, и что тогда?! — слегка нервно воскликнула Ксения.
Лена укоризненно на неё посмотрела.
— Во-первых, я была на сто процентов уверена, что его не выпустят. Во-вторых, ничего бы вам Миша не смог причинить, если бы даже проклял вас со всей лошадиной силой... Вы защищены, — резко заключила она. — Иначе я бы не рекомендовала вам этот эксперимент. Такие типы, как он, ничего не могут причинить тем, кто из нашего окружения, например...
— Естественно, Леночка, — зря мы, что ли, погружались в метафизику, но нежное женское «эго»... всё-таки встало на дыбы, — закончила Алла. — А Сама — мощный и дикий фрукт, ничего не скажешь.
— Отчего она словно в ад полезла? — рассуждала Ксюша, откусывая пирожок. — Надо же, чтоб данные Стасика так довели эту жуткую бабу с глазами пугливого льва.
— То-то и оно, девочки, — ответила Лена, выдохнув. — Но сеанс окончен. Цель достигнута. Если Сама пришла в дикообразный ужас, прикоснувшись к ситуации со Стасиком, то вам, Алла, лучше туда не соваться, и поставьте точку на этой истории. Саму просто так не выведешь из себя...
— Значит, Нил Палыч прав, — задушевно и задумчиво прервала её Ксюша.
— На то он и Нил Палыч, чтобы часто быть правым, — заметила Лена.
Чашки с кофе уже опустели, но подошла официантка: «Вам ещё?» — «Ещё», — был ответ.
— Аллочка, я вам советую: главное, выбросите Стасика из головы. То, во что он влип, доконало даже Саму. Если он и вернётся, он будет не похож ни на кого и ни на что.
— Конечно, Аллочка, — всхлипнула Ксюша. — На тонком уровне он столько чудовищ на своей спине принесёт, если придёт... Какой он муж будет?.. Зачем тебе такой супруг?
— Не мучь, Ксюша.
— Брось. В тебя столько влюблены, — парировала Ксюша. — Влюблены, ладно. А вот Саша Смирнов тебя любит. Из нашего круга. И глаза у него не как у людей. А то куда ни глянь, одни люди и люди. Когда ж боги-то к нам опять нагрянут, как во времена Трои?
— Вся эта история со Стасиком не хуже вторжения богов, — усмехнулась Алла.
— Ты лапочка. Ура! — воскликнула Ксюша. — Поставим точку!
— Только Андрей точку не поставит. Но это его дело, — тихо произнесла Алла.
И все они опять выпили за непостижимое.
«А я к Стасику хочу», — тайно подумала Ксюня и оборвала себя.
На Москву лёг туман.

Глава 10

К Степану стала подбираться тоска, и тоску он нередко любил, блаженно-недосягаемой любовью.
Начиналось у него обычно с любимой в этом случае песни:

Шла машина грузовая,
Раздавила Николая,
И на Колю свысока
Смотрит жёлтая луна.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Молвил Фёдору Максим:
Ну-ка сбегай в магазин.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Шла машина грузовая,
Раздавила Николая,
Над его башкой несчастной
Тихо светит месяц ясный.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хорошо Максим играет,
Даже крыша разъезжает,
Фёдор громко так поёт,
Спать соседям не даёт.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Шла машина грузовая,
Раздавила Николая.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Степан видел в этой песне свой собственный перевёрнутый смысл. И вообще, когда подступала тоска, он пел членораздельно, а не так, как обычно, что-то мыча.
«Разъединит нас только жизнь, а не смерть», — блуждающе проговорил он, закончив внутренне пение. Осмотрел пространство. Ничего в нём интересного не было. Было интересно только то, что в пространстве отсутствовало.
Степан задумался. Тоска у него была не от ума и не от сердца, а от тоски. Она спускалась, точно с неба падала, или же выходила изнутри его самого, из утробы пустоты.
Степан встал со скамейки, захотелось кого-нибудь побить, лучше дерево или самого себя.
Надо было смотреть вдаль. Тоска вела туда, где было больше всего тоски.
И Степан Милый побежал. Бежал он думая, а когда сидел — обычно не думал. Не мог он, однако, понять, почему он жил семьдесят лет назад, если сейчас ему, наверное, около сорока. Может быть, он просто заснул где-то в поздней юности, точнее, просто забылся? Он любил забываться, хотя бы просто на время.
Мальчик встал на пути бега. Отсутствующе поцеловав его, Милый продолжал бег. Подпрыгивал от радости: тоска уже овладевала им насквозь.
«Теперь хорошо лечь на траву с пивом и попробовать понять корни моей тоски», — подумал он вдруг вполне разумно.
Но где взять пиво?
Вдруг взгляд Степана упал на пень. На пне стояла нетронутая бутылка пива, и вокруг неё по пню бегала мышь. Слегка удивившись, Степан подошёл и взял пиво. Мышь не исчезла, а продолжала бегать по кругу на пне, словно завороженная. Степан ушёл с пивом вдаль, лениво открыв бутылку и отхлёбывая из неё... Вдруг он опустил голову, и ему показалось, что кто-то, окаменев, глянул на него из глубин падшего мира... Пиво оказалось вкусным.
«А вот и травка», — мелькнуло в его уме.
Кувырнувшись, но не повредив бутылку, он нашёл себя на земле глядящим в небо. Бутылка была во рту.
Тоска поднимала его всё выше и выше — только в какие дали?
«Не дай Бог сейчас думать, не думая, — решил Степан. — Тогда и разгадаешь некоторые корни тоски. А зачем её разгадывать? Хорошо бы знать лишь, куда она меня приведёт».
Но как познавать во мраке, которым ты сам стал? «Но тоска — это не мрак, это путь», — кто-то тихо шепнул в сознании Степана. Шепнул нежно, но твёрдо.
Степан потерял способность мыслить. На время, конечно. Сейчас бы попрыгать, барахтаясь в тоске, как в океане. От тоски сердце переставало быть сердцем и весь он переставал быть человеком или даже существом, а становился неким сгустком непонятного начала.
В ответ на такое Степан обычно начинал хохотать, и его хохот был одинок и бесцелен. Но зато порождалось веселье. Так стало и на этот раз.
Его смех разбудил спящих под землёй тварей. Лучше бы он так не смеялся. Разбежались даже мальчишки, игравшие рядом в волейбол.
«Чего же мне не хватает, по чему я тоскую? — снова возникли у Степана мысли. — Нет, мне всего хватает. Ксюша во мне, и Безымянная тоже. Мне не хватает тоски. Вот в чём ключ».
И на этом Милый потерял сознание — но не совсем, а в обычном смысле. При этом существовать физически мог. Другой, потеряв сознание (как кошелёк некий), — лежит, а этот встал и пошёл. Далеко, далеко, туда, где за мерцающим горизонтом светилась страна великой вечной тоски. И веселье всё больше и больше охватывало Степана. «Вот оно, счастье, раз я иду к вечной тоске», — подумал он. И шёл, и шёл, и шёл. Страна абсолютной тоски манила его...
Очнулся Степан на диване. Диван был поношенный и кем-то выброшенный в переулочек.
Степан с надеждой осмотрелся вокруг. «Да вот он, как я не понял», — воскликнул он про себя. Взгляд его впился в фигуру человека, пляшущего около ямы.
— Конечно, это он. Как долго я его ждал, — почти вслух произнёс Степан.
И человек откликнулся. Раздвинув руки для объятия, он пошёл навстречу Степану.
Они обнялись и поцеловались.
— Ты кто? — спросил Степан, забыв.
— А ты?
— Всё понял, — осенило Степана.
— И я всё понял, — ответил человек.
И, обнявшись, они пошли в лес, ибо в Москве, несмотря на то что она город, можно найти лес.
Присели на два пенька. Но потом человек отскочил к дереву.
— Этот мир, по сути, — чёрная дыра. Никто этого не замечает, хотя помирают все и сквозь смерть можно видеть. Но у нас, в Рассее, к чёрной дыре идут лихие люди. Пусть их не так уж много, но они знают, что делают. Они пляшут у самого обрыва в чёрную пропасть. И я вот такой плясун. Но есть которые и прыгают или перепрыгивают — понять нельзя. А как тебя зовут-то?
— Меня Степаном.
— А меня Данилой. Так и зови.
Степан загорелся радостью жизни.
— Надо же, — сказал. — Я тебя жду давно. Мы, по-моему, в детском саде в тридцатых годах вместе учились, а потом разошлись. Не помнишь?
— Да выбрось ты всё это из головы. Тридцатые годы, девяностые — для нас разницы нет. Мы, скорее, где-то ещё виделись, но где — определить человечьим словом нельзя. Подумай о настоящем. Что будем делать?
Степан захохотал.
Данила даже вздрогнул.
— Как ты хохочешь, однако, неприятно... Но и я пляшу порой также неприятно... около чёрной дыры. Неприятно для самого себя. Эх!
— Давай-ка будем вместе — ты плясать, а я хохотать в одно и то же время... и где надо.
Наконец Данила и сам рассмеялся.
— Мудрый ты человек, Степан, потому что ничего человеческого в тебе как будто не осталось, кроме любви. Но то качество не только человека. Я вот, когда пляшу у края, совсем забываю, кто я есть. Не токмо что, мол, я есть человек, но вообще... И что плохого? Живу себе.
Степан важно ответил:
— Нам надо научиться быть вместе, не по времени, а по душе. Язык друг друга мы и так понимаем, но дальше будет трудней. Угу?
— Угу, — ответил Данила. И продолжил: — Для начала лучше не углубляться. Пора отдохнуть. У меня тут рядом яма есть — там бутыль, а закусь в карманах. Поговорим о лёгком.
И они расселись под родными деревьями, около Даниловой ямы. Кусты и травы по-родственному ласкали их своими взорами. «Всё вокруг живое и родное, — вздохнул Степан. — А вот Стасика мы потеряли».
И он поведал Даниле об исчезновении Станислава.
Данила выпучил глаза.
— Да он, поди, теперь среди нас.
— Среди кого «нас»?
— Среди моих... Потом узнаешь... Расскажи-ка ещё поподробней.
Степан рассказывал и рассказывал.
— Ты мне суть Стасика выложи, — увещевал его Данила. — Ты ведь его хорошо знал.
Степан, как мог, выразил:
— Человек он был малодоступный. То, что непонятно, не скрывал, а то, что понятно, прятал. И очень самолюбив был, до кошмара самолюбив. Как-то мне сказал: «Я, Степан, жить не могу, потому что самолюбие не позволяет».
Данила сморщился. Тут же выпил.
— Ты вот мне детальки, детальки... Про исчезновение и другие, — проговорил он.
И Степан уточнял.
В конце концов Данила покачал головой и заметил:
— В общем, теперь сомневаюсь я, где он сейчас. Но если он тебе так дорог, буду искать. Поищем и, может, найдём. Отсюда не так просто совсем исчезнуть. Ишь, распоясались как. Куда ни ткни, одни контактёры. А мы с тобой иными высшими путями идём!
И Данила поднял глаза, но в какую сторону — Степан не мог определить, хотя и не выпил почти.
Бутылку припрятали опять. Встали.
Данила вдруг почернел. Мрачен стал до неузнаваемости.
— Но веселье есть, — добавил он, оцепенев на мгновение.
На этом расстались до утра.

Глава 11

На следующий день они, Степан и Данила, распивали бутылочное пиво на скамейке недалеко от шумного проспекта. Но им ничего не мешало.
— Во мраке есть счастие, Степан, — медленно говорил Данила. — Но я и свет люблю. Мне везде хорошо — и в свете, и во тьме... Но скажу тебе на ушко: во мраке лучше. Мрак и есть счастие, Степан. Для меня. Потому я пляшу радостно. Лихой я человек. И чёрная дыра меня тянет, но не затянет совсем. Не прыгун я туда пока. Я от жизни не отказываюсь и от Рассеи тем более.
— Вишь, Рассея-то в каком запустении, — проговорил Степан. — Дух её куда-то спрятался...
— Ерунда. Это внешне и рассеется. Впереди — ох как всего много впереди, Степан!
Степан вздохнул.
— Хочешь, я буду твоим Вергилием, — продолжал его новый друг, — слыхал про такого?
— Я его сначала во сне видел, — ответил Степан. — А потом мне объяснили подробней, кого я видел.
— Кто же объяснил?
— Да мои, Ксения и Алла. У которой как раз муж пропал, Стасик. Метафизическими они себя называют. От них я и в книжке прочёл. Я Вергилия в бане читал.
— Это хорошо, что ты его сначала видел, а потом уже прочёл. А со Стасиком мы попробуем разобраться. Так ты согласен?
— С тобой — почему нет? Я ж тебя вижу.
— Только вести я тебя буду не по загробным лесам и полям, а по тутошним, но не совсем, далеко не совсем тутошним. Увидишь. Это тебе не Вергилий. Тоже круги, но какие. И главное, с людьми этими познакомлю. С обитателями. Но о них ни слова пока. Сам увидишь и должен понять, хотя бы чуток... Всё про них никто не поймёт.
Степан обрадовался.
— Да меня хлебом не корми, только дай поискать счастья с такими. А то я, Данила, в забытьё впадаю от тоски. Я, наверно, лет десяток, а то и больше так забылся. Очнулся, а всё по-прежнему. Что тут может меняться, подумал, одно видение только, видимость. Если б не Алла, Ксюша да Безымянная, я бы запил. И ещё Пустота странная спасает. Увидишь её в себе — и рад. Свободно и дико там... Я вот с тобой разговорился, потому как ты иной, а то у меня сейчас большой провал бы был.
— Ты молодец, Степан, — мрачно ответил Данила. — Сплясать-то хочешь?..
— Потом, потом...
— Ладненько. Допивай пивко и в путь. С новым Вергилием. Русским Вергилием. Потому тебе не страшно будет и ты многое поймёшь...
— Далеко идтить?
— Для начала на автобусе доедем. Потихоньку, потихоньку будем дверцы открывать и заглядывать. Вместе. Ты годишься для этого, Степан.
Они встали, нашли автобус и поехали.
Автобус качало, трясло, пассажиры ругались, а водитель в ответ угрюмо молчал.
— Как он ведёт, окаянный, — шипела рядышком с Данилой старушка. — В канаву, в канаву нас сбросит наверняка.
— Не преувеличивай мать, — сурово оборвал её высокий дядя. — Трясанёт, а потом мозги опять на место встанут. Не бойсь.
Проехали с часок, к окраине.
— К кому же мы едем-то, а, Данила? — спросил Степан, проснувшись.
— Как к кому? К Парфёну Платонычу. С него и надо начать.
— А вдруг его нет дома?
— Он дома всегда. Последнее время. Не хочет нигде быть.
Скоро оказались за пределами Москвы, за кольцом. Ехали по шоссе, вдоль которого приютились низенькие деревянные домики, мелькнула церковь, потом всё пустее. Но домики попадались.
На каком-то повороте вышли. И пошли прямиком к обычному домику с садиком и огородом на отшибе.
Долго нажимали кнопку звонка у калитки. Наконец послышались шаги и мутный шум. Открылась калитка, и пред ними предстал лет сорока пяти небрежный бородатый мужчина и рядом с ним — непомерно огромный белый козёл, который не жался, а как бы охранял человека.
— Парфён Платоныч, мы к вам, — буркнул Данила.
— Если ты с собой и с ним, проходи.
И хозяин повёл их к дому. Козёл неотступно следовал рядом и даже норовил боднуть Степана.
Вошли в комнату, и Степан ахнул.
К примеру, часы стояли на полу, большая чёрная собака лежала на столе, оцепенев, телефон был заброшен на печку, картины на стене были повешены вверх тормашками, наоборот, и головы изображений там свисали к полу. Кошка кидалась из угла в угол. За стеной кто-то мычал, но не по-коровьи.
Козла тоже впустили внутрь, как будто он был некий хранитель.
— Где жена? — невозмутимо, по-домашнему спросил Данила.
— В подполе.
Жена у Парфёна Платоныча была бельгийка, Бог весть как попавшая сюда. Она безумно любила мужа, но пряталась от него куда возможно.
— Садитесь, гостями будете, — и Парфён Платоныч указал на стулья около стола.
Расселись, собака на столе зарычала, но с места не двинулась.
— Как лежит, так и лежит, — задумчиво отметил Данила.
— Угощаю только водой, ты знаешь, Данила.
И Парфён поставил на стол ведро воды с кружками.
Тут даже Степан вопросительно взглянул на Данилу, но тот кивнул головой: дескать, всё идёт как надо.
Козёл блеял, кошка металась, собака спала, звенел телефон на печке, к которому никто не подходил.
Из подпола доносился смех жены.
Выпили по кружке холодной чистой воды.
— С чем пожаловали? — спросил Парфён.
— Да не с чем, Парфёнушка. — Данила вздохнул. При его мрачности это было странно. — Просто хотел другу тебя показать.
— Раз друг, то пусть смотрит, — сердито согласился Парфён.
Потом посмотрел в окно и вымолвил:
— Какая темень на дворе, какая темень.
Степан вытаращил глаза и произнёс свои первые слова в этой комнате:
— Какая же темень, когда совсем светло, только два часа дня...
Парфён дико посмотрел на Степана.
— Я, наверно, вижу то, что ты, щенок, не видишь. Темень вокруг, а для вас, для дураков, — светло...
Данила толкнул ногой Степана: дескать, не обижайся.
Но Степан и не думал обижаться. С радостным изумлением, открыв рот, он смотрел на Парфёна.
Парфёну его взгляд понравился.
— Дай руку, человек, — сказал он и протянул свою.
— А ты кто? Нешто не человек? — воскликнул Степан.
Парфён ничего не ответил, но с подпола прозвенел нежный, серебристый, даже музыкальный женский смех.
Никто из гостей, однако, не решался пригласить даму наверх.
Чаепитие воды продолжалось.
Парфён хмурился, глядя в окно, и бормотал:
— Жалко луны, хорошо, когда с луны души мёртвых на нас глядят. У меня тогда на душе спокойно. А сейчас вот луны нигде не найдёшь... Вот времена.
Степанушка со всем смирился и только поддакивал. А про себя думал: «На этом свете мало ли кого можно встретить... А всё-таки он хороший человек с виду...» Данила с удовольствием кивал головой.
И вдруг Парфён встрепенулся. Глаза его загорелись, борода почернела.
— Я клопов в вас вижу, ребята... Клоп в вас растёт огромный и с умом, как у крыс.
— Какой же он из себя, клоп-то? — строго спросил Данила.
— Какой из себя, не знаю, а какой вижу — не скажу. Плохо, плохо человекам в этом мире стало. Весь земной шар в клопах.
Степан печалил глаза.
Схватив ведро и отпив оттуда, Парфён заревел тихим голосом:
— И вампиры кругом. Вампиры! Кишмя кишат. По всей голубой планете. Съедят ведь в конце концов... Жадность-то какова, жадность!.. Расплатятся потом за всё... Вампиры, вампиры, упыри! Торжествуют везде! — погромче закричал он.
Козёл встрепенулся и боднул Степана. К Даниле не приставал, ибо любил его.
Погладив козла, Степан задумался.
Парфён между тем ревел (уже во всю глотку) что-то несусветное, но жуткое и разумное. В подполе всё затихло.
И животные замерли, словно не родились.
Данила слегка толкнул Степана:
— Ты должен у меня всё понять. А сейчас уходить надо. Парфён, не дай Бог, скоро в транс войдёт.
Степан кивнул рукой.
— Парфён Платоныч, нам пора, — сказал Данила, вставая.
— Не держу, — угрюмо сказал Парфён и пошёл провожать.
У ворот глаза его опять загорелись, так что козёл, плетущийся сзади, заблеял. И у Парфёна вырвались слова, хотя он их, видимо, и сдерживал:
— Мир этот создан ошибочно... вкось... вкривь... не так, как надо. Оттого все беды. А деваться тварям некуда: живи, и всё. А жить и по ошибке хочется, тоже тайна это. Тайна, она даже в маразме есть... Поняли?.. Ну, покедова, девочки, клопы и вообще любимые... Ты, Данила, заглядывай и Степана бери, он мне понравился по душе... Неплох, дурень.
Козёл хотел было боднуть Степана, но Парфён остановил его за рога.

...Данила и Степан побрели себе переулочком к автобусной остановке. Ярко и непринуждённо светило солнышко, теплынь нежила тела, лесок кругом, травка, покой. Красивенькие девчата шли за молоком.
Данила со Степаном присели у остановки, под раскидистым ясенем.
— Ну как, Вергилий, что скажешь? — мрачновато спросил Степан.
— Дорогой Данте, — резко ответил Данила. — Забудь о Вергилии, прежде всего. Вергилий, Данте — это для приготовишек, а вот «Рамаяна» — это гораздо покрепче. Слышал?
— Поэма. Раза два-три у моих метафизических девчат, — ответил Степан и добавил удивлённо: — А ты учёный, Данила. Вот уж не ожидал.
— Был учёным. В юности. А потом озверел. И стал человеком, пляшущим у чёрной бездны.
— Смотри как, — совсем уже развёл руками Степан.
— Забудь. Всё, что сказано родом людским, может быть, в своё время станет бредом.
— Не говори так, Данила. Не пугай. Даже бред никогда не забудется.
— Ладно. Не будем спорить. Я чувствую, ты немного посёк, что там у Парфёна... Потому скажу тебе прямо: у этого человека изменилось сознание, и он стал видеть всю нелепость этого мира. Такой у него дар появился. Он видит то, что не видят другие. Но ему трудно всё это выразить, что видит, всю дурость и патологию мира сего. И выражает это по-своему, по-козлиному, в сумасшедших чертах. Поэтому у него всё наоборот.
Степан во всю ширь разлёгся на траве и улыбался в небо, видя там белую бездну.
— Но ведь всё это не совсем так. Одна сторона только.
— Конечно. В чём-то мир нормален и естественен, и не по ошибке. И так, и так. И да, и нет...
— Это ты из книг вычитал? «И да, и нет» сразу?
— Я вычитал это в своём уме, Степан. Я читаю свой ум, как книгу.
— Это по-нашему. И не только ум читать внутри себя можно. А больше даже...
— Ещё бы, — прервал Данила.
Но в этот момент подъехал автобус. Всю дорогу они молчали. А расставаясь, Степан сказал:
— Надо бы продолжить. У тебя ведь полный короб всяких людей, существ и чудес.
Данила обнял Степанушку и шепнул:
— Ты наш, наш... Мы продолжим.

Глава 12

Дядя Валя фундаментально запил. Это случилось после того как Даша, совершенно обнаглев перед самой собой, предсказала ему, что он запьёт. За что и была выгнана из дома Лены Дементьевой — и отправлена к родителям, которые уже подумывали о том, чтобы Дашу показать по телевидению. «Как бы не опоздать, таких всё больше и больше становится, лучше Дашки ещё», — волновалась мать.
А началось с того, что дядя Валя встретился с Андреем. «Я брата никогда не брошу, будь он хоть в могиле, — кричал Андрей. — Я не Каин какой-нибудь».
И дядя Валя завёлся искать с ним Станислава Семёновича. «Далеко он не уйдёт, — кричал дядя Валя в тихой, интеллигентной пивной. — Россия огромная, а для нас места мало!»
Решили сначала позвонить Потаповым. Андрей, конечно, не знал, в чём там суть и что было, но телефон у Аллы стащил. «Экстрасенсы проклятые, ясновидящие — с них, чертей, и начнём!» — убеждал он дядю Валю.
На звонок подошёл Миша, его уже давно не держали в чулане.
Андрей попросил ясновидящего.
— Таких нету, — слабым голосом ответил Миша, но потом почти закричал: — Я люблю вас, я люблю всех, я люблю вас, вас, вас, с вами ничего не будет!
Андрей обалдел, покраснел, а слов не находил.
Крик перешёл на какой-то звериный рёв:
— Я люблю вас!
Андрею показалось даже: «Я убью вас!», и он бросил трубку.
— Не трать силы, это бесполезно в случае Стасика. Так Лена сказала. Пусть она со своими и занимается тем, что вне ума, — дёргал Андрея дядя Валя по телефону. — Нам надо по естеству искать. Так вернее.
Они встретились и заплакали. Но как искать?
— Андрюша, родной, — сказал дядя Валя, — надо в хвост смотреть. Ты говорил, что нашёл его припрятанную телефонную книжку. Надо нижних обзванивать: малознакомых, тех, кого пока не опросили, — там искать.
Позвонили и пошли к старушке. (В записной книжке так и стояло: старушка Аня.) Зачем она нужна была Стасу — наверное, он и сам не знал, предположил Андрей.
Но когда он с дядей Валей вошёл, то глаза стали не своими. Все стены комнатёнки были увешаны фотографиями Станислава.
— Вы что? — отключно спросил он у старушки.
— Так это вы брат Станиславу?
— Я брат, — рассвирепел Андрей. — А что это значит? — он указал на фотографии. — Вы что, маньячка? Его нет, а вы маньячите?! Он пропал, исчез неизвестно куда!
— Ну и что?
— Как ну и что?!
— От Станислава Семёновича этого можно было ожидать. А вы не хамите, молодой человек, а то я вызову милицию! А почему ваш приятель всё время молчит? Он убийца?
— Вы мне ответьте на вопрос: кто вы брату моему? У него жена и брат есть, а вы кто?
— Не вашего ума дело, молодой человек. Я вызываю милицию, хоть убейте!
— Пойдём, Андрюша, — печально произнёс вдруг дядя Валя. — Она сумасшедшая, а может быть, ещё похлеще. Ты посмотри, что на всех фотографиях написано, ослеп что ли?
Андрей стал всматриваться.
На всех фотографиях чёрным по белому было написано: «Моя смерть».
— Это значит, Станислав — её смерть, — надул губы Андрей.
— Пойдём, пойдём, дружок, ничего мы здесь не найдём, кроме смерти, — нетерпеливо сказал дядя Валя.
Глаза старушки засветились.
И они вышли на улицу.
— Надо было б порасспрошать. Когда видела его, например? — бормотал Андрей. — Давай вернёмся.
— Да ничего она не знает, Андрей. Плохой ты психолог. Посмотрел бы лучше в её глаза пристально: там светится только смерть. Может быть, вечная, — прошептал дядя Валя. — Пойми только меня правильно.
— Всех правильно понимать — с ума сойдёшь, — осерчал Андрей. — Я брата ищу, а не старушку.
— Надо в пивных порасспрошать, Андрюша. Правда, сейчас пивных-то в старом понимании — нет. Тогда там собирались те, кто всё знал, что творится в Москве и в подполье. А теперь что? Одна тупая буржуйская сволочь. Надо бы пройтись по сумасшедшим домам и снова — по моргам.
— Морги и так проверяли, не каждый же день их проверять. Человек каждый день не умирает. И больницы Алла проверяла. А вот сумасшедшие дома — нет!.. Правда, правда, Валентин! Брат нередко в транс впадал, может, его за безумного и приняли! Бежим!
Но бежать было некуда. Сначала нужно звонить, убеждать, выяснять.
Шли дни. В солидной психиатрической больнице издевательский старческий голос дежурного врача вывел Андрюшу из себя.
— Вы всё ищете, молодой человек. Говорите, брат пропал. Так в психиатричках не пропадают, здесь живут. И подолгу. Вас самих, я слышу, надо к нам направить!
— Эх вы! У брата один только я, наши родители померли! Людоеды вы, больше никто!
Так шли дни. И наконец дядя Валя убедил-таки Андрея опять пройтись по моргам.
— Чем чёрт не шутит, — твердил он. — Морг — дело широкое, всеобъемлющее. От морга, Андрюша, никогда не отказывайся!
— Я и не отказываюсь, — угрюмо ответил Андрей. — Пройдёмся и по мёртвым.
— Вспомни этот стих, Андрюша:

Но выше всех узоры пустоты
На простыне заснеженного морга.
Я поцелую губы Вечной Тьмы,
Но манит бесконечность горизонта.

Так и мы, дорогой, — прослезился дядя Валя, — ищем то, что исчезает, чего нет. А уж вечной тьмы нацелуемся.
— Пойдём смотреть узоры пустоты, — помрачнел Андрей, но как-то весело.
С моргами, однако, оказалось несложно. Администрация там была услужливая, полупьяная и где-то заботливая. По телефону — на все вопросы отвечали, вникали в детали.
— Пропадают, пропадают, — вещал как-то далёкий голос. — Но из пропащих к нам в морг редко кто попадает. Куда они пропадают — не поймёшь, в воздухе, что ли, растворяются. Вы не в ту службу обращаетесь, вам надо найти тех, кто всё знает. А мы всё не знаем, мы тихие...
Один раз удалось даже просто, без телефонного звонка, зайти, но внутрь не пустили:
— В бумагах его нет — что же вы лезете к нам? Да ещё вдвоём. У нас безымянных на данный момент нет, — возмутились в этом морге. — Хотите лицо? Думаете, что по подложным документам сюда попал, ваш-то? Такое бывает. Но то дело особое. К начальству надо идти. Объяснение писать. Так, мол, и так. Родственник шалил или его шалили...
Андрей махнул рукой: не пускают так не пускают. И через неделю энергия его выдохлась. Он загрустил. Хотя Андрей параллельно поиску работал, даже кутил, но почему-то как во сне. «Это не просто потому, что брат, — всё время назойливо думал он. — Мало ли братьев умирает, в конце-то концов. Тут что-то особое, не наше».
Дядя Валя пел. Он любил петь, когда что-нибудь кончалось впустую. «Жизнь рассосёт всё», — думал он.
И дни крутились. Ксюша возмущалась, что куда-то пропал Степан. «Да никуда он от нас не уйдёт, — возражала Алла. — Просто встретил кого-нибудь из полунепостижимых. Знаешь сама, его тянет».
А еще через несколько дней сёстры пересеклись с Леной в том же застеклённом кафе у метро «Парк культуры». Лена на этот раз была со своим Сергеем, а Ксюша — со своим толстячком Толей. Уютно расселись впятером в углу.
Алла сразу взяла быка за рога:
— Нил Палыч сподобил появиться. Ведь он обещал с нами поговорить, да всё откладывал.
— Жутью от него веет и сыростью, — заметил Толя.
— И что же? Что-нибудь жутенькое брякнул? Новое? — спросила Лена.
— Удивительно, в принципе, ничего нового. А мы-то ожидали дикого откровения. В основном всё то же, дескать, на событии лежит печать некоего извращения, а что за извращение — не известил.
— Да, может, он сам не знает, — вмешалась Ксюша, отпивая пивко. — Чует, что извращено, что сдвиг какой-то произошёл, а в чём дело — не дано ему знать...
— Короче говоря, — вздохнула Алла, — ничегошеньки он о Стасе не знает, в плане где он и что. Во всяком случае, нам не говорит, может быть, скрывает...
— На него это похоже, — вставил Толя.
— Его не разберёшь, — продолжала Алла. — Действительно, сырой какой-то, мокрый, а ведь дождя не было. Одним словом, подтвердил ситуацию: нам не нужно туда влезать. Дескать, подождать надо, если раскроется, то само...
— Что ж, он прав, — пожала плечами Лена. — А кстати, я звонила Самой.
— О Господи! — только и воскликнула Ксюша. — Даже холод по спинке прошёл.
— Но она стала меня бояться. Встречаться не хочет, — проговорила Лена. — Только визжит по телефону и некие тексты из оккультных книг шпарит наизусть...
— Как смешно! — улыбнулась Ксюша. — Мы-то вас не боимся, а я её боюсь, нервно, конечно, только, не метафизически...
Лена расхохоталась.
— Но вы же свои, мы с вами из одной бездны, а она — совсем из другой...
Сергей посмотрел на Лену.
— А я скажу одно: чем больше знаю свою жену, тем больше поражаюсь её непостижимости. Я скоро стану её тенью — вот и всё. Все мои книжные знания, Рене Генон и прочее, так и останутся книжными, не перешли они в другое качество...
— Ладно, ладно, Сергей, брось, — прервала его Лена. — Всему своё время. Впереди — вечность, а не могила.
И друзья провели ещё полтора часа в лихости мысли и в полёте.

Глава 13

— Телефончик в морге оставляли? — из пустоты раздался слабый, но какой-то смрадный голосок.
Андрей ещё не совсем проснулся и лежал в кровати с трубкой в руке.
— Что, что? — бормотнул он.
— Так вот вы не зря телефончик у нас оставили. Трупик братца у нас. Приходите в гости.
— Кто, кто вы?
Смрадный голосочек назвал сам себя, дал адресок своего морга.
— Станислав Семёнович Нефёдов. По паспорту трупа. С вашей записочкой сходится. Попал под машину. Насмерть. Милости просим, приезжайте опознавать.
Андрей ужаснулся.
— Вот и всё. Всё так просто. Попал под машину... А мы-то...
С полчаса Андрей метался по комнате, пока не остановился и решил: Алке пока не звонить, а сначала опознать.
Почему-то позвонил дяде Вале и обмякшего его прихватил с собой.
Ехали долго и молча. Морг оказался захудалым, полутёмным.
Навстречу им выполз обладатель смрадного, тихого голоска и елейно поздоровался. Оказался он как будто стареньким, но полоумно-жизнелюбивым, однако без истерики, в тишине, существом, похожим на человека.
Андрей особо не обратил внимания, прошёл вперёд и тут же вернулся, сказав глухо:
— Он.
Похожий на человека улыбнулся и вежливо попросил зафиксировать сие.
Но тут вышла неувязка: Андрей забыл свой паспорт.
К тому же подвернулся какой-то начальник в белом халате и накричал:
— Шляются тут всякие. Наопознают Бог знает чего! Пусть приходит жена с паспортом, где отмечено, что она не стерва какая-нибудь, а жена!
Андрей, подавленный виденным, не возражал.
— Больше, говорите, у него родственников — нет? Одной жены хватит! Да и вы пригодитесь.
И Андрею пришлось сообщить обо всём Алле. По телефону, иначе было тяжело.
Ксюша тут же подъехала к сестре. Алла давно уже жила на своей квартире, от явлений не осталось ни следа, ни тени.
— Ты знаешь, Ксеня, — Алла говорила вся в слезах, лёжа на диване, — мы же так любили друг друга. Да, были всякие несхожести, нелады в житейском, странности. Но он был редчайший человек, трудноопределимый какой-то. Но со скрытым ядром. С ним было тяжело. Но я и сейчас люблю его, несмотря на то что он от меня почему-то сбежал, скрылся или его скрыли... Люблю с болью.
Ксюша заплакала.
— Люди мы, люди, кругом одни люди, — невнятно бормотала она.
— Знаешь, недавно, ещё в этом году, мы шли с ним по Тверской, он чем-то меня глубоким невольно обидел, раздражил, и я спокойно сказала: ну ладно, ты устал, поезжай домой, а мне ещё надо съездить к сестре... Он как-то далёко задумался и вдруг тихо произнёс: «До свиданья, друг мой, до свиданья». Каждый русский знает эти строки и знает, что это значит. И он произнёс их не отчаянно, а с каким-то глубоким пониманием всей этой жизни... Я сначала ничего, а потом в метро внезапно стало тяжело на сердце, и всё это, и как он сказал, с неким скрытым знанием о нашей жизни, о любви, и ещё с чем-то необъяснимым, пронзило меня и долго не выходило из моей памяти... И вот теперь почему-то всё время вспоминается это, и не могу, льются внутренние слёзы, и всю эту нелепую жизнь жаль, и его, его жаль до безумия, до...
Так они провели ночь, наутро уснули.
Днём Алла поехала в морг с Ксюшей. Взглянула мельком, так было страшно.
— Конечно... он, — сказала.
И Алла тут же заметила, что почему-то улыбнулся пожилой человечек из морга. «Сумасшедший», — подумала она, посмотрев на него.

Надо было всех оповещать и организовывать всё прощание, как и положено. Сначала гражданская панихида, потом церковь, потом могила. Всё это надо было решать быстро. Но Андрей проявил невероятную истерическую энергию, пытаясь в ней забыться.
Алла же первым делом позвонила Лене Дементьевой.
Лена ответила коротко и неожиданно:
— Что-то мне в это не верится.
Но потом добавила:
— Аллочка, я во всём помогу, как скажешь. И деньгами тоже. Даже не думай об этом...
Но пока хватало Андрея. Дядя Валя, конечно, пропал. Но на работе Станислава все откликнулись как надо, а многие — по душе.
— Какой он был замечательный программист, аналитик к тому же и прежде всего! — заявил директор этого предприятия. — Прежде всего — аналитик!
И закончил:
— Гражданскую панихиду подготовим на все сто процентов. Презренный металл не жалеть. Траурное объявление должно быть у всех на виду, прямо у входа в наше здание.
Ксюша тоже подключилась, и Толя хоть и работал много, но кое-что успевал. Алла сообщала ему:
— Батюшка оказался очень хороший, всё понимающий. Я ему рассказала о Стасике более или менее, он ссылался на бесов. Их действительно всегда было полно. Рассказал об особых молитвах...
На кладбище тоже отнеслись с пониманием. Подготовили и машину — сначала на работу, на гражданскую панихиду.

Началось всё невиданно тоскливым днём. Всё вокруг серело и покрылось туманом. За телом на похоронном автобусе поехали только Алла и Андрей да какие-то рабочие. Все остальные ждали там, где должна была быть гражданская панихида.
Надо было оформить бумаги и скорее забрать труп.
Оформитель, сонный, как медведь, долго рылся в бумагах. Так что Алла и Андрей стали терять терпение.
Вдруг сонный этот мужик поднял лицо от бумаг и брякнул:
— Таких трупов нет!
Аллу взбесила такая кафкианская тупость:
— Да мы же совсем недавно у вас были и тело смотрели. И записи, паспорт его — всё было! Какой-то кошмар, Андрей! — воскликнула она. — Найдите, мы будем жаловаться!
Сонный опять стал искать.
— И потом, почему вы всё время говорите «труп», — разозлилась Алла. — Надо говорить «тело».
— Тело — это когда живое, — вдруг раздался из угла тихий смрадный голосок. — А труп — когда мёртвое.
Алла обернулась.
— А, это вы, — сказала она. — Вот этот человек тоже знал о нашем покойном и звонил брату о нём.
Человек с тихим смрадным голосом на этот раз только улыбался и молчал. Улыбался широкой, мёртво-значимой улыбкой. «Такое впечатление, что этот кретин знает о жизни и смерти — всё».
— Его зовут всё-таки Соколовым, — поднял голову сонный чиновник смерти.
— Да вы ищите, ищите скорее, а не спите, — вспылил Андрей. — Нам ехать надо быстрей на панихиду! Нас ждут много людей! Нашли место, где спать!
— А его зовут Карпов, — опять из угла этот голос, как у крадущейся невидимой твари.
Карпов поднял неестественное в чём-то лицо:
— Никаких таких значимых нету. Нефёдова Станислава Семёновича — у нас нет. Нет записи, нет паспорта. Ищите где-нибудь ещё, копайте, но только не у нас.
Андрей впал в ярость.
— Но вы-то, вы-то нас помните?! — обратился он к жавшемуся к стене Соколову. — Подтвердите это и ведите нас к телу, в конце концов.
— Какой-то кошмар! — взмолилась Алла. — Если запись затерялась, мы опознаем опять.
— Да кого опознавать-то, — опять стал улыбаться Соколов. — Чёртову бабушку, что ли? Я вас двоих, к примеру, первый раз вижу.
Алла и Андрей оцепенели. Это уже было слишком. Есть же предел человеческому восприятию. Где они находятся вообще? В предсмертном сне, или просто мир стал неузнаваемым?
Холодный пот выступил на лбу Аллы, и сердце, родное сердце, забилось так истерически, как будто оно попало в тюрьму.
Она беспомощно взглянула на Андрея.
Тот подошёл к Соколову и схватил его за горло:
— Ты что же, тварь, с ума сошёл?! Ты нас не узнаёшь?!
Но тут же раздался свисток. Это засвистел сонный оформитель, Карпов. Вбежали какие-то санитары. Андрей не растерялся, предъявил членский билет Союза журналистов и потребовал начальство.
Алла молча стояла, прижавшись к стене, теряя представление о том, в каком из миров она находится здесь.
Пришёл начальник, в белом халате, толстоватый, но выглядел он сонно и замученно.
— Нас ждёт машина. Ждут сотни людей — скоро начнётся гражданская панихида. Потом церковь, кладбище. Все ждут, — стараясь быть спокойным, начал Андрей. — Где тело?
— Какое тело?
Пришлось объяснять.
— Трупа нету, нет таких, — вставил Карпов, как мышь.
— Спокойно, спокойно, господа, — уразумел начальник. — Вот женщина чуть в обморок не упадёт. Нет записи — это ещё не всё. Если есть похороны, значит, должен быть труп. Не пустой же гроб хоронить. Пусть товарищи пройдут и поищут.
Это уже было что-то похожее на разум. Алла облегчённо вздохнула.
— Опять ты что-нибудь напутал, — прошипел начальник, обращаясь к Карпову.
Алла и Андрей прошли искать.
— Труп не иголка, не мотылёк, найдёте! — ободряюще крикнул им вслед один из санитаров.
Они искали около часа. В глазах стояли одни окоченевшие лица, то безразличные даже к ужасу, то искажённые судорогой страсти по жизни, то плачущие в смертном сне.
Алла знала все особые приметы. Она узнала бы мужа, если бы даже его лицо было обезображено. Но когда она видела его здесь — оно не было даже тронутым насилием случая, это было его лицо.
...В конце концов они не нашли Станислава. Его тело отсутствовало. Надежда угасла. Труп исчез.
Блуждая между мёртвыми, Андрей, чувствуя, что свершилось что-то ужасное, что не укладывается в голову, пытался придумать какое-нибудь рациональное объяснение, чтоб в чём-то успокоить Аллу. Взглянув на неё, он с удивлением отметил, что она уже более или менее взяла себя в руки и первый шок прошёл. Она даже с некоторой презрительной усмешкой смотрела в лица мёртвых. Или Андрею так почудилось — Алла во многом всё-таки была вне его понимания. И в итоге он сам впал в истерику. Это случилось, когда голос начальника откуда-то из глубины морга глухо и убеждённо прозвучал: «Пора кончать комедию».
Андрею как раз в этот момент показалось, что он видит лицо брата, но он отшатнулся — вместо Стасика на него смотрело чужое лицо, на котором пучнели извращённые страхом неживые глаза.
— Может, заглянете ещё на женскую половину? — прошушукал рядом смрадный и тихий голосок.
— Вы уберёте или нет этого некрофила?! — закричал Андрей, указывая на Соколова. Начальник чуть-чуть остолбенел. — Тело пропало, и вы за это ответите, милейший!
— На что нам тело? — вырвалось у начальника морга.
— На что?! — заревел Андрей. — Да кто вас знает, бандиты проклятые! Отдайте брата! У вас тут, может быть, целый гадюшник некрофилов зазмеился! Вы на харю этого Соколова поглядите — и всё станет ясно.
Соколов почему-то смутился и стал жаться к сырой стене.
— Да вы понимаете, что говорите! — Лицо начальника покрылось синевато-багровой, как у трупов, краской. — Я сейчас милицию вызову, и мы засудим вас за клевету при служебном исполнении... Возьмите свои слова обратно.
Появился врач.
Карпов закричал.
— Не нравится! Да вы органами человека торгуете — это всем известно! Переправляете на Украину, а там целая сеть пауков в белых халатах — везёт за границу к вампирам, миллиардерам гнусным, трясущимся, всё равно сдохнут, и никакие их деньги и органы в аду не помогут!
— Молодой человек, как вам не стыдно говорить так о врачах, мы вам жизнь спасаем, а вы, — возмутился более спокойный, чем начальник, врач. — И что за чушь вы порете! Какие органы! Здесь трупы — а органы надо забирать сразу, как только смерть. Вы хоть соображать научитесь!
Внезапно наступила странная тишина. Точно замерли и люди, и трупы. Словно из этой ситуации нет выхода.
— Послушайте, какое-то объяснение должно быть, — Алла подошла к врачу.
— Пусть объяснят. Без этого мы не уйдём, — подтвердил Андрей.
— Объяснения будете иметь на том свете, — заорал багровый от напряга начальник. — А сейчас убирайтесь! Где милиция?!
— Да. Милиционер тут у нас один лежит. В углу. Милиционер, — невнятно, но угрожающе пробормотал, озираясь на трупы, обладатель смрадного тихого голоса.
Но его никто не расслышал.
— Идём, Андрей. Здесь ничего нет, — прошептала Алла.
— Войдите в разум. Объяснения тогда найдутся, — примирительно заявил врач.
Андрей обернулся на пороге.
— Ждите вызова. Уголовники по мёртвым! Мы так дело не оставим! До встречи, трупоеды!
Карпов опять закричал. Даже врач встрепенулся:
— Прекратите кричать! Вас не режут.
Как в чёрном тумане, который унёс их в иной, подземный мир, Алла и Андрей вышли на дорогу. Там их ждали разозлённые ожиданием рабочие и водитель.
— Где тело? Что с вами? Мы уже гроб хотели вносить...
— В гроб некого класть, — прояснил Андрей. — Произошла ошибка.
В ответ все они — их было трое — замолчали. Потом водитель плюнул, сел в похоронный автобус и уехал. Вместе с гробом. Рабочие побежали в ларёк за водкой.
— Пойдём, Андрей. Теперь всё равно, — сказала Алла, и они медленно пошли вперёд, не зная куда.
Вдруг пред ними возник рабочий.
— Выпить-то нужно вам, молодёжь, если такая ошибка! Давайте, налью чуток. Даже стаканчик есть.
«Молодёжь» вежливо отказалась, хотя Андрей внутри себя уже был не прочь.
Вместо водки они взяли машину, и на этой тачке домчались до дома Аллы и вошли в её уютную квартиру.
Между тем на гражданскую панихиду собралось много народу. Все интеллигенты. Некоторые важные. Но гроб всё не прибывал и не прибывал.
Ожидающие истомились.
— Когда ж гроб-то будет? — уже угрожающе спрашивали некоторые у самого крупного организатора.
— Да успокойтесь, господа, — нервничал организатор, поглядывая на часы. — Гроб когда будет, тогда и будет. Не медведь, в лес не уйдёт. Успокойтесь.
Но время текло и текло. Волнение в толпе возрастало. Советы сыпались как из ведра.
— Сбегать в морг-то надо. Поискать их.
— Если что-то случилось, должны объявить. Молчать в таких случаях нельзя.
А начальство действительно впало в какое-то ступорное молчание. На все вопросы — молчат, да и только.
Спирту в огонь подлил какой-то ошалевший молодой человек, выскочивший из-за угла, который уверял:
— Я только что видел наш похоронный автобус с нашим шофёром, я ж его как себя знаю. Автобус был пустой, один шофёр, и мчался он, ребята, куда-то вперёд, вовсю, даже красный свет пролетел.
Ему не верили, хотя вокруг собралась толпа человек десять.
— Нёсся как «мерседес», — объяснял молодой человек. — Точно сдурел внезапно. Словно кто-то дует на него.
В толпе угрюмо захохотали. Чувствовалось, что они сами не знали, верить или нет.
Один из немногих затесавшихся полууглов хмуро покачал головой и шепнул молодому человеку:
— За базар ответишь. Автобус, говоришь, пустой. Проверим.
Молодого человека тут же отнесло в сторону, словно какой-то демон вмешался.
Наконец организатора панихиды куда-то позвали.
— К телефону, — прошептала испуганная секретарша.
— Да вы что? — почему-то напугался и сам этот администратор.
Андрей взял на себя труд сообщить. Аллочка сидела на диване и пила кофий. Её чуть-чуть трясло.
Андрей решил криком заполнить неловкость.
— Да вы поймите, наконец, — чуть не орал он в трубку, — главного-то нету.
— Какого главного? — бормотал начальник. — Я сам тут главный.
— Трупа нету. Какая может быть панихида без трупа!
— А кто же помер?
— Неизвестно.
— Значит, Станислав Семёнович жив?!
— Неизвестно. Мы вас не обманывал