Гопники

повесть из одноименной книги

--------------------------------------------------------------------------------
© Издательство «Ад Маргинем», 2002
--------------------------------------------------------------------------------


I

Я, Вэк, Клок и Бык сидим на скамейке под навесом остановки. Много раз перекрашенная фанерная стенка в нескольких местах проломана – это пацаны показывали каратэ, – и на ней нацарапано «Рабочий – сила» и «Быра урод». Мы курим и плюем под ноги. Под скамейкой уже целая лужа слюней. Откуда-то выползает Жора. Это старый дурной алкаш, он шляется по району и собирает бутылки.
– Жора, смотри – бутылка! – кричит ему Вэк.
Под нашей скамейкой и правда валяется бутылка из-под пива. Вэк перед этим бросил туда бычок, а потом пустил сопли. Жора наклоняется, и Вэк несильно бьет его по жопе. Мы смеемся. Жора оборачивается:
– Ты фашист.
– Сам ты фашист.
– Нет, это ты фашист. Ты... ты... ты меня обидел.
– Лучше вали, пока по ебалу не получил. Что, отпиздим Жору? – Вэк смотрит на нас.
– Давай, – говорю я, хоть особой охоты и нет, просто надоело уже сидеть. Скучно.
Жора хочет сделать ноги, но видит, что поздно. Стоит и ждет, что будет. Из ноздри свисает сопля.
– Может, не будем? Ну его на хер, – говорит Бык.
Вэк не слушает, хватает Жору за куртку и бьет ему по носу, потом еще. Голова Жоры мотается, как мяч. Из носа течет кровь. Несколько теток и малых пацанов видят, что происходит, и отходят подальше от нас. Вэк отпускает Жору, и он падает. Мы с Клоком начинаем молотить его ногами. Жора пищит, как поросенок.
– Давай обоссым его, – говорит Вэк.
Я задираю куртку и расстегиваю ширинку.
– Смотри, там – бабы, – говорит Клок.
– По хую.
Моя струя льется Жоре прямо на морду, он что-то шамкает разбитыми губами. Вэк тоже ссыт на него.
– Что вы делаете, гады? – орет какая-то тетка.
– Ничего.
– Я сейчас милицию позову.
– Зови.
Тетка поворачивается и идет в сторону ментовки – это рядом.
– Надо съябывать, – говорит Клок. Мы застегиваем штаны.
– Зря вы его. На хуя ебанутых трогать? – говорит Бык.

* * *

Наша классная – Сухая – оставляет меня после уроков, чтобы выебать мозги.
– Можешь ведь учиться, но не хочешь. Ты паразит на теле Советской власти, которая семьдесят лет тебя кормит и одевает. Но для тебя еще не все потеряно. Ты еще только в восьмом классе. Пойми, ты мог бы хорошо закончить школу, поступить в институт, стать инженером. Зачем тебе эта компания двоечников? По ним тюрьма давно плачет, а ты сын нормальных родителей.
С меня хватит этих гнилых базаров. Я иду к двери. Сухая загораживает дорогу:
– Нет, я еще не все сказала.
Я обхожу ее, открываю дверь и захлопываю ее прямо у Сухой перед носом.

* * *

Сидим на остановке.
– Э, Бык, ебаться хочешь? – спрашивает Вэк.
– Отъебись.
– Ну, скажи, хочешь или нет?
– Счас ебну.
– Чего ссышь? Скажи.
– Не хочу.
– Что, жопа болит, а?
Мы все ржем. Бык несильно бьет Вэка в «солнышко». Они начинают махаться, но в шутку, не по-настоящему. Потом Вэк спрашивает меня:
– А ты хочешь ебаться?
– Хочу.
– Ну, иди тогда жопу помой.
Теперь уже они с Быком ржут, как гондоны.
– А ты хочешь, Вэк? – спрашиваю я.
– Ебать хочу, ебаться не хочу. Понял?
Прибегают четверо малолеток – лет по двенадцать. У них разборки между собой. Трое начинают молотить четвертого. Он падает, и его стелят ногами.
Вэк подходит к ним:
– Э, э, э, что такое? – он говорит, типа какой-нибудь сраный учитель или мент. Пацаны останавливаются.
– Заложил, – говорит один.
– А-а-а. Тогда слабо бьете! – Вэк дает ему ногой в живот, и пацан начинает реветь на всю улицу, как будто ему тут яйца отрывают. – Ладно, пиздите дальше, только смотрите – здесь ментовка рядом, дружинники всякие ходят.

* * *

– Хутэн морхэн! – орет Тамара, учиха по немецкому. Все встают за партами.
– Зэтц ойсь. Айнэ минутэ усе видерхольт.
Тамара – толстая и вонючая, как будто только что обосралась. Она всех в школе заебала своим немецким, но все учителя и даже завуч знают, что она дурная, и боятся ей что-нибудь сказать. Я ненавижу и немецкий и Тамару и никогда ничего не учу. Она ставит мне «три», потому что в классе есть вообще «нулевые», хуже меня – например, Бык.
– Ну, что вы, неучи, думкопфы – как гулять, так сразу, а как работать, немецкий выучить, так ни хрена? Наставлю двоек за четверть, будете потом бегать жаловаться – плохая Тамара Ивановна, а Тамара Ивановна не плохая, Тамара Ивановна хорошая, она вас, дебилов, уму-разуму учит.
Пока все листают тетрадки, я нарочно смотрю в окно.
Тамара замечает. – Гонцов, ком цу ды тафэль с домашней работой.
Я беру тетрадку и иду к ее столу.
– Где домашняя работа?
– Нету.
– Пересказывай текст.
– Не выучил.
– Зэйдысь, цвай.

* * *

Дома мама ходит туда-сюда по комнате. Я сижу за столом и смотрю в окно.
– Ну что это за наказание такое? Опять на работу звонила Вера Алексеевна. Говорила, что по немецкому двойка.
– Тамара дура. Ты сама знаешь.
– Не смей так говорить об учительнице. Я работаю с утра до вечера за копейки – пятьдесят получки, пятьдесят аванса, – а вы этого не цените, что ты, что он.
– Папа тоже работает.
– Замечательно. А где деньги?
– Не знаю.
– Вы с ним меня в гроб загоните скоро. Что это за жизнь?
Я молчу.
Она выходит на кухню.

* * *

Физица заболела, и урока нет.
– Пошли погуляем, – говорит Вэк. – Все, пацаны, пошлите. Хули вы тут будете сидеть?
Идем я, Бык, Быра, Клок, Кощей и Куня. Отличник Егоров и остальные «примерные» остаются в классе с бабами.
На боковом крыльце Вэк достает пачку «Столичных» и дает всем сигареты, даже Куне. Мы курим.
– Ну что, давайте в жмурки поиграем? – спрашивает Вэк.
– Ты что, охуел, мы что – первоклассники, бля? – говорит Клок. Вэк подмигивает ему, и он врубается. – Хотя, вообще, ладно, давай.
– Куня, ты первый водишь, – говорит Вэк. – Давай сюда свой пионерский хомутик. Счас тебе глаза завяжем. Короче, за школу не забегать, туда только до забора и до турников.
Он снимает Кунин галстук – с обгрызенными концами и обрисованный шариковой ручкой – и завязывает ему глаза.
– Ну, давай, води.
Все разбегаются, кроме Вэка и Клока. Я понял, что они задумали. Рядом с крыльцом – большая, еще не высохшая куча говна. Пока Куня ходит туда-сюда, выставив руки перед собой, Вэк берет с земли палку и начинает ковырять говно. Насадить его на палку не получается. На земле валяется чья-то тетрадка в зеленой обложке, и Вэк берет ее в руки и поднимает говно с земли. Он идет к Куне. Тот хватает его: «Есть!», а Вэк мажет ему говном руки, потом рот. Все ржут, Куня срывает галстук, плюется и плачет, размазывает по лицу слезы, слюни и мелкие кусочки говна.
– Ты теперь говном помазанный, – говорит Клок. – Самый последний.
– Он и так самый последний, а теперь вообще, – Вэк улыбается.
Куня убегает, а мы садимся на крыльцо покурить. Вэк нюхает свои пальцы.
– Бля, говном воняют. Я ведь бумажкой брал.
– Ну, говно на то и говно, – говорю я. – Не трогай – вонять не будет, а раз тронул, будешь теперь ходить вонючий.
– Ладно, не пизди.

* * *

Мы с Вэком сидим на турниках на школьном дворе. Уже вечер. Светятся окна спортзала: там какой-то класс играет на физкультуре в волейбол. Вэк спрашивает:
– Знаешь, какие бабы в классе уже ебались?
– Ну, Лазаренко, может быть...
– Нет, эта еще держится. А вот Анохина и Хмельницкая – эти да.
– Откуда ты знаешь?
– Старые пацаны рассказывали. Хмельницкая ходила с пацаном с Космонавтов, и они летом пошли в поход, и бабы и пацаны, и он там ей засадил. А Анохину хором отъебали. В деревне. Она там у бабы своей была летом, и там пацаны – лет по семнадцать, местные. Они бухали, потом видят – Анохина на велике рассекает. Схватили ее – и в баню. Но у них там что-то не получилось, хотели отпустить, а тут приходит еще пацан здоровый, основа местная, и уже вместе они ее протянули.
– А она что?
– Заяву написала. Сели пацаны. Суда еще не было, в октябре должен быть. А ей хули – пока была целка, такая примерная типа, а сейчас ебется с кем хочет.
– Пиздишь.
– Правда. Мне знаешь, кто говорил – Гурон, он друг Обезьяны. Они к ней на Вонючке подвалили, но не пиздил, ничего такого, все по-хорошему. Договорились – и вперед. Даже Быра к ней и то подъябывался, но она ему не даст: он такой урод.
– А ты сам не хочешь к ней?
– Не-а. В своем классе нельзя ни с кем связываться. Привяжется – хуй потом отстанет. А вообще, все бабы – бляди и проститутки. Все хотят ебаться. Даже Карпекина. Просто боятся еще. А после школы ебутся за всю хуйню. Особенно студентки...
– Да, говорят – студентки – самые ебливые. Вот бы снять одну...
– Хуй тебе в рот, – говорит Вэк. – Они все с профессорами да с доцентами. Ты им на хер не нужен.
– А типа ты нужен.

* * *

Нас принимают в комсомол. Всех уже давно приняли, остались только я, Бык, Быра, Куня, Вэк и Клок – самые худшие по учебе или поведению. Первых приняли еще в седьмом, на 23 февраля, а других – на день рождения Лысого, на Первое мая и на Девятое мая.
Мы впятером и еще трое пацанов из «а» класса – мы зовем их «алкаши» – сидим в коридоре под дверью пионерской комнаты. Нам раздали потертые книжечки – устав ВЛКСМ – и сказали вызубрить про «демократический централизм».
Первым идет Вэк, минуты через три выходит.
– Ну что?
– Заебись. Приняли.
– «Демократический централизм» спрашивали?
– Спрашивали.
– И ты рассказал?
– Ага.
Все заходят по очереди, и всех принимают. Я последний.
За столом – мудак Неведомский из десятого «б», секретарь комитета комсомола школы, старшая пионервожатая – проститутка Элла и две десятиклассницы из комитета комсомола, которых Неведомский, наверное, ебет за всю хуйню.
– Расскажи демократический централизм, – говорит одна и улыбается, потом смотрит в окно, как будто ее все заебало.
– Демократический централизм – это...
– Ладно, – говорит Неведомский. – Главное, чтобы к райкому выучил. Все, иди.

* * *

Через неделю едем в райком. После второго урока нас отпустили домой переодеться в парадную форму, то есть надеть белые рубашки. Пионерских галстуков мы давно не носим, вместо них – обычные. Только Куня все еще таскает свой хомутик.
До центра доезжаем на троллейбусе. У нас есть еще время, и мы гуляем по городу. В киоске возле ГУМа работает мужик с отвислой губой, по которой текут слюни. Все знают, что он – дебил.
– Не продаст он тебе сигареты, – говорит Клок.
– Увидишь. Этот всем продает. Ему все до жопы – он же ебанутый, – ржет Вэк.
В киоске только «Астра» и «Прима».
– Пачку «Астры», – Вэк сует в дырку жменю желтой мелочи.
Продавец медленно считает копейки, вытаскивает откуда-то пачку и дает Вэку.
– А у вас «Столичные» бывают? – спрашиваю я.
– Бывают. Когда тебя бабы ебают, – мужик ржет. Мы тоже.
– А «Космос»?
– Приведи мне бабу с длинным хуем, тогда будет тебе «Космос».
Мы все ржем, и мужик тоже. У него довольная рожа.
По коридорам райкома бегают какие-то дядьки и тетки, а на каждом этаже – портрет Лысого в ободранной рамке. Мы спрашиваем у косоглазой вахтерши с медалями на кофте, где принимают в комсомол, и она говорит, что в четыреста тридцать втором кабинете. Под дверью уже сидят оба «алкаша».
– Ну что? – спрашивает их Вэк.
– Ничего. Ждем.
Из кабинета выходит тетка:
– Вы из семнадцатой? Заходите по одному.
Я иду вторым, после Дрона из «а» класса. За столом кроме этой тетки еще одна.
– Здравствуйте, – говорю я.
– Здравствуй. Как фамилия?
– Гонцов.
– Демократический централизм учил?
– Учил.
Они смотрят друг на друга и смеются. Ясно, что им до жопы и централизм, и все остальное.
Думают, наверное, только про то, чтобы побухать и поблядовать.
– Школа одна из худших в районе, а как дрессировать, знают, – говорит вторая тетка.
– Ладно, считай, что принят. Следующий.
– А билет?
– Билеты вам в школе выдадут. И значки тоже. Нам тут не до этого сейчас. Видишь, сколько вас? И с каждым про демократический централизм пока поговоришь...
Обе снова хохочут.
Я говорю «До свидания» и выхожу.

* * *

После уроков играем на школьном дворе в футбол с седьмым «б». Они сильнее нас, хоть и младше: у них двое ходят в секцию и играли за сборную города. Мы проигрываем 6:7.
Их лучший игрок Дуба ставит подножку Быку. Может быть, случайно. Бык падает, потом поднимается и идет на Дубу:
– Хули ты делаешь?
– Все было чисто. Ты сам упал.
– Я тебе счас покажу «чисто». Ты меня сбил. Штрафной.
– Никакого штрафного. Все было по правилам.
– А если по ебальнику?
– Ну, давай, рискни.
Дуба еще и самый здоровый в своем классе и поэтому выделывается.
– Давай по разам, – говорит Бык.
– Давай.
Мы все собрались вокруг и ждем, что будет. Бык бьет Дубу ногой по яйцам, и тот приседает. Бык хватает его за майку, поднимает и начинает молотить по морде – раз восемь.
– Еще будешь? – спрашивает Бык.
– Нет.
Он с плачем уходит с поля.
– Дуба, ты что – все? – спрашивают пацаны из их класса.
– Все.
Без Дубы они у нас хуй выиграют. Я перехожу из защиты в нападение, Бык ставит на ворота Егорова и тоже идет вперед. Мы забиваем четыре гола подряд и выигрываем 10:7.
После игры все сваливают, а мы с Быком и Вэком остаемся тренироваться. Все по очереди становятся на ворота, а остальные бьют или разыгрывают комбинации. Потом залезаем на турники – покурить.
На школьный двор приходят двое малых из второго класса. Оба в замызганных костюмах, грязные, воняют ссулями, один – косой, а второй пострижен налысо. Они стоят и смотрят на нас.
– Оставьте добить, – говорит косой и показывает на сигарету.
– Я счас тебя самого добью. Пиздуй отсюда, – отвечает Клок.
– Подожди, – говорит Вэк. – Э, малый, а хочешь, я тебе три целых сигареты дам? Иди сюда, не ссы. Поговорим.
Он спрыгивает с турника, кладет ему руку на плечи и отводит в сторону. Что-то долго ему говорит, то со злобной рожей, то по-хорошему.
– Э, идите сюда, – кричит нам Вэк и поворачивается ко второму малому: – А ты уебывай.
Малый убегает.
Вэк ведет нас и малого в угол школьного двора, за сарай.
– Посмотрите там, чтоб никого, – говорит он, поворачивается к малому задом и снимает штаны.
– Ну, давай, хули ждешь?
Малый нагибается и лижет ему жопу.
– Еще раз, и в самую дырку, – малый сует язык в жопу Вэка и сразу отскакивает, потом сплевывает на траву.
Вэк подтягивает штаны, достает из пачки три сигареты и дает малому:
– Ну, держи. Заработал.
Вэк улыбается. Малый берет сигареты и убегает.
– Пусть бы он лучше у тебя отсосал, а, Вэк? – говорит Клок.
– На хуй надо. А вдруг у него триппер?
Уже темнеет, и мы идем по домам.

* * *

Я, Вэк и Бык курим на заднем крыльце школы. Пасмурно и холодно.
– Бля, пиздец, лето прошло, – говорит Бык.
– А ты только заметил? Ну, ты и тормозной пацан, – Вэк хохочет.
Бык ничего не отвечает, и Вэк продолжал его доебывать.
– Бык, а Бык?
– Что?
– Пошли поссым.
– Иди и поссы.
– Одному неохота.
– Ладно, пошли.
– Пошли. Только я угощаю..
– Ты когда-нибудь допиздишься.
Подходит Клок.
– Ну, как тетрадка? – спрашивает его Вэк.
– Классно. Особенно этот рассказ, ну... где она с обезьянами и быками.
– Сколько раз спустил, признавайся?
Вэк ржет.
– А что за тетрадка? – спрашиваю я.
– Ну, обыкновенная тетрадка. С рассказами, – отвечает Клок. – Короче, там про то, как баба ебется. И со зверями всякими тоже.
– А тетрадка твоя?
– Нет, я сам у пацана взял. А ты что, тоже хочешь подрочить? – Вэк ухмыляется.
– Не подрочить, а почитать.
– Ладно, Клок вернет – тогда я тебе дам.
– А ты вообще пробовал уже дрочить? – спрашивает у меня Бык.
– Нет.
– Не пизди. Все пацаны пробовали, – Вэк смотрит на меня и ждет, что я расколюсь. – Даже Кощей – пока операцию не сделали.
– Какую операцию? Кастрировали?
Бык ржет:
– Охуенно кастрировали. Аппендицит.
– И что, после аппендицита нельзя дрочить?
– Можно, но не сразу. А то шов разойдется. Мне говорил один мужик – ему только сделали, и он дня через два сразу на бабу полез – на медсестру, прямо в больнице. Только засадил – и сразу, говорит, блядь, что-то лопнуло. Думал, уже хуй оторвался, а это только шов разошелся.
– Пиздит он.
– Не-а, это правда. Ладно, ты лучше колись, не верю, что не пробовал дрочить.
– Можешь не верить. Пошел ты на хуй.
– Сам пошел. А то дал бы тебе картинок.
– Каких картинок?
– Баб голых.
– Покажи.
– Зачем тебе, если ты не дрочишь?
– Так, посмотреть.
– Ладно, смотри.
Он достает из кармана фотографии по размеру карт – это и есть карты, только перефотографированные. На одной баба стоит на коленях, раком, оттопырив жопу так, чтобы была видна дырка и черные волосы вокруг нее.
– Заебись, правда? – спрашивает Бык. – Сразу встает. Дать тебе до завтра, лысого погонять?
– Это у тебя, наверное, лысый, а у меня все в порядке.
– Ладно. Не хочешь, как хочешь.
Он прячет карты.
– Обезьяну знаете? Ну, это пацан из основных. Так ебется, что скоро импотентом станет, – говорит Вэк.
– А что это? – спрашивает Бык.
– А ты что, не знаешь?
– Не-а.
– А ты знаешь? – спрашивает Вэк у меня.
– Знаю.
– Ну, что это?
– Это у кого не стоит.
– Слушай, а что будет, если баба поебется с быком, кто у нее потом родится? – спрашивает Клок.
– Голова от быка, остальное – как обычно, – говорит Вэк. – Мне говорили, на Космонавтах живет один пацан с головой от собаки, но его никто не видел.

* * *

Перед физкультурой переодеваемся в спортивную форму. В раздевалке воняет потом, резиной, грязными носками и трусами. Вэк снимает штаны и остается в темно-синих семейных трусах. Спереди на них белые пятна засохшей малофьи.
– Кого это ты ебал? – спрашиваю его я, хоть и так понятно, что никого, просто дрочил.
– Как кого? Кощея.
Все ржут. Кощей делает свирепую рожу, как будто счас кинется на Вэка, но все знают, что не кинется. Вэк – один из самых здоровых в классе, подтягивается пятнадцать раз и поднимает гирю на шестнадцать килограммов восемь раз. Чтобы подоебывать Кощея, Вэк вынимает свой хуй – а он у него большой – и проводит им по штанам Кощея.
– Не ссы, Кощей, – говорит Быра. – Он же в трусы спускал.
Все ржут.
Кощей хватает свои шмотки и выходит из раздевалки.
– Быра, мне сказали, у тебя маленький хуй, – говорит Вэк. – Покажи-ка нам свой корень жизни.
Быра делает напряженную морду и продолжает расстегивать голубую рубашку.
– Что, ссышь?
– Просто ему стыдно показать своего лысого и маленького, – ржет Вэк.
Быра краснеет.
– Ну что, слабо показать свой такой вот? – Вэк разводит руки далеко в стороны.
– Если б у Быры был хуй по колено, он бы носил безразмерные трусы, – хохочет Клок.
– Ну, ладно, давай покажу, но только Вэку.
Вэк с Бырой отходят в угол раздевалки, спинами к остальным, и Быра оттягивает резинку трусов.
– Ну, какой у него? – спрашивает Бык.
– Обыкновенный, не маленький, – отвечает Вэк. – Но почти лысый. Дадим на рассаду, а?

На геометрии кто-то стучит в дверь класса.
– Быркина можно на минутку?
Это мамаша Быры, сильно накрашенная тетка. Она работает в школе завхозом.
– Да, но только на минутку. Мы разбираем сложную тему, и он не поймет, если пропустит объяснение, – говорит Швабра, как будто верит, что дебил Быра может понять хоть одну теорему.
Быра медленно встает со своей первой парты и идет к двери.
– Счас получит Быра пизды, – негромко говорит Вэк.
Некоторые хохочут.
– Тихо, ребята. Не надо отвлекаться, – говорит Швабра.
Я прислушиваюсь к разговору за дверью: мне все слышно.
– Меня опять твоя классная вызвала. Двойки, поведение неуд. Ты что, забыл, что мне обещал?
Потом бабах и плеск и еще бабах.
– Ай, блядь.
– Я тебе дам, блядь. Хули ты не учишься?
Бабах, плеск, бабах.
Клок поворачивается ко мне и говорит:
– А Бырина мамаша ничего. Вот ее бы выебать.
Карпекина – она сидит за одной партой с Клоком – кривит губы.
– Вообще у нее счас ебарь есть. Какой-то начальник с химзавода. Я его видел, – продолжает Клок.
– А ты у Быры расспроси поподробнее. Он же, наверное, каждую ночь смотрит. И дрочит.
Мы оба хохочем. Дверь открывается, входит Быра с красной мордой. Он молча идет на свое место и садится.

* * *

Мы с Быком идем по его улице – грязь сплошная, никакого асфальта, как в деревне какой-нибудь задроченной. Бык сказал – давай не пойдем на географию, сходим ко мне, пожрем. Я был не голодный, но согласился.
– Ты, наверное, минут сорок идешь до школы? – спрашиваю я.
– Ни хера. Минут двадцать. Некоторым, бля, везет: дом через дорогу.
Он имеет в виду меня.
– Зато ко мне всегда прислать могут, если вдруг не приду, а к тебе – хуй: никто не найдет, заблудится, бля.
Входим во двор. Гавкает облезлая дворняга на цепи. Мать Быка снимает с веревки заплатанный пододеяльник.
– Мам, у нас пожрать что-нибудь есть?
– Пожрать? Тебе только жрать. Я только на него работаю, а он еще друзей водит пожрать.
Она – совсем старуха, лет пятьдесят или больше.
– Я тебе говорила уже, чтобы никого не водил. Батька твой все водил друзей, все пили, пили, пока допился. Теперь ты – сначала пожрать, потом выпить, потом опохмелиться... Ладно, на кухне борщ, наливайте сами.
– А что с твоим батькой? – спрашиваю я, когда мы заходим в дом.
– Повесился. Пил две недели, не просыхал. Потом повесился на чердаке.
– Давно?
– В том году. Оно и хорошо. Если б не повесился, я бы его сам прибил. Он выебывался пьяный, ко мне лез, к мамаше.
Бык наливает нам по тарелке борща и отрезает по куску хлеба. Мы торопливо хлебаем борщ, потом идем назад в школу.

* * *

На остановке ко мне и Вэку подходят Клок с Быком и трое «старых» пацанов – Гриб, Обезьяна и Цыган. Гриба так зовут за толстые губы. Он раньше злился, потом привык. Обезьяна – урод и тоже раньше ненавидел свою кличку, но его все равно все так звали. А Цыган – из настоящей цыганской семьи, они живут недалеко от Быка.
– Что, малые, капуста есть? – спрашивает Обезьяна.
– Так, копейки.
– Ну, рубля три наберете?
– Если только два.
– Ладно, два так два. Пошлите возьмем тогда, потом к нам в контору бухать. Какой класс – восьмой? Пора вам уже на своем районе, как свои... Это самое, скоро на сборы будете за район ходить.
Подходим к магазину.
– Бабок мало. Надо еще стрясти, – говорит Обезьяна.
Мы становимся у входа. Гриб – впереди, остальные – немного в стороне, но так, чтобы было видно, что он с нами.
Гриб останавливает какого-то малого:
– Э, слышь, дай двадцать копеек.
Малый смотрит на Гриба, потом на всех нас, вытаскивает из кармана монетку, отдает Грибу и бежит в магазин.
Потом подходит Егоров из нашего класса.
– Дай я сам с этим побазарю, – говорит Вэк – хочет повыделываться перед остальными.
– Привет, Егоров. Дай двадцать копеек.
– Не могу. Мне не хватит.
– Дома скажешь – потерял по дороге.
– Нет, не могу.
– Ну, что-нибудь придумаешь.
– Сказал же: не могу.
– Что ты с ним возишься? – Цыган подходит поближе. – Ты что, малый, пиздюлей захотел?
– Давай отпустим его, – говорит Клок. – Он с нашего класса. Отличник. Списать дает, если что.
– С вашего класса? Отличник? Ладно, пусть идет.
Цыган дает ему ногой под зад: несильно, «просто так».
Минут за десять натрясаем рубля два мелочи и подходим к очереди за чернилом. Обезьяна видит знакомого пацана впереди и отдает ему деньги.
– В очередь, – говорит какой-то мужик.
Обезьяна не отвечает.
– Я кому сказал – в очередь.
Мужик – невысокий, лысый, в синей поношенной куртке.
В это время пацан уже передает Обезьяне пять бутылок чернила. Мужик смотрит на это и подходит к Обезьяне:
– Ты что, самый главный здесь?
– Да.
Мужик хватает Обезьяну за куртку. Цыган сзади бьет его ногой в бок, и он падает. Несколько мужиков в очереди поворачиваются и смотрят на нас, но молча. Мужик с трудом поднимается и что-то бурчит под нос, вроде «Мы еще встретимся».

* * *

«Контора» – в подвале пятиэтажки. В ней два старых дивана с вылезшими пружинами и несколько деревянных ящиков вместо стола. В углу, на резиновых ковриках, которые, наверное, спиздили из школьного спортзала, лежат разборные гантели, гири по шестнадцать килограммов и самодельная штанга. На стенах – фотографии Беланова, Заварова, Платини, Сократеса и группы «Модерн токинг».
– Ну как, заебись у нас? – спрашивает Обезьяна. – Вы уже почти что свои пацаны, так что будьте как дома...
– Но не забывайте, что в гостях, – говорит Цыган и начинает ржать, типа сказал что-то смешное.
Мы застилаем ящики газетами, а Обезьяна достает четыре немытых стакана.
– Жратва от вчерашнего осталась? – спрашивает Гриб.
Обезьяна копается в углу:
– Есть еще сало и немного хлеба.
– Заебись.
Разливаем «чернило». Стаканов на всех не хватает, они достаются Обезьяне, Грибу, Цыгану и Вэку.
– А остальные – второй заход, – говорит Гриб.
– Ну, за вас, малые. Чтоб наш район всегда был самым здоровым в городе.
Они чокаются, выпивают, закусывают черствым хлебом, отламывая от буханки, и салом. Бык берет стаканы, наливает себе, мне и Клоку. Пьем, не чокаясь.
– Ну, как твой старый, пишет? – спрашивает Цыган у Вэка.
– Редко.
– Сколько ему еще сидеть?
– Летом должен прийти.
– Если не добавят, – хохочет Цыган.
– Ты там не был, так не пизди, – говорит Гриб. – А я по малолетке протянул полтора года.
В зоне не так уж хуево, только что баб нет. Зато там – закон, а тут, блядь, хуй проссышь. Коммунисты, похуисты, Горбатый. Сделали бы закон, как на зоне... Ладно, пора наливать.
Тут же наливают по второй. Пьем, как и прошлый раз, по очереди. Закуска уже закончилась. От «чернила» голова становится тяжелее, а верхняя губа приятно немеет.
– Вы, малые, уже почти что свои, – голос у Обезьяны слегка изменился, стал каким-то глухим. – Так что вам пора уже начинать за район ездить. Вообще, давно уже пора. Я вон с шестого класса езжу. Вы не ссыте. Если что, поможем там.
– По ебалу получить, – всовывается Цыган.
– Ладно, не пугай их. Свои пацаны все-таки.
– Слушайте анекдот, – говорит Гриб. – Сделали в политбюро музыкальный туалет и мужика посадили, чтоб музыку включал. Приходит Громыко срать – ну, мужик ему сразу «Модерн Токинг», первый альбом. Громыко посрал, потащился, выходит довольный. Потом приходит... Ну, как его...
– Черненко, – подсказывает Цыган.
– Какой, на хуй, Черненко? Этот умер давно – хуесос паршивый. А, вспомнил. Рыжков! Ну, мужик ему «Джой» заделал – Рыжков посрал, тоже довольный выходит. Потом приходит Горбатый. Мужик думает – а что ему поставить? И поставил ему гимн Советского Союза. Выходит Горбатый злой весь, а мужик спрашивает – что такое, Михаил Сергеевич? А Горбатый ему и говорит: пошел ты на хуй, мудак. Я из-за тебя первый раз в жизни стоя посрал.
Все смеются, кроме Быка.
– Ну, вы ему скажите следующий раз, когда смеяться надо, – говорит Гриб.
Разливаем и допиваем оставшееся «чернило».
– Ну, короче, вы поняли, – говорит Обезьяна. – Готовьтесь на сбор. И когда капуста есть, приходите сюда: бухнем.

* * *

Я, Вэк, Клок и Куня пришли на физкультуру раньше всех и стоим в «предбаннике», где двери в спортзал, в нашу и женскую раздевалки. Куня никогда не переодевается на физкультуру в раздевалке – боится, что сделают темную. У него под школьной формой всегда, даже в мае, надет облезлый синий спортивный костюм, и он просто снимает пиджак, рубашку и штаны и бросает на подоконник в «предбаннике». Иногда это его не спасает: все равно затаскивают в раздевалку и мучают.
Дверь женской раздевалки приоткрыта: еще никто не пришел. Вэк выглядывает из двери и говорит нам: – Жупченко идет. Давай ее защупаем, пока никого нет. Куня, на шухер.
Куня выходит из «предбанника» в коридор, и входит Жупченко – некрасивая и толстая, в тапках со стоптанными задниками и спортивных штанах под платьем. Она идет мимо нас к своей раздевалке, заглядывает туда. Вэк подходит к ней сзади и хватает за жопу.
– Э, ты что, сдурел? – она оборачивается.
Мы с Клоком подскакиваем и все вместе волочем ее в раздевалку. Жупченко брыкается и орет. Вэк двумя руками держит ее за сиськи, я тоже стараюсь схватиться, но не получается, потому что и Клок сует руки, и мы мешаем друг другу. Тогда я задираю ей платье, чтобы залезть в трусы. Она орет еще громче, но моя рука уже у нее в трусах, и я трогаю пизду – сначала волосы, а потом что-то мягкое. В этот момент Куня орет:
– Лиза.
Мы выскакиваем из женской раздевалки в свою, но Жупченко успевает дать мне оплеуху. В нашей раздевалке я спрашиваю Вэка:
– А она не заложит?
Он хохочет:
– Ну, и что она скажет? Меня пацаны зажимали? За сиськи щупали?
Мы с Клоком тоже хохочем.
Потом я иду в туалет. На этом этаже рядом с нашим и бабским есть специальный, учительский. Он открыт. Я захожу в него и закрываюсь изнутри. Я нюхаю пальцы, которыми трогал Жупченко. Запах немного похож на мазь Вишневского, которой мне мазали нарыв на плече. Или это и была мазь Вишневского, у нее, там? У меня встает, и я начинаю дрочить. Получается очень быстро, и малофья брызгает прямо на стену. Я вытираю хуй носовым платком и выхожу. Возле двери стоит молодая учительница, из первого или второго класса.
– Ты что, не знаешь, что это учительский туалет? – спрашивает она.
Я молча прохожу мимо нее и думаю – интересно, заметит она соплю малофьи на стене или нет?

* * *

Всех пацанов забрали с уроков и повезли в военкомат – проходить медкомиссию. Мы стоим в коридоре в очереди к психиатру: все в трусах и с медицинскими картами. Дверь в кабинет открыта, и слышно, как врачиха спрашивает у Быка:
– Что тяжелее, килограмм железа или килограмм ваты?
– Железа.
– Почему?
– Ну, железо тяжелее ваты.
– А сколько будет пятью девять?
– Сорок пять.
– А шестью восемь?
– Сорок восемь.
– А семью девять?
– Шестьдесят четыре... Нет, шестьдесят пять...
– Ладно, можешь идти.
Она что-то пишет в его карте. Покрасневший от натуги Бык выходит из кабинета, и туда заходит Клок.
– Что, засадила тебя на таблице умножения? – спрашивает Вэк. – Покажи, что она написала – что умственно отсталый?
Мы все смеемся, даже Куня – в «семейных» трусах на два размера больше, чем надо, тощий, бледный, с синяками на плечах.
– А ты хули смеешься? – Бык бьет его кулаком в живот.
Куня приседает и плачет.
– Мальчики, потише, – говорит врачиха. – Вы же мешаете мне работать. Ведите себя как следует.

* * *

– Деньги есть? – спрашивает у меня Клок после третьего урока.
– Рубль.
– А дома кто?
– Никого.
– Пошли на точку, купим вина, а потом бухнем у тебя.
– Давай. А геометрия?
– Ну ее на хуй. Не пойдем.
– Ладно.
Забираем куртки в гардеробе и идем сначала в пятиэтажку рядом с моей. Между первым и вторым этажом вся стена в надписях: «Пять лет прошло – немалый срок, вставай за хэви-метал рок», Accept, HMR, AC/DC.
– Что это за металлисты такие? – спрашиваю я.
– Не знаю. А тебе что, металл нравится?
– Нет.
– И мне нет. Ненавижу весь рок, особенно тяжелый.
Клок звонит в обитую дерматином дверь на третьем этаже. Открывает тетка с седыми растрепанными волосами, в синем грязном халате, из-под которого торчит ночная рубашка.
– Одну чернила, – Клок дает ей деньги.
Тетка уходит и приносит бутылку «Агдама». Я сую ее в сумку, между учебниками и тетрадями.
– А где она берет чернило? – спрашиваю я на улице.
– В винно-водочном. Она там всех знает, раньше работала, пока не поперли за пьянку. Дает им рублей двадцать или пятьдесят в месяц.
– А проверки там разные?
– Хули проверки? Дадут проверяющему бутылку шампанского и коньяка какого-нибудь – и все заебись.

* * *

Мы курим на крыльце школы, прямо под окнами директорского кабинета. Выскакивает Гнус – директор. Все успеваем затушить сигареты, кроме Вэка. Он особо и не торопится.
– А ну-ка пошли со мной, – говорит ему Гнус.
Вэк нагло улыбается, делает затяжку и бросает бычок под ноги.
– А ну-ка подбери.
Вэк медленно, как старый дед, нагибается и берет бычок двумя пальцами.
– Теперь положи в урну – и со мной.
Вэк возвращается минут через пятнадцать. Мы все это время ждем за углом.
– Ну что?
– Ничего. Гнус совсем оборзел. Надо ему ебальник разрисовать.
– Что, пиздил тебя? – спрашивает Бык.
– Да.
– По морде?
– По морде и в живот. Потом вытащил ключи и начал сюда совать, типа мучить, – он показывает пальцами под подбородком.
– Ему самому так делали, наверное, – говорю я. – Он же в интернате учился.
– Откуда ты знаешь?
– Так, кто-то говорил.
Я не хочу говорить, что про это мне рассказала мама.
– Ну что, отпиздим Гнуса? – Вэк смотрит на всех так, как будто все соссали и только один он смелый.
– А если ментам сдаст? – спрашивает Бык.
– А как он узнает – кто? Мы вечером, когда темно. И переоденемся, чтобы не узнал. Накинем мешок на голову, насуем и съебемся.

* * *

Вечером Гнус – в шубе из искусственного меха, черной кроличьей шапке и с обшарпанным дипломатом – идет от школы к остановке. Мы втроем – я, Вэк и Бык – выскакиваем из-за деревьев и сбиваем Гнуса с ног. Дипломат отлетает метров на пять. У всех у нас шапки натянуты до подбородка, чтобы не было видно лиц. Я надеваю Гнусу на голову мешок, и мы втроем начинаем пинать его ногами, стараясь попасть по морде, по яйцам или в живот.
– А-а-а! Помогите! Милиция! – орет Гнус.
Народу вокруг нету, но все равно надо уходить. Я дергаю Быка за рукав – мы договорились не разговаривать, чтобы Гнус не узнал по голосам. Бык толкает Вэка, и мы отваливаем.

* * *

На следующий день я и Вэк курим на заднем крыльце и издалека видим, как Гнус идет от остановки. В черных очках. Вэк улыбается:
– Значит, наставили Гнусу фиников, раз очки надел, да?
– А если узнает?
– Не ссы, не узнает. Ладно, все это херня. Вот сегодня дискотека в клубе. Будет большой сбор. Я пойду, а ты?
– Не знаю.
– Поехали, надо начинать за район лазить. А то познакомишься с бабой, и что ты ей скажешь? Что ты на своем районе нулевой? Что за район не ходишь? Что в основе друзей нет?
– Ладно.
– Надо Быку сказать и Клоку. А Быру позовем?
– Давай позовем. Только думаешь – он поедет?
Вечером на остановке собралось человек пятьдесят пацанов – от восьмиклассников до «старых», которым уже по восемнадцать и даже больше.
– Короче, едем до площади Гагарина, потом пешком в клуб, – говорит Обезьяна. – Не разделяемся, все вместе.
В троллейбусе становимся сзади, а кто не поместился, толпятся в проходах. Цыган громко пердит и орет:
– Пожар!
Остальные тоже пердят. Какая-то тетка на сиденье зажимает нос.
Потом все закуриваем. Народа кроме нас в троллейбусе мало. Некоторые оборачиваются, но рыпаться боятся.
– Слушайте анекдот, – говорит Цыган. – Короче, приехал Горбачев в гости к Рейгану, идут они по городу, Рейган все ему показывает, хуе-мое. Тут негритос какой-то стоит, жвачку жует, потом выплюнул, а Рейган ее – в карман. Горбачев спрашивает – на хуя? А Рейган говорит – мы их на гондоны переделываем и к вам отправляем. Потом Рейган приехал к Горбачеву, ну и то же самое, короче. Ходят они, все смотрят. Под кустом мужик с бабой ебутся, мужик гондон выбросил, а Горбачев поднял – и в карман. Рейган, типа, спрашивает – зачем? Как зачем, мы их на жвачки переделываем и к вам в Америку отправляем.
Все опять хохочут, кроме Быка. Он смотрит на остальных, потом тоже смеется.
– Ну что, боишься? – спрашивает у меня Клок.
– Ну, так. Первый раз все-таки.
– Не ссы. Надо же начинать. А ты, Вэк, боишься?
– Пошел ты в пизду.
– Сам пошел.
Приехали. Всей толпой вываливаем из троллейбуса и идем к клубу. На площади перед клубом уже стоит какая-то «банда» – человек пятьдесят.
– Это ленинцы, – говорит Обезьяна. – Готовьтесь. Будем пиздиться.
Мы идем прямо на них и орем: «Ну что, готовьтесь», «Счас вам пиздец», «Ленинцы-хуенинцы».
Когда подходим близко, начинается мочилово. Мне кто-то бьет ногой по почкам, я падаю и получаю еще раз – но несильно – по спине. Вскакиваю на ноги и начинаю махаться с каким-то маленьким толстым «ленинцем». Рядом Вэк ногами добивает другого «ленинца» – его сбил с ног Цыган. На Клока напали сразу двое, и он отмахивается от них.
– Менты! – кричит кто-то. Визжит сирена.
– Все, мир! Стелим ментов! – кричит Обезьяна.
– Хорошо, ладно! – говорит высокий здоровый пацан-«ленинец», их «основа».
Менты выскакивают из «бобика». Один орет:
– Ну-ка, быстро разойтись, что такое?
– Сзади заходите! Окружаем ментов! – кричит Обезьяна.
К «бобику» со всех сторон бегут пацаны. Мент тянется к кобуре, потом убирает руку и лезет обратно в машину. За дверь уже схватились, не давая ему ее закрыть.
– Заводи, еб твою мать! – кричит мент. – А ты вызывай подкрепление!
Водитель пытается завестись. Дверь отламывается, и руки тянутся к менту. Он выхватывает пистолет и направляет на нас.
– Назад, блядь, пидарасы. Убью, на хуй!
– Ни хуя себе, а я думал, у него там тряпки, – говорит Цыган.
Видно, что он на самом деле удивлен.
Толпа отступает.
– Заводи ты, еб твою мать!
«Бобик» заводится, но ехать некуда – со всех сторон машину окружает толпа пацанов. «Ленинцы» перемешались в ней с нашими – «рабочими».
– Бей им окна, блядь! – орет Обезьяна.
– Я тебе разобью счас. Хуярь по толпе, дави их, на хуй! – говорит мент водиле.
«Бобик» трогается. Несколько человек выскакивают прямо из-под колес. Со всех сторон по машине молотят кулаками и ногами, стекло в боковой двери разбивается.
– Вам пиздец! – кричит мент.
Мы хохочем.
Машина вырывается из толпы, несколько человек бегут за ней.
– Ладно, до следующего раза, – говорит «ленинский» основа Обезьяне.
– До следующего.

* * *

– Ну, бля, класс! – говорит Вэк. – Заебись ментов попугали. И ленинцев тоже.
Мы едем в троллейбусе домой. Многие пацаны еще остались в городе – «поснимать» баб или просто погулять, а мы втроем едем домой, потому что Быку надо домой к девяти.
– Я ему прямого – он на жопу. Тогда я ногами начинаю стелить – по морде ему и в нос – пусть знает, как на Рабочий залупаться.
– Лежачего нельзя бить. Некрасиво, – говорит Бык.
– Не пизди. Это тебе не дома, это за свой район. Он упал – если не добить, кого-нибудь за ногу схватит – и сразу постилка.
– Все равно так нельзя. Некрасиво.
– Да не пизди ты. Красиво, некрасиво...
– А Быра хули не пришел? – спрашиваю я.
– А это ты у него спроси, – отвечает Вэк. – Может, соссал.
Выходим из троллейбуса. На остановке стоит малый из нашей школы – учится классе в шестом, наверное.
– Счас я с ним поговорю, – говорит Вэк.
– Да ладно, не трогай его, – Бык хочет схватить Вэка за руку, но тот увертывается.
– Малый, привет. Дай-ка копеек.
– Нету.
– А если найду?
– А где ты найдешь, если у меня их нету?
– Малый, ты много на себя берешь. Я могу и не понять.
Малый смотрит на Вэка, но не испуганно, а злобно. Видно, он пацан заебистый.
– Малый, ты чего-то не понял?
– Отстань.
– Что? – Вэк бьет его кулаком в нос. Капля крови вытекает у малого из ноздри и падает на его светлую куртку. Вэк дергает его за руку, сбивает с ног. Малый плачет. Вэк бьет его ногой в живот и отходит.
– Зря ты его, – говорит Бык. – Он тебе ничего не сделал. Тем более, свой малый, со своего района.
– Что ты мне целый день мозги ебешь? – кричит Вэк. – Счас тебе точно въебу.
– Попробуй.
– И попробую.
– Ладно, успокойтесь, – говорю я и становлюсь между ними.
Они злобно смотрят друг на друга, но драку не затевают.

* * *

На «трудах» работаем в слесарной мастерской: выпиливаем самопальные гаечные ключи, которые Клим – учитель – потом продаст автобусному парку. Он говорит, что за эти деньги ученики будут ездить на экскурсии, но до сих пор никто еще никуда не съездил.
Как обычно, Клим, дав задание, уходит в свой кабинет.
– Начинай! – кричит Вэк.
Все хватают напильники и молотят ими по верстакам. Вбегает Клим – маленький, толстый и лысый.
– Вы что, охуели, блядь? Класс идиотов!
В руке у него резиновая дубинка – «палочка-выручалочка», вроде ментовской, только помягче. Клим бьет ею по голове первого попавшегося – Быру. Остальные хохочут и перестают стучать молотками.
– Все. Не занимайтесь хуйней. Работайте, – Клим выходит.
– Хули ты смеялся? – Быра поворачивается к Куне.
– Все смеялись.
– Мало ли, что все? А ты хули смеялся?
– Ладно, не трогай его, – говорит Бык. – Все смеялись.
– А ты не пизди.
– Что?
– Что слышал.
– Э, Быра, ты что, охуел?
– Быра, пойдешь с Быком по разам? – спрашивает Вэк.
Бык подходит к Быриному верстаку. Все остальные смотрят на них.
– Ну что, будешь? – снова спрашивает Вэк.
– Нет, не сегодня. Голова болит.
– Соссал! – кричит Вэк. – Все слышали? Быра с Быком соссал по разам.
– Ничего я не соссал.
Быра неожиданно дает прямого Быку в нос, хочет добавить, но Бык увертывается. Оба выскакивают в проход между верстаками.
– Куня, на шухер! – командует Вэк, и тот бежит к дверям.
Бык с Бырой махаются на равных. Бык немного выше и чаще бьет ногами. Быра хватает его за ногу и хочет повалить, но Бык несколько раз молотит его по морде. Быра отпускает ногу и останавливается.
– Ну что? Еще будешь? – спрашивает Вэк.
– Нет.
– Молодец, Бык, – говорит Вэк и хлопает его по плечу. Быра выходит из мастерской.
На втором уроке, после перемены, Куня обзывается на Кощея. Они – самые дохлые в классе – Куня последний, а Кощей предпоследний, но Кощея трогают меньше, потому что он псих и может как нечего делать засандалить молотком или стулом по голове. У него есть брат, который отсидел по два года в первом, втором и третьем классе и ушел в армию после восьмого. Куня никогда ни на кого не обзывается, кроме Кощея: остальных он боится. Кощей берет молоток и замахивается на Куню. Все перестают работать и смотрят, что будет.
– Ебни ему, Кощей, – говорит Вэк.
В мастерской тихо, и слышно, как что-то хрустит в голове Куни, когда Кощей бьет по ней молотком. У Куни течет кровь, и он падает. Кощей бьет еще два раза и опускает молоток. Лицо у него становится белым, как огрызок мела у Клима на столе. Он, наверное, сам неслабо соссал.
Бык подходит к нему и вырывает молоток. Кощей не сопротивляется.
В мастерской воняет говном.
– Смотрите, Кощей обосрался, – говорит Быра.
Входит Клим:
– Почему не работаете? Что за хуйня?
Замечает Куню.
– Что с ним?
– Поскользнулся, и на него сверху молоток упал. И напильник.
– Вы что, охуели? «Скорую» вызывать. Скорей. Егоров, беги в канцелярию, звони.
– Он что, еще и обосрался? – Клим нюхает воздух.
– Нет, это Кощей обосрался, – говорит Вэк. – Его в столовой отравили.
– Ну-ка домой, обмываться.
Кощей выбегает из мастерской.
– А остальные работать – хули вы стоите?

* * *

Курим в туалете. Начались морозы, и на крыльце уже особо не покуришь. Бык одновременно срет, а я и Вэк читаем надписи на стенах.
– «Лена Стоянова еще девочка. Кот», – читает Вэк. – Ну, это он, наверное, ее и ебал.
Кот на год старше нас и с этого года учится в тридцать втором «училе», а Стоянова раньше была с ним в одном классе, и сейчас – в девятом. Ничего «пила», за ней многие бегают.
В туалет заходит малый – класс четвертый или пятый. У самых малых – свой туалет на первом этаже. Он смотрит на нас и начинает расстегивать штаны. Бык в это время вытирает жопу тетрадным листом в клеточку.
– Ты что, малый, в школу ссать ходишь? – спрашивает Вэк.
Малый повернулся и смотрит на него. Ясно, что он соссал.
– А на хуя ты тогда ссышь здесь? – Вэк хохочет.
Он положил сигарету на подоконник и расстегивает штаны. Малый в это время уже застегивает ширинку. Вэк подходит к нему сзади и ссыт на штаны, оставляя темные пятна. Малый плачет и идет к двери.
– Куда? – говорит Вэк. – Ты еще не покурил.
Он берет с подоконника свою сигарету, затягивается и выпускает дым прямо на малого, потом еще.
– Теперь можешь идти.
Малый выскакивает из туалета.
– Зря ты его обоссал, Вэк, – говорит Бык. – Ну, обдуть дымом – ладно, а обоссывать на хуя?
– На хуя ты его защищаешь? – говорит Вэк. – Он что, твой брат или друг?
– Нет, так просто.

* * *

В гардеробе после уроков к нам с Вэком подходит Быра.
– Слышь, пошлите сегодня ко мне, у меня самогонка есть.
– А дома кто? – спрашивает Вэк.
– Только баба. Но она мешать не будет.
– Ладно.
Одеваемся и идем к его пятиэтажке рядом со школой.
– Это ты, Сярхей? – спрашивает баба, когда Быра отмыкает входную дверь.
– Да, я. Тихо ты.
Мы входим в узкую прихожую. В ней воняет гуталином и пылью.
– Пошли на кухню.
Быра достает зеленую бутылку 0,7 мутной самогонки, заткнутой газетой, кусок сала, полбулки хлеба и три соленых огурца.
– Сярхей, а хто это с тобой?
– Тихо ты. Кто надо. Не мешай.
Быра закрывает кухонную дверь.
– Она заебала уже. Мамаша ее прописала, что бы двухкомнатную получить. У нее раньше дом в деревне был. Продали. Гарнитур мамаша купила. Польский.
Быра разливает самогонку по стаканам, нарезает хлеб и сало.
– Ну, будем, – говорит Вэк.
Чокаемся и выпиваем.
– Ты что, правда, Анохину выебал? – спрашивает Вэк.
– Да, три раза. Летом еще.
– Где?
– Да здесь.
– А баба?
– А хули баба? Сидела в своей комнате.
– Может, еще скажешь, Анохина целка была?
– Нет, не целка.
– И как все было?
– Ну как. Пришли, вмазали, музон там, хуе-мое, разделись, потом...
– А как ты добазарился?
– Ну как. Говорю – пошли музон послушаем, у меня темы классные есть.
– А она?
– Давай, пошли.
– А что сейчас?
– Что сейчас?
– Больше не дает?
– Если захочу, то даст.
В кухню входит Бырина баба. Она в деревенском разноцветном платке.
– Ай-яй-яй. Такие маладыя – и уже пьють.
– Иди отсюда, не мешай.
– Усё матке скажу.
– Ну скажи.
– А мне можно? Тридцать капель?
– Можно, только потом вали отсюда и не мешай.
Быра наливает ей в свой стакан самогонки, отрезает хлеба и сала.
– Ну, спасибо, унучык, – баба выпивает самогонку, закусывает.
– Ну все, теперь иди.
Баба выходит.
Быра наливает всем по второй. Выпиваем.
– А ты не пиздишь? – спрашивает Вэк.
– Про что?
– Насчет Анохиной. А если мы у нее спросим?
– Ну спрашивай.
– Алкаголики, еб вашу мать, – слышится голос бабы из комнаты. – Ня вучацца, а только пьють. Алкаголики, пьяницы.
– Заткнись! – кричит ей Быра.
– А ты на миня ня крычы. Мой дом продали – это счас мой дом.
– Заткнись ты, сука.
– А ты так со мной не разговарывай. Гауно ты ящо.
– Ты счас допиздишься.
– А ты не пугай бабу старую. Не надо меня пугать.
– Нет, я счас встану – и пиздец тебе.
– А я тебя не боюсь.
– Ну все. Счас тебе пизда будет.
Быра вскакивает и бежит в комнату. Слышно, как он дает своей бабе оплеухи, потом возвращается на кухню.
– Ну, давайте допьем.
Он разливает остатки самогонки. Допиваем.
– Ну, так что насчет Анохиной? Давай поспорим, что ты ее не ебал?
– Зачем мне с тобой спорить?
– Значит, пиздишь.
– Нет.
– Ладно, кончай приебываться, – говорю я. Не хватало еще, чтобы они тут драку устроили. – Ебал, не ебал – тебе какая разница?

* * *

Наталья, учиха по рус-лит, злится с самого начала урока.
– Наверное, муж недоебал, – шепчет мне Бык.
– Ну ты бы помог, – отвечаю я.
Про нее много разговоров насчет этого. Она еще молодая по сравнению с остальными – лет 27 или 28, не больше. Что у нее за муж, конечно, никто не знает. А злая она почти всегда. Ненавидит нашу школу и всех нас. Постоянно орет на нас: «Что вы за идиоты такие, что за дебилы? Пролетарии недоделанные, вот что значит рабочий район. Одно скотовье».
Она вызывает Куню, который уже недели две как выписался из больницы. Он выходит к доске в своем грязном костюме, с немытыми ушами и торчащими на голове «петухами».
– Ну, что ты нам сегодня расскажешь интересного и глубокомысленного о проблеме героя в «Евгении Онегине»? – спрашивает Наталья.
Класс смеется. Куня морщит подбородок, как будто сейчас заплачет, потом поворачивается к классу жопой и несколько раз громко пердит.
– Вот вам, вот вам! – кричит он и выбегает за дверь.
Все хохочут, Наталья зажимает нос и тоже хохочет.
– Я думала, такое только в анекдотах бывает, – говорит она. – Ладно, продолжаем урок. Шмаров – к доске.

* * *

– Давайте Куню завафлим сегодня, – предлагает Вэк перед физкультурой. Мы только что пришли в раздевалку.
– Что, по-настоящему? – Бык тупо смотрит на него.
– Ну, а хули? Смотреть на него? Он же чмо, самый последний.
– Таких лучше вообще не трогать, – говорит Бык.
– А ты не защищай, не надо. Решили дать ему за щеку, значит, дадим.
Вэк выходит из раздевалки в предбанник. Куня уже снял штаны и пиджак и остался в своем спортивном костюме. Штаны заправлены в носки, и носки натянуты почти до колена. Кеды он, наверное, забыл дома, потому что остался в своих рваных тапках.
Вэк хватает его за плечи и тащит в раздевалку. Куня цепляется за батарею. Подскакивает Быра и бьет Куню кулаком в живот. Вдвоем они втаскивают его в раздевалку и закрывают дверь.
– Ты что, по правде хочешь? – спрашивает Клок. – Думаешь, он у тебя будет сосать?
– Не будет – заставим! – Вэк ржет. Они с Бырой сажают Куню на скамейку, Клок хватает его за ноги, а Вэк начал расстегивать свои штаны.
– Кощей! На шухер! – кричит Клок. Обычно на шухер ставят Куню, но раз он «занят», приходится идти Кощею. Он с недовольной рожей выходит в «предбанник».
Кроме нас в раздевалке еще несколько пацанов – Егоров и «примерные», но они переодеваются и в нашу сторону не смотрят, чтобы, если что, сказать, что ничего не видели.
Вэк вынимает хуй и подносит к губам Куни. Тот хочет отвернуться, но Быра дает ему по челюсти.
– Будешь сосать? – спрашивает Вэк.
Куня мотает головой. Быра еще раз бьет его в челюсть.
– Тогда обоссы его хотя бы, – говорит Клок.
Вэк улыбается, и из его хуя начинает литься струя мочи – прямо на голову Куни. Клок с Бырой отскакивают, чтобы не попало на них. Куню теперь никто не держит, и он выскакивает из раздевалки. Вэк подтягивает штаны. – Жалко, что не взял.
– Следующий раз я его... это... Хорошо? – спрашивает Быра.
Никто ему не отвечает.

* * *

Воскресенье. Я сижу дома и от нечего делать смотрю со своими какую-то ерунду по телевизору. В дверь звонят, и я иду открыть. Это Бык с Вэком, оба пьяные.
– Привет, мы бухло принесли.
Я закрываю за собой дверь и выхожу на лестничную площадку.
– Вы что, ебанулись? Сегодня же воскресенье, у меня все дома.
– А-а, – недовольно бурчит Бык.
– Хуй на, – говорит Вэк. – Ты же говорил – у него свободная хата.
– Ну, я думал...
– Ладно, вынеси хоть пожрать. А сигареты есть?
– Нету.
– Ну тогда хоть спичек и газету.
– Ладно.
Я возвращаюсь в квартиру.
– Кто это? – спрашивает мама.
– Это ко мне.
– Так впусти своих друзей, что они будут под дверью стоять?
– А куда я их впущу, на кухню, что ли?
– А хоть и на кухню.
Я отрезаю на кухне немного хлеба и сыра, беру с табуретки старую газету, потом коробок спичек с полки и незаметно прохожу через комнату.
– Что это ты взял? – спрашивает мама.
– Так, ничего.
Выхожу на площадку. Бык ссыт, повернувшись к перилам. Его струя льется на нижние площадки.
– Ты что, охуел? – говорю я. – А если соседи?
– Я их в жопу выебу.
– Своих будешь ебать, а эти настучат моим, потом придется разъебываться.
Бык стряхивает капли со своего хуя. Я только сейчас замечаю, какой он у него маленький, намного меньше, чем мой. Я думал, такие только у детей бывают. Я даю Вэку сыр, хлеб и газету со спичками. Бык забирает газету, отрывает кусок и сворачивает самокрутку без табака, поджигает и сует себе в рот. Мы с Вэком хохочем.
– Это ты так куришь? – спрашивает Вэк.
– Ну, а хули? У тебя что, сигареты есть?
– Хуй, завернутый в газету, заменяет сигарету.
– Газета у тебя уже есть, только хуя не хватает.
– Ну ладно, я пошел, – говорю я.
– А ты что, с нами не бухнешь?
– Как я бухну? Мои же дома – сразу засекут.
– Ну оденься, пошли, типа, погуляем.
– Неохота, такой мороз.
– Ну ладно, давай.
– Давай.

* * *

– Пять минут на подготовку, – говорит Синицкая. Она ведет у нас «Основы Советского государства и права». Потом берет в рот дужку своих очков и начала лизать ее, перелистывая журнал.
Синицкая ставит много двоек, и ее боятся. Все сидят, уткнувшись в учебники. Она еще некоторое время лижет дужку, листает журнал, потом говорит:
– Так, первый вопрос. Судебная система Советского государства. Так... так... так... Быркин.
Быра медленно выходит к доске, поворачивается к классу и смотрит в пол.
– Ну, включай звук, а то видимость есть, а изображения нету, – говорит Синицкая. – Форма не соответствует содержанию: на вид – нормальный ученик, в костюме, с галстуком, все как положено, – она улыбается, показывая три золотых зуба вверху, – а вот содержание... Содержания пока не вижу. Быра что-то мычит.
– Ну, выучил или нет? – спрашивает Синицкая.
– Нет.
– Садись. Два.
Быра идет на свое место, бурча под нос:
– Дура, проститутка, бля.
– Ты у меня там еще побубни, – говорит Синицкая. – Будешь иметь бледный вид и макаронную походку.
– Пошла на хуй, дура, – громко говорит Быра, но Синицкая не слышит или притворяется, что не слышит.
– Как по улице ходить в шапке, натянутой на глаза, так это он может, – говорит Синицкая.
Все пацаны на Рабочем, в том числе я и Быра, уже недели две как натягиваем свои шерстяные шапки низко на глаза. Как это началось и кто первый придумал – уже никто не помнит. Просто так все на Рабочем ходят – и все.
– А вы ведь даже не знаете, почему так носят и откуда это пошло, – продолжает Синицкая. Все радуются, потому что если она начинает учить нас жить, то это надолго и может уже никого не спросить. – Это все оттуда, с Запада. Но там так носят шапки, чтобы показать, что они не хотят видеть ужасы буржуазной действительности. А у нас-то действительность социалистическая, здесь ужасов никаких и в помине нет. Есть отдельные недостатки, но мы с ними обязательно справимся. А вообще, скажу вам не как учительница, а просто, по-человечески, – Синицкая снова улыбается и – блестит золотыми зубами, – Остерегайтесь всего этого западного, иностранного. Вот у моих соседей дочка купила майку на барахолке, надела, а кто-то увидел и говорит: а ты знаешь, что на ней написано? Это же плохое слово, и значит, что ты и есть это плохое слово. Вот.

* * *

Перед Восьмым марта в школе вечер, потом будет дискотека. Я, Клок и Быра курим у входа, а мимо нас прут накрашенные и начесанные бабы из восьмых, девятого и десятого классов.
– Вот, бля, намазались, суки, – Быра злобно смотрит на них, потом с громким звуком харкает себе под ноги.
Подходит Вэк.
– А где Бык? – спрашивает у него Клок.
– Дома. Говорит – не пойдет: надеть нечего.
– Сам дурак. Надо было покупать джемпер у Цыгана за тридцать. Поношенный, но еще ничего. Ну, пусть сидит теперь дома, хуй дрочит.
Вчетвером проходим внутрь. Петруха – «дежурный учитель», придурок и кретин – косо смотрит на нас. Бык пару месяцев назад заехал ему пару раз в грудняк: слишком много брал на себя, не нравилось ему, что курим в туалете. Но сейчас он нам хер что сделает: мы – из восьмого, имеем право прийти на дискотеку.
Клок заходит поссать в туалет на втором этаже, и мы ждем его на лестнице. Наверху, на площадке третьего, стоят Сухая и Ленина Сергеевна – завуч. Они нас не замечают.
– Безобразие это, конечно, – говорит Ленина. – Буржуазная музыка, да еще вдобавок и на иностранном языке. О чем поют – мы не знаем. В зале практически темно...
– И не говорите. Дали свободу, что называется, – подлизывает ей задницу Сухая. – «Темнота – друг молодежи». Это же надо додуматься до такого!
– А если сейчас свет включить, разойдутся по углам, будут стоять, надувшись, а потом кто-нибудь в районо бумагу накатает – не организовываем культурный отдых учащихся. Они сейчас все ушлые стали. Вон, написали же анонимку в районо на Клима Яковлевича – матом ругается, часто выходит куда-то во время урока. Потом выяснилось, что это Букаев из восьмого «а» написал. И что вы думаете – извинился он? Ничего подобного. «Я и под своей фамилией могу это повторить», – говорит. В результате – проверка приезжала, осматривали мастерские, нашли нарушения. Ну, сами знаете, есть еще слабые места у нас, но у кого их нет? Представляете, как мне трудно было все это дело... ну, так сказать, чтобы все было нормально...
– Да, представляю.
– Так что, свет сейчас так просто не включишь. Вы уж, будьте добры, следите, чтобы все было нормально, а если заметите, что что-то явно не то, то можно и свет включить.
– Хорошо.
Вэк выходит из туалета, и мы все вместе поднимаемся по лестнице.
– Здравствуйте, Вера Алексеевна, – слишком весело и громко кричит Вэк.
– Здравствуйте, ребята, – отвечает Классная без улыбки. Как же, мы – «нежелательный элемент» на дискотеке, от нас только и жди что неприятностей.
Свет в зале выключен, только моргают четыре фонаря цветомузыки – красный, зеленый, синий и желтый. Играет «Модерн токинг» – третий альбом, песня «Луи-Луи». Народ танцует, собравшись в кружки человек по пять – шесть.
– Пошли бухнем, – говорит Вэк. – Клок пузырь самогона где-то надыбал.
Мы смотрим на Клока. Он довольно улыбается.
– А чего сразу не сказал?
– Чтоб слюной не захлебнулись.
Мы опять спускаемся вниз, выходим на улицу и заворачиваем за угол школы.
– Закуски нет, надо голову нюхать, чтоб потом не шлифануть, – говорит Вэк.
Делаем по глотку, потом нюхаем головы друг друга.
– У меня еще одеколон есть, – Клок показывает маленький пузырек. – Так что, если кому мало...
– Ты что, серьезно? – спрашиваю я.
– Не-а, – ухмыляется он. – Я пока не ебанулся – одеколон пить. Вот намазаться можно, чтоб запаха не было.
– Ну, на хуй, – говорит Вэк. – Подумают еще – и правда одеколона напились.
– А может, выпьем его? – спрашивает Быра.
– Хочешь – пей, – говорит Вэк.
Возвращаемся в школу, снова заходим в актовый зал.
– Ну что, пошли танцевать? – спрашивает Быра.
– Нет, давай посидим сначала, – отвечает Вэк.
Деревянные стулья с откидными сиденьями сдвинуты к стенам, и на них сидят несколько баб. Среди них – накрашенная Анохина в джинсовой юбке. Волосы начесаны и залиты лаком. Быра подсаживается к ней и начинает что-то трындеть. Она – явно без охоты – отвечает. Быра говорит что-то еще, встает и возвращается к нам.
– Ладно, давайте лучше танцевать, – говорит он.
– Что, опять послала? – Вэк смотрит на него и ржет. Мы тоже.
– Пошли танцевать, хули мы стоим, как лохи? – говорит Клок.
Встаем в круг. Сейчас играет первый альбом «Модерн токинга», песня «Ю май хо, ю май со». Потом ставят «медляк», и мы садимся на стулья.
После «медляка» снова встаем подрыгаться. В середине по залу идет какая-то тусовка. Некоторые перестают танцевать. Мы подходим поближе, посмотреть, что там такое.
Гриб пиздит какого-то «старого» мужика – ему лет двадцать пять, усатый. Подскакивает Обезьяна и тоже несколько раз дает ему по морде. Мужик падает.
Включается свет, приходят Ленина и Сухая. Мужик сидит на полу и вытирает рукавом кровь из носа. Цыган подходит к Ленине:
– Ленина Сергеевна! Он сам виноват. Вязался к нашим девушкам. А все из-за чего – пускают кого попало на дискотеки. Надо только учеников и бывших учеников, чтоб пример показывали, – он громко смеется.
– Ладно, Остапчук. Ты бы уж лучше помолчал – нашелся мне тут пример. Бывшим ученикам на дискотеках тоже делать нечего. Как ты сюда прошел?
– Места надо знать, Ленина Сергеевна, места надо знать.
– Отведите его в туалет, пусть умоется, – она показывает на мужика.
Он поднимается и сам выходит из зала.
– Кто это? Ты его знаешь? – спрашиваю Вэка.
– Да. Это сестроеб Куцого. Я его пару раз видел на районе.
Свет потушили, и дискотека продолжается. Опять «медляк» – «Тайм» Скорпионсов.
– Ну пошли кого-нибудь пригласим. Хули сидеть? – говорит Вэк.
Я рассматриваю толпу в поисках нормальной бабы, чтоб пригласить. Всех самых красивых уже пригласили. Недалеко стоит Кнопка из нашего класса, и я подхожу к ней.
– Привет. Можно тебя пригласить?
– Привет. Можно.
– Я, правда, не очень умею.
– Ну и я не очень. Не бойся.
Она прижимается ко мне, но грудей я не чувствую, только лифчик, твердый какой-то. Танцевать медляки я вообще не умею. Мы топчемся, переминаясь с ноги на ногу.
– Ты меня веди, – говорит Кнопка.
– Куда?
Она смеется.
– Так говорят, когда танцуют. За собой веди, чтобы я делала шаги за тобой.
– А, понятно.
Мы топчемся так до конца медляка – мне показалось, что он длился минут десять.
– Спасибо, – говорит Кнопка.
Я улыбаюсь. Думаю, что если бы она не была такой мелкой и некрасивой, то, может быть, можно было бы...
Иду искать своих. Бык сидит на стуле в углу.
– Ну, как Кнопка?
– Как, как? Я, может быть, первый раз в жизни с бабой танцевал.
– Так я и спрашиваю – как?
– Никак. Я же не умею.
– Ну позажиматься все равно можно. Правда, у Кнопки там ничего нет.
– А видел, какую пилу Клок снял? Не с нашей школы. Курить пошли.
– А Вэк?
– Тоже курит, наверное. Подошел к какой-то козе, а она его послала, как щенка. Ну, он психанул и ушел.
– А ты?
Бык не отвечает.
Приходят Вэк и Клок с какой-то накрашенной бабой в облегающих джинсах. Ей на вид лет семнадцать или даже больше.
– Знакомьтесь, – говорит Клок. – Это Люда. А это Андрей, Вова и Саша.
– Очень приятно, – говорит она блядским голосом и улыбается.
– Ну, мы пошли танцевать, – говорит Клок.
– Присоединяйтесь, мальчики, – говорит она, повернувшись к нам, и они уходят, взявшись за руки.
– Нашла, бля, мальчиков, – говорит Вэк. – Хотя пила ничего. А эту дуру убью на хуй. «Я с колхозниками не танцую» – передразнивает он. – Сама колхозница ебучая.
– Ладно, успокойся. Ну ее на хуй, – говорит Бык. – Пошли лучше подрыгаемся.

* * *

В первый день четвертой четверти в класс приходит новый пацан – с длинными волосами, с сережками в ушах, со всякими цепочками и заклепками на обычном школьном пиджаке. Неформал, короче говоря. Первый урок – история.
– Вот, позвольте представить вам нового одноклассника – Мишу Иванова, – говорит Сухая. – Он переехал сюда с родителями из Ленинграда.
Он встает и спокойно смотрит на нас, а мы все рассматриваем его, как придурка. У нас в городе, а тем более на районе, неформалов еще не было. Кто-то из «старых» видел однажды в клубе металлиста с Космонавтов: с цепями, браслетами и прочей ерундой. Непонятно, зачем он вообще приперся на дискотеку: металлисты же такую музыку не слушают.
– Конечно, Мише нужно будет привести себя в порядок, – говорит Сухая. – Там, в Ленинграде, может быть, свои правила, а здесь надо выглядеть как все ученики. Срок – до завтра.
На перемене мы с Вэком подходим к Неформалу.
– Так ты правда из Ленинграда? – спрашивает Вэк.
– Правда.
– А чего сюда приехал?
– С родителями. У меня папа военный, и его сюда перевели.
– Понятно. А на хуя тебе эти сережки, волосы?
– По музыке. Я метал слушаю, ну и...
– Ну, надо постричься. Здесь так не ходят.
– Почему?
– Не ходят, и все. Раз приехал жить на Рабочий, должен быть как другие. Выебываться ты здесь не будешь.
– Нет, ребята, вы чего?
– Ничего. Будешь свой пацан – все будет классно, а будешь залупляться – тогда лучше вообще пиздуй на хуй в свой Ленинград.

* * *

Назавтра Неформал сидит на первом уроке – географии – в том же виде. Все снова смотрят на него, но ему вроде как все до жопы. Сидит себе и смотрит в окно. После географии Сухая – она ведет у нас и историю и географию – подходит ко мне, Вэку и Быку: мы позже других задержались в классе.
– Ну как вам новенький?
Бык пожимает плечами.
– Какой-то он деловой слишком, – говорит Вэк. – Выпендривается.
– А у меня такое чувство, ребята, что он хороший парень на самом деле, – говорит Сухая. – Я это на самом деле чувствую. У меня за тридцать пять лет в школе чутье на хороших людей появилось. Но... Среда обитания, сами понимаете. Крупный город, почти столица, влияние буржуазной культуры... Опять же, капиталистическая страна под боком. Вот вы бы как-нибудь объяснили ему, что ли? Только по-хорошему, ребята, ну, вы меня понимаете. Никакого рукоприкладства, по-дружески. Скажите ему, что хотите с ним дружить. Предложите что-нибудь сделать вместе. В кино там сходить, ну, я не знаю... – Вэк ухмыляется, но Сухая не замечает. – Коллектив на самом деле – великая сила. А теперь – на урок.

* * *

На следующей перемене идем за Неформалом в туалет. Мне не особо хочется его трогать. Он мне даже чем-то нравится, но все-таки он не свой пацан и ставит себя здесь слишком высоко. Он стоит у окна с сигаретой и прикуривает импортной прозрачной зажигалкой.
– Дай сигарету, – говорит Бык.
Неформал сует ему пачку, и Бык выгребает штук пять сигарет, дает по одной мне и Вэку, одну берет себе, а остальные кладет в карман. Все закуривают. Неформал забирает пачку, отворачивается и смотрит в окно.
– Ты, это самое, не отворачивайся, когда с тобой разговаривают, – начинает Вэк. – Мы вчера поговорили с тобой, думали, ты пацан нормальный, все поймешь. А ты не понял. Так что придется по-другому разговаривать.
– Ну, вы что, чуваки? Я думал, это вы так... В шутку.
– Мы тебе не чуваки.
Вэк дает Неформалу прямой в живот. Сигарета у него выпадает, он кашляет. Мы с Быком хватаем его за руки, а Вэк замахивается еще раз.
– Чуваки, не надо, вы что? – говорит Неформал.
Дверь открывается, и заходит Гнус.
– Что здесь происходит? Курите?
Он подскакивает к Быку, замахивается, но отводит руку.
– А это еще что за чудо? Что за прическа? Чтобы завтра же постригся. Я лично проконтролирую. В восемь утра, перед уроками – ко мне в кабинет. И чтоб не курили мне в туалетах. А тебе, Вакунов, уже было последнее предупреждение – чуть не на коленях умолял не переводить в спецшколу...
Звенит звонок.
– Все, быстро на урок, – говорит Гнус.

* * *

Я, Вэк и Клок едем в троллейбусе в центр – просто так, погулять, «поснимать» баб. На всех нас «клеши» и одинаковые пуловеры с квадратными вырезами. Клеши мы сшили в нашем ателье на Рабочем – ширина снизу – 26 сантиметров, а пуловеры недавно «давали» в промтоварном магазине, и наши мамаши, отстояв в очереди, купили их. Вэк держит в руках свой задроченный кассетник «Весна», из которого звучит «Модерн токинг», третий альбом.
Вылезаем из троллейбуса и идем по центральной улице, мимо ободранных пятиэтажек, почти таких же, как и у нас на районе. Улица, правда, немного почище, бордюры побелены, а в пустых витринах висят подкрашенные свежей красной краской плакаты к Первому мая.
– Смотри, ничего пилы, – Вэк показывает на двух баб впереди. Им лет по шестнадцать.
– Счас подойдем, зацепим, – ухмыляется Клок.
Мы ускоряем шаг и догоняем их.
– Здравствуйте, девушки, – бодро говорит Клок и улыбается.
Они смотрят на нас как-то презрительно. Обе в джинсах и новых югославских ветровках – такие недавно «давали» в ГУМе, и некоторым у нас на районе купили.
– А куда это вы идете? – продолжает Клок.
– А это что, допрос? – говорит одна.
– Катитесь в свой колхоз, – еще злее говорит вторая, и они ускоряют шаг, почти бегут.
– Э, что за базары такие, надо разобраться, – говорит Вэк.
– Ладно, ну их на хуй, – Клок смотрит им вслед. – Хотя пилы заебись.
– Хуйня, найдем еще, – говорю я.
Но мы так никого и не находим, шляемся по центру, пробуем подколоться еще к одним бабам, но они нас тоже посылают. Покупаем в центральном универсаме пива и садимся в парке на лавочку.
– Тут хуй ты кого снимешь. Все нормальные бабы уже с кем-то ебутся, – Вэк делает недовольную рожу.
– Ясный хуй, – говорит Клок. – Если бабу никто не ебет, значит, она никому не нужна. У каждой нормальной бабы есть пацан, и он ебет ее постоянно, а те, кто со всеми ебутся, – бляди и проститутки. От них только триппером заразиться можно. Гриб с Гуроном заразились триппером от одной блядины, потом ездили в кожвендиспансер, лечились.
– А как найти такую, чтоб и нормальная и ебалась? – спрашиваю я.
– Очень просто, – ухмыляется Клок. – Любая баба хочет ебаться. Даже если у нее пацан есть или говорит, что целка, все равно ее можно раскрутить. А если бабу раскрутить не можешь, значит, хуевый ты пацан. Нет таких баб, которые не дают, есть только пацаны, которые не умеют попросить. Понял?

* * *

В кабинете истории вывесили стенгазету «Молния 86». В ней – карикатуры на тех, кто плохо учится или поведение плохое. Карикатуры ни на кого не похожие, зато в подписях – и я, и Вэк, и Быра, и Клок, и Бык, и даже Кощей с Куней.
– Видели? – говорит Вэк. – Это все Егоров, только он умеет рисовать. Пошлите дадим ему пизды.
– Может, не надо? Вдруг списать когда-нибудь понадобится?
– Не ссы. Найдем, у кого списать. У баб списывать будем. За жопу возьмешь – сразу даст списать, ну и все остальное тоже.
Егоров сидит за партой с учебником – все он что-то учит, чтоб пятерку получить. Мы подходим.
– Привет, – говорит Вэк. – А ты чего не читаешь? Интересная стенгазета.
– Повторить надо.
– А на хуя ты это сделал?
– Что сделал?
– Газету.
– Мне Сухая сказала – я нарисовал. Я же не вас рисовал, а просто... Как бы нарушителей. А подписи другие делали.
– Но там же написано, что это мы. Значит, про нас.
– Ничего не про вас, пацаны.
– Про нас, не про нас – кого ебет?
И Вэк дает ему оплеуху. Егоров вскакивает.
– Вы что, пацаны?
– Сядь, – говорит Бык и дает ему кулаком в нос. На парту падают несколько капелек крови.
Звенит звонок. Мы идем на свои места.

* * *

В понедельник на политинформации Сухая спрашивает:
– Все газеты принесли?
Никто не отвечает. Она смотрит на столы – у всех, кроме Быры, Быка и Вэка газеты есть. Я принес «Комсомольскую правду», но ничего в ней не прочитал.
– Ладно. Газеты почти все принесли. А прочитали хоть что-нибудь?
Все притихли, никто не хочет высовываться.
– Меня поражает ваша пассивность, ребята. Мы живем в такое сложное время. Раньше все было понятно: вот друг, вот враг. А сейчас враг может легко замаскироваться. Да, перестройка – это хорошо, но это и возможность для врагов воспользоваться ситуацией и нанести нам удар.
– Что, будет война? – спрашивает Кузнецова с первой парты.
– Нет, в обычном смысле войны не будет. Будет война идейная, и она, можно сказать, уже идет – война за сохранение наших коммунистических идеалов, которые многим хочется раздавить.
Сухая останавливается, обводит взглядом класс. Ее мало кто слушает: переговариваются между собой, смотрят в окно, читают газеты.
– И вы, ребята, должны понять, что коллектив – это очень важно, что надо быть один за всех и все за одного. И, кроме того, своей плохой учебой и политической безграмотностью вы играете на руку врагу.
– А кто враг сейчас – американцы? – снова спрашивает Кузнецова.
– Сами скоро поймете.
– А зачем это вы нас пугаете? – говорит Неформал. Он постригся и снял серьги. – Мы газеты читаем и телевизор смотрим. Ситуация меняется: разрядка напряженности, перестройка, демократизация, а вы нам про каких-то врагов. Нету сейчас больше врагов.
Все смотрят на Неформала, а Сухая нервно кусает свои синие губы.
– Видимо, в той школе, в которой ты учился, Иванов, идеологическая работа была поставлена не на высшем уровне, вот ты и напитался всякой антисоветской пропагандой. Враги у нас есть и будут всегда, потому что мы – первое коммунистическое государство в мире. Только когда во всем мире будет построен коммунизм...
Неформал хохочет. Смотрит прямо на нее и хохочет.
– Вон из класса, – говорит Сухая.
Он берет сумку и выходит. На роже у Сухой красные пятна, и она задыхается.
– Я сейчас, – говорит она и выходит.
– Заебись он ей, – говорит Вэк. – А представьте, если б Сухая счас взяла и подохла. Интересно, Неформала бы судили?
– А за что его судить? – спрашиваю я.
– Ну не знаю...
– Что, может, надо его отпиздить? – поворачивается с первой парты Бык.
– На хера? Ну, поучили мы его прошлый раз, а что мы с этого имели? Сухая все равно «неуды» поставила. Пошла она на хуй, дура.

* * *

– Э, иди сюда скорей, – зовет меня Вэк, когда я подхожу к остановке. За ларьком с талонами и проездными стоят Бык, Клок, еще пара пацанов с района – Кузя и Зеня, а в середине круга – ебанутый Леша. Он когда-то учился в нашей школе, когда я был классе в первом или во втором. Он уже тогда был выше всех в своем классе, а сейчас вообще под метр девяносто.
– Леша, потанцуй нам, – говорит Вэк.
Леша дебильно улыбается, и изо рта у него вытекает слюна.
– Давай, не выебывайся, а то сейчас отпиздим – видишь, сколько нас много?
– А какой танец, быстрый или медленный? – Голос у Леши – как у третьеклассника.
– Давай быстрый.
Леша начинает фальшиво петь «Посмотри на меня, братец Луи-Луи-Луи» и крутит жопой и махает руками.
– Ладно, заебись, хватит. Теперь медленный, – говорит Вэк.
Леша разводит руки далеко в стороны, и топчется, и поворачивается на месте, и тоже что-то напевает себе под нос, только теперь тихо, и поэтому нельзя понять, что.
– Все, концерт окончен. Теперь пиздуй отсюда. – Вэк дал ему подсрачника, потом остальные, я тоже. Леша убегает, разбрасывая ноги в стороны, как обычно бегают бабы.
– А брат у него старший – нормальный, здоровый такой мужик, каждый день пьет. – Вэк смотрит Леше вслед. – Мамаше говорили не рожать, а она родила, вот такой и получился...

* * *

Мы с Вэком курим в туалете, а рядом, в коридоре, стоят и трындят Синицкая со Шваброй.
– Надо обязательно сходить в гастроном, купить костей, – говорила Синицкая. – Мне Тамара Ивановна говорила, что вчера давали. Такие хорошие кости – и всего по рупь тридцать.
– Это в гастрономе возле остановки?
– Да, в нем. Там еще книжный магазин рядом. И хороший, должна вам сказать. Как-то зашла на днях – Мориса Дрюона давали. Я взяла.
– Да, магазины здесь хорошие. Сам район отвратительный – из-за химзавода этого, ну и контингент соответствующий, а магазины – ничего. Ну, мне на урок. Всего хорошего.
Они уходят.
– Костей ей, блядь, суке, захотелось. Пусть сходит на клейзавод – там не только костей до хуя, там и с крысиной еще можно... – говорит Вэк.
Мы хохочем, бросаем бычки в унитаз и идем на урок.

* * *

На истории приходит Ленина, вызывает Сухую, и она потом нам сообщает:
– Ребята, сейчас идем убирать улицу. В город приезжает правительственная комиссия. Надо, чтобы улица была чистой, чтобы не ударить в грязь лицом. Давайте быстренько в подвал за инструментами. Я вас буду ждать на крыльце.
– Я не пойду, – говорит Неформал. – Я не обязан убирать улицу из-за какого-то начальника.
– А при чем тут начальник? – Сухая удивленно смотрит на него. – Тебе что, приятно идти в школу по грязной улице?
– Мне все равно.
– Ну, как знаешь. Но, если не пойдешь, поведение «неуд» за неделю.
– Не имеете права. Я в районо напишу.
Сухая ничего не отвечает. Он уходит.
– Неформал, сука, – говорит Вэк, когда спускаемся по лестнице в подвал за метлами и лопатами. – Все выпендривается. Надо ему еще пиздюлей навешать.
– А Сухая ему ничего не сделает, – говорит Клок. – Не имеет права – он знает. Неформал и в районо и в хуйано, а она что?
– Получается, ему, бля, можно, а нам нельзя, – говорит Вэк и несильно бьет по почкам Куню, который в это время поднимается с лопатой наверх.
Куня кривится, как будто ему почки отбили.

* * *

Недалеко от остановки, возле колонки, двое мужиков пьют одеколон. Мы с Клоком смотрим на них. Стакана у них нет. Сначала один пристраивается с бутылкой у крана, второй жмет на рычаг, и он глотает одеколона и тут же воды, потом они меняются.
– Сухой закон, бля, – говорю я Клоку. – Всю херню выпьют. А почему он сразу воды после одеколона?
– Это ж одеколон – ты все во рту спалишь себе.
– А-а.
– А мы твоего батьку видели пару дней назад в пивбаре. Мы подошли – я, Вэк, Бизон, взяли по пиву. Потом он подходит. Говорит, типа, моего сына знаете – Андрея Гонцова? Ну, ясный хуй, знаем. А он бухой уже, стоит, рассказывает. А вы знаете, типа, что я был поэт раньше? Меня в газетах публиковали – Константин Гонцов. Правда, что ли?
– Да, правда.
– А что потом?
– Ничего, ты видел.
– Ну и, короче, что-то еще говорил... А, что ты у него хороший сын и что-то еще.
– Не обращай внимания.
– Мы ему пива налили, и он отошел.
Подходит Вэк в неновых, но настоящих джинсах.
– Где взял?
– Купил у Черного за двадцать рублей. Почти новые – клепки-хуепки.
– Какая фирма?
– А хуй его знает.
– Счас посмотрим. – Я задираю ему куртку: на жопе приклепана железная бляшка «Монтана». – Ничего фирма.
– Нет, хуйня, – говорит Клок. – Самые лучшие – это «Левис».

* * *

В коридоре Быра пиздит Куню:
– Как мы договорились? Каждый день двадцать копеек.
– Мне не дали сегодня.
– А меня это не ебет.
Карпекина встает с парты и подходит к ним:
– Ну-ка, отпусти его.
Она никогда не лезет ни в какие драки и с нами вообще не разговаривает, считает, что мы козлы и идиоты. Быра разинул рот от удивления, но Куню не отпускает.
– Не лезь не в свое дело.
– Я тебе сказала: отпусти.
– Кто ты такая тут указывать? Куня, ебни ей.
Куня испуганно смотрит на Карпекину.
– Кому говорят, ебни. А то я тебе ебну.
Куня замахивается, но Карпекина отступает назад.
– Плюнь на нее.
Куня харкает, втягивая сопли, и плюет. Сопля приземляется у Карпекиной на фартуке. Она медленно достает из кармана платок и вытирает ее.
– Ты подонок, Быркин. Таких надо сажать.
– Ты у меня еще попизди. Я тебя в жопу выебу.
Он хохочет, Куня тоже ухмыляется, хотя видно, что он соссал.
Я прихожу домой часов в одиннадцать. Родители дома.
– Ну где ты ходишь? – спрашивает мама.
Все понятно: ее разозлили на работе, но я-то тут при чем?
– Гуляю.
– Учиться надо, а не гулять. Оценки какие? Одни тройки. А вспомни, как в начальных классах учился – на отлично. И во втором. А как связался с этими – сразу все коту под хвост. Ну скажи мне, что у тебя общего с этими хулиганами, у которых родители – пьяницы? Ты что, не можешь себе нормальных друзей найти? Что у тебя с этими общего?
– Все.
– Ладно, Катюша, не ругай сына, – вклинивается папа. – Он у нас хороший парень.
Он подходит ко мне и сует свою слабую руку – как дохлую рыбину. Я пожимаю ее.
– И ты не обижайся на маму. Она тебя любит на самом деле, но волнуется. И я волнуюсь.
– Когда выпьешь, – тоскливо говорит мама.
– А помнишь, Катя, семидесятый год? Наше первое свидание. Потом вдруг пошел дождь, и мы прятались в магазине, а тетки хотели нас выгнать. Говорили, что магазин закрывается. А потом дождь перестал, и мы пошли в парк, и я оторвал для тебя веточку сирени – она была мокрая. И мы гуляли и говорили про «Битлз», и я читал тебе стихи? Помнишь?

* * *

– В субботу в город приедут панки, – говорит Вэк. – У них какой-то, блядь, рок-фестиваль в ДК текстильщиков.
– А кто такие панки? – спрашивает Бык.
– Так, пидарасы. Ну, вроде этого придурка Иванова. Музыку там всякую говняную слушают, шмотки не как у людей. Пацаны говорят, что надо поехать их отпиздить.
– А если менты?
– Менты нас не тронут. Они всех этих хуесосов сами ненавидят. Ну что, едешь или нет?
– Поеду.
Сбор небольшой: человек 10 – 15. Из «основных» – только Обезьяна.
– А где твои остальные? – спрашивает его Вэк.
– Так, бухают. Говорят, хули нам за дело до всяких уродов, это тебе не сбор за район. Пусть молодые едут.
– А ты зачем тогда едешь?
– А я музыку люблю, – он ржет.
Доезжаем до Первомайского проспекта, выходим. Возле ДК текстильщиков толпился народ, много волосатых, с серьгами и заклепками. Бегают какие-то «пилы» с табличками спереди, на которых написано «Оргкомитет фестиваля». Стоит и ментовский «бобик» и человек пять ментов возле него. Обезьяна подходит к ментам:
– Товарищ старший лейтенант! Что же это такое делается? Посредине города ходит всякий буржуазный элемент, а наша милиция даже его не арестовывает?
Ментовский старлей смотрит на него, потом на неформалов.
– Официальное мероприятие, райком комсомола проводит. Значит, так надо. Так что, смотрите, чтоб здесь никакого беспорядка не было. – Он останавливается, еще раз смотрит на неформалов. – Но если где-нибудь там, подальше, – он показывает на парк, – кто-нибудь из этих получит по жопе, то, может, оно и к лучшему. Но чтоб на подходах к ДК все было тихо. Ты меня понял?
– Понял.
Обезьяна возвращается к нам:
– Пошли пока погуляем. Все-таки козлы эти менты. Как самим повязать этих пидарасов – ссут, а если мы их отпиздим, то пожалуйста.
Мы гуляем по центру, потом идем жрать мороженое в «Пингвин». Там сидят много пацанов с бабами – пришли на стрелку, – и мы долго ищем свободный столик, потом придвигаем к нему еще один, сидим до закрытия, травим анекдоты.
Когда выходим на улицу, уже темно. Возле ДК все еще стоят менты, а народу почти нет. Слышна музыка. Мы становимся в стороне. Потом у них начинается какой-то перерыв, и народ вываливает на улицу покурить. Несколько пацанов прут к остановке. Мы – за ними.
– Э, подожди, – говорит Вэк пацану, который идет последним. У него длинные волосы, как у нашего Неформала. Пацан останавливается.
– Ну, вы с ним поговорите, а мы остальных догоним! – кричит Обезьяна. Мы с Вэком хватаем его за куртку.
– У меня нет денег, – говорит пацан.
– Хули нам твои деньги. – Вэк рассматривает пацана. Он весь потный. – Чего ты такой мокрый?
– Так, на концерте был.
– А что за концерт такой?
– Ну, рок-фестиваль.
– А ты что там, прыгал, дергался?
– Ну да.
– А на хуя ты там прыгал, дергался?
– Ну...
Вэк бьет ему в нос, пацан падает.
– Хочешь с ним разобраться? – спрашивает он меня.
– Давай.
– Ладно, а я побегу туда, к нашим.
Впереди слышны крики. Наверное, там уже идет мочилово. Вэк бежит на крики, а пацан поднимается и готовится броситься на меня. Он смотрит на меня с ненавистью и злобой, хоть он ниже меня и по виду дохлый. Я торможу на секунду, и он бьет меня ногой по яйцам, а когда я приседаю – еще раз, в нос.
– Вот тебе, блядь, уебок ебучий, – он убегает, но я успеваю рукой схватить его за ногу, и пацан падает. Ему пиздец. Я чувствую, как ненавижу его и могу прямо сейчас, на хуй, убить. Я крепко ухватил его за ногу и не отпускаю. Он махает второй ногой, но не попадает в меня, а я поднимаюсь и готовлюсь с ним разобраться. Сначала бью ему по ребрам ногой и тут же по яйцам. Он вопит и падает на спину. Я начинаю молотить его кулаками по морде, стараясь сломать нос. Постепенно злость проходит, я бью его еще несколько раз в живот, поднимаюсь и ухожу. Обернувшись, вижу, что пацан поднимается с земли – мало, видно, насовал ему.

* * *

На следующий день, на «Основах», Синицкая говорит:
– А знаете ли вы, ребята, что вчера к нам в город приезжали криминально-фашистские элементы?
– Да, знаем, – говорит Кузнецова.
– Ну так вот, наши ребята им дали, что называется, и в хвост и в гриву, и правильно сделали, потому что нам такие здесь не нужны. Это чистый продукт буржуазной пропаганды, откуда такие только берутся?
– От верблюда, – негромко говорит Бык.
– Правильно, от верблюда, от свиньи, не знаю еще кого. Нормальные дети так себя не ведут. Нормальные дети учатся. Ходят на школьные вечера, танцуют вальс, девушек в кино приглашают, а эти... Стыдно говорить вам, но вы уже большие ребята. Нам в районо как порассказали – ужас просто, сплошной разврат. И групповой, главное. И все под музыку, под эту их музыку – роки, поки... Тьфу.
– А по телевизору уже показывали рок-музыку, – говорит Карпекина. – В передаче «Музыкальный ринг» – группу «Аквариум». Значит, это уже не запрещено, значит, можно.
– А ты бы, Карпекина, лучше об учебе думала. А то слишком у тебя острый язычок.

* * *

На русском пишем сочинение «Кем я хочу стать». Я не знаю, что придумать. Мне никем не хочется становиться. Все лажа. А тут еще Клок лезет ко мне, чтобы я ему помог.
– Ну, напиши, что хочешь стать ментом.
– Ты что, ебанулся?
– Так это же сочинение, здесь не надо правду писать.
– Ну, и что я напишу?
– Что хочешь стать ментом, чтоб ловить бандитов, как в кино «Место встречи изменить нельзя». Что хочешь переловить всех бандитов, и тогда наступит коммунизм.
– Ладно.
Но что написать самому? Я ненавижу русский за то, что на нем ебут мозги этими сочинениями: то «герой нашего времени», то еще что-то, но там ладно, еще можно списать из книжки, а здесь надо придумывать самому. Ладно, пошло все в жопу. Встаю, подхожу к столу Натальи, кладу тетрадку и иду к двери.
Она заглядывает в тетрадь и недовольно кривится:
– Гонцов, почему ты ничего не написал?
– Можете ставить двойку.
Я выхожу за дверь.

* * *

После четвертого урока все классы с восьмого по десятый согнали в актовый зал. Сказали: «Будет выступать лектор».
Бык, Вэк, Клок и я садимся на третьем ряду – все задние уже заняты. На сцену вылезает Ленина.
– Здравствуйте, дорогие ребята! Сегодня у нас в гостях Николай Сергеевич Кривозуб, лектор по линии районо. Он прочтет нам лекцию о буржуазной пропаганде.
Следом за ней на сцену выходит маленький лысый дядька в мятом темно-сером костюме и облезло-голубой рубашке.
– Добрый день, ребята, – говорит он громким, неприятным голосом. – Вы, конечно, знаете, в какое время мы живем. В обществе происходят перемены. У нас перестройка, демократия, гласность. И поэтому мы должны быть, как никогда бдительны и противостоять попыткам буржуазной пропаганды...
Я рассматриваю затылок Ильиной из десятого класса и думаю, как бы классно было с ней «это самое». Волосы у нее как-то скручены на затылке, потом заколоты, но несколько волосков все равно падают вниз, к нашитому на платье кружевному воротнику. Я представляю себе, как расстегиваю молнию сзади на платье, потом снимаю его. У меня встает, и приходится сунуть руку в карман, чтобы никто не заметил.
– ...Взять хотя бы музыку, – говорит в это время лектор. – Думаете, буржуазная музыка – это лишь так, развлечение, жвачка для политически несознательной молодежи? Ничего подобного. У меня есть доказательства того, что такая музыка может наносить вред и подталкивать молодежь к криминальной деятельности. Вот в одном из микрорайонов нашего города подростки устроили себе, как бы это сказать, комнату отдыха, – он улыбается, – в подвальном помещении. Принесли туда магнитофон. И что вы думаете? Чем они там занимались? Приходили туда, и ребята и девочки, слушали эту музыку, потом совершали преступления.
Мужик противно улыбается.
– Про что это он базарит? – спрашивает Бык.
– Ты че, не понял?
– Не-а.
– Баб ебали.
– А это че, преступление, да?
– Когда изнасилование, то да.
– А при чем тут музыка?
– Хуй его знает.

* * *

Первого мая Обезьяна пригласил меня с Клоком и Вэком в контору бухать. Сказал, чтобы принесли бабки на вино. Быка тоже пригласил, но он уехал в деревню. Я отдал два рубля – больше не было. Приходим в «контору» часов в семь. Там уже сидят Цыган, Гриб, Гусь, Обезьяна и Анохина. Мы здороваемся, она тоже говорит «привет». Разливаем вино. Стаканов, как всегда, не хватает. Сначала пьют «старые» и Анохина, потом мы. Закуски почти нет, только белый хлеб.
– Слушайте анекдот, – говорит Цыган. – Короче, поймали немцы русского, грузина и жида. И, типа, говорят, – мы вам померим хуи, и если все вместе будут хотя бы пятьдесят сантиметров, то отпустим. Померили – у грузина двадцать пять, у русского двадцать, у жида пять. Отпустили их, они радуются, типа, и грузин говорит – спасибо моим двадцати пяти сантиметрам, а русский – ну, и мои двадцать тоже помогли не мелко, а жид по смотрел на них, типа, и говорит: а если бы у меня на тот момент не встал, пиздец бы нам всем был. Все ржут, Анохина тоже. Выпиваем по второй.
– Панков пиздить ездили? – спрашивает Гриб.
– Да. А ты че не поехал?
– А на хуй мне это надо? И без меня справились.
– Ладно, Бог троицу любит, – говорит Обезьяна. – Давай сразу по третьей.
Выпиваем. Мне дает неслабо. Я закрываю глаза и сразу вырубаюсь – не знаю, насколько. Просыпаюсь – Обезьяна ебет Анохину на диване, а она улыбается, помада размазана по роже. Тут же снова ухожу в отруб. Второй раз просыпаюсь от криков – Цыган пиздит Анохину и орет: «Ты меня за хуй укусила, сука». Опять вырубаюсь. Потом меня будит Клок:
– Анохину ебать будешь?
– Нет, не буду.
– Ну, как хочешь.
Просыпаюсь. Жутко болит голова. Анохина спит на диване голая, накрыта только своими шмотками – джинсами и голубой кофтой. Рядом на полу Вэк с Клоком. Остальных нет. Я бужу пацанов:
– Давайте сваливать отсюда.
Вэк смотрит на Анохину.
– Что, выебем еще раз? Ты будешь? – спрашивает он меня. У меня стрем, что не встанет, и я говорю:
– Нет.
– А ты, Клок?
– Хватит с меня и одного раза. Давай сам, если хочешь.
– Не, я тоже не хочу. Давай лучше знаешь что – бутылку ей в пизду засунем.
– Ты что, охуел?
– А что такого? Она все равно не проснется, столько выпила.
Вэк берет бутылку из-под чернила, сбрасывает шмотки, которыми Анохина накрыта и пытается развести ей ноги. Я никогда еще не видел настоящую голую бабу, но из-за спины Вэка ничего толком не видно, он все загораживает. Анохина ворочается во сне и что-то бормочет пьяным голосом. Вэк еще возился с бутылкой, потом отступает назад.
– Смотрите, какая, бля, скульптура.
Он хохочет.
Бутылка торчит у Анохиной между ног, донышком вверх. Всунуть ее он смог, может, сантиметров на пять, не больше.
– Ладно, пошли, – говорит Вэк. – Жалко, что фотоаппарата нет. А то сфотографировали бы и по казали ее мамаше.

* * *

В первый день после праздников, перед уроками, подходит Клок:
– Анохина заяву написала.
По роже видно, что он соссал.
– И что теперь? – спрашиваю я.
– Ни хуя. То есть пиздец теперь. Изнасилование. Групповое. Ну, тебе-то повезло, ты ее не ебал. Наверное, потом расстроился – блядь, можно было поебаться и не поебался, а?
– Хуй на. Пошли лучше покурим.
На боковом крыльце уже дымит Вэк.
– Все хуйня. Ничего страшного, – говорит он. – Надо с ней культурно побазарить – типа, ты что, охуела, своих пацанов сдавать?
– А ты бы вообще лучше не пиздел. Может, это все из-за тебя, из-за бутылки?
– Бутылка тут ни при чем. Ее бутылкой никто не ебал, только настоящими хуями.
– А что там вообще было? – спрашиваю я.
– А, ты же вырубился, ни хера не помнишь, – говорит Клок. – Ну, короче, когда Обезьяна ее ебал, она лыбу давила – типа, все классно. Думала, что будет только с ним, потому что он, типа, ее пацан сейчас. Потом Цыган говорит – давай и я тебя тоже. И Обезьяна – тебе что, западло моему корефану дать? Она, типа, ладно, а у него не встал. Он ей тогда – возьми в рот, а она – ни хуя, за хуй его укусила. Ну, он ее тогда отпиздил, по том нам говорит – ну, вас тоже на хор пускаем.
– А Обезьяна что?
– А он куда-то уже съебался или вырубился – не помню. Мы сами пьяные были. Ну, короче, я ее протянул, потом Клок.
– А она?
– Что она? Сначала дергалась, потом дали пару раз по башке – заткнулась.
– А как вообще? Понравилось?
– Да я же тебе говорю – я пьяный был. Не по мню ни хуя. А ты, Клок, как, протащился?
– Так себе.
– Ну вот, видишь? Это тебе не хуй собачий.

* * *

– Дела хуевые, – говорит Вэк вечером на остановке. – Анохина не хочет заяву забирать. Мамаша ее прибегала, говорит: собирайте деньги.
– Сколько?
– Хотя бы тысячу.
– Ни хуя себе.
– Так залет столько стоит. Ты тоже хоть сколько дай.
– Ладно.
Я отдал двадцать пять рэ. – все свои накопления. Мог бы ни хера вообще не давать: я там вообще не при делах, бухнул и спал спокойно, как человек, пока они ее драли. Остальные подергались-подергались и наскребли штуку. Анохина заяву забрала, но в классе потом нас типа не замечала. В школе все про всё узнали, даже про бутылку, и Вэк потом ходил деловой, как двадцать копеек.

* * *

Вечером гуляем по району, видим чужого пацана, подходим поговорить.
– Э, слушай, ты с какого района? – спрашивает Вэк.
– С Советского.
– А здесь хули делаешь?
– К тете приехал.
– Дай рубль.
– Нету.
– А если найдем?
– Сказал – нету.
– Ты слишком деловой. – Вэк бьет его прямым в нос. Пацан садится на жопу. Втроем пиздим его ногами, потом Вэк обыскивает карманы. Находит только десять копеек желтыми. Пацан привстает с земли и заебисто смотрит на нас, типа сейчас вскочит и начнет всех молотить.
– Ты не психуй, пацан, – говорит ему Клок. – Раз на чужом районе, не надо выебываться. Сказал бы без понтов, что денег нет, – никто б тебя не пиздил. Атак...
Мы идем дальше.
– А я рассказывал, как меня на Пионерах обули? – спрашивает Клок. – Нет. Когда?
– Недели две назад. Поехал я в ГУМ купить стержней. Выхожу идти на остановку – стоят Пионеры, человека четыре. Спрашивают – соткудова? Ясный пень, пиздить они меня возле ГУМа не будут, а бабки заберут – у меня больше рубля еще с собой. Говорю: с Комбината – это их типа друзья. А какая там школа? Восьмая. А кого с Пионеров знаешь? Говорю – Кузю: ну, Кузя на каждом районе есть. А хули тогда меня не узнаешь? – говорит один. – Кузя – это я. И хохочут, суки. Ну, пришлось отдать им бабки.
– И стержни тоже забрали? – спрашиваю я.
– Не-а, стержни оставили.

* * *

Не пошли к Швабре на геометрию, и от нечего делать поперлись домой к Клоку: он, я и Бык.
Я у него раньше ни разу не был. Квартира – точно как у нас: однокомнатная, проход в кухню через комнату. На кухне сидит его мамаша, а в комнате – сеструха возится с малым. Выходим на балкон покурить.
– Сколько вас человек здесь живет? – спрашиваю я Клока.
– Счас посчитаю. Я, мамаша, сеструха, малый, второй малый – он сейчас в саду, батька и сестроеб. Всего семь человек.
– Охуеть можно. Как вы все умещаетесь?
– Ну так. Я на полу сплю на кухне. Батька на своем химзаводе на очереди стоит – на расширение. Нам предлагали четырехкомнатную на Космонавтах, но он не захотел – на работу далеко ездить, через весь город. Ждет теперь, что еще предложат, поближе. Говорят, может быть, к зиме.
Выбрасываем бычки на балкон под нами и идем в комнату. Из кухни приходит мамаша, и они с сеструхой Клока начинают трындеть про всякую свою херню. Нам приходится это слушать.
– Саманкова, блядина, мужиков к себе водит каждую ночь, нет у человека совести, – говорит мамаша.
– Откуда ты знаешь? Ты что, свечку держала?
– Знаю, сама видела, как выходили.
– Ну и ладно. Ты лучше подумай, где мяса до стать на Танькин день рождения. Надо же всех по звать. А если плохо приготовимся, обосрут.
– Я с Зинкой поговорю, она на мясокомбинат недавно устроилась.
– Хорошо.
– Что, так и будем сидеть? – спрашивает Бык. – Давай хоть в карты поиграем.
Клок лезет в сервант искать карты, а сеструха с мамашей продолжают свой пиздеж.
– Погляди, какая счас молодежь пошла, – говорит мамаша. – Ни стыда, ни совести. Юбки короткие – до жопы, пьют, курят, блядуют. Вы таки ми не были еще, а эти уже – да.
Она кивает на нас, и мне хочется послать ее в жопу, но я просто отворачиваюсь и смотрю на стену. К ней прилеплены старинные фотографии каких-то актеров, вырезанные из журналов. Они нецветные, и кто-то подкрасил им фломастером губы.
Клок высовывает голову из-за ящика серванта:
– Ты нас жить не учи, поняла? Мы все сами знаем.
– Ой, нашелся мне герой. На себя посмотри.
Клок больше ничего не говорит, достает карты, и мы садимся играть в дурака. Играть с Быком не интересно – он ни хера не соображает и почти всегда дурак.

* * *

Двадцать пятого, в последний день занятий, я, Бык, Клок и Вэк берем пива и идем на Вонючку купаться.
– Все, пиздец, школа кончилась, – говорит Вэк.
Бык тупо смотрит на него: – А экзамены?
– Экзамены – хуйня. Никто тебе два не поставит. Всем тройки – и валите из школы на хуй. Или ты боишься, что тебя оставят еще на год в восьмом?
Бык делает серьезную морду, типа что-то обдумывает.
– А ты, Гонец? – спрашивает меня Клок. – В девятый пойдешь или куда-нибудь в техникум?
– Конечно, в девятый. На хера мне техникум?
– Правильно. Поебешь за нас учителям мозги. Кто классная будет, не знаешь еще?
– Не знаю. Но не Сухая. Сухую на пенсию вы гоняют. Сам Гнус ей говорит, чтобы сваливала.
– Ну и правильно, нечего ей тут делать, – влезает в разговор Вэк. – Вот будет прикол, если Лариску сделают классной. Она в пятом классе у меня немецкий вела. Помните, тогда полкласса к Тамаре ходили, а полкласса – к Лариске. Лариска дурная – пиздец. Дрочится со своими тетрадками, херню какую-то нам дает – прочитайте и переведите. А раз копалась, копалась – все не могла найти, потом говорит: а, ни хера здесь нет.
– Пиздишь.
– Нет, правда. Бык, ты помнишь?
– Да, помню. А помните, как в пятом классе поехали на клейзавод крыс бить? Вэк, ты был?
– Был.
– А ты, Гонец?
– Нет.
– Ты что, ни разу на клейзавод не ездил?
– Нет.
– А, ну, ты же раньше примерный был. Но клейзавод сам ты видел – сразу за химзаводом?
– Конечно, видел.
– Там еще кучи костей всегда валяются и воняет, когда едешь мимо на тралике. А из костей клей делают. И по костям крысы носятся – здоровые, бля, как собаки. Я штук десять палкой упиздил или даже больше.
Бык замолкает и смотрит на реку. На том берегу – это уже другой район, Космонавты, – загорают в купальниках несколько баб.
– У, счас бы поебаться, – говорит Клок.
– Ты уже поебался, – Вэк хохочет.
– И ты тоже.
– Ну и я тоже. А Гонец – еще мальчик.
Они хохочут.
– А ты что смеешься? – говорю я Быку. – Ты ведь тоже.
– Что тоже?
– Мальчик.
Он молчит.
– Нет, все-таки хор – говно, – говорит Клок. – Надо, чтоб только пацан и баба, вдвоем. А так передо мной ее уже три человека выебли.
– Ты, может, и триппером заразился, – говорю я.
– Да не пизди ты. Когда триппер, с конца течет, а у меня ничего не было.
– Ну, не было – и хорошо.
– Повезло блядине, – Вэк кривится. – Ее даже не пиздили почти, только ебали. Сама тащилась, сука. А еще потом штуку бабок.
– Подо мной не тащилась. Лежала, как не живая.
– Подо мной тоже. Под Обезьяной тащилась, это я видел.
– А если с ней счас попробовать? – спрашивает Клок.
Вэк смотрит на него, как на припизженного: – Тебе что, баб мало? Зачем тебе эта конченая?
– А если с Гулькиной? Она еще ходит с тем своим?
– Не знаю. Но она тебе не даст за просто так. Надо будет ее в кино, мороженое-хуеженое: заебешься. Надо искать такую, чтобы сама ебаться хотела – во-первых, чтоб лет восемнадцать и чтоб ни с кем не ходила постоянно.

II

В троллейбусе по дороге на УПК встречаю Кощея. Он держит под мышкой пластиковый пакет с тетрадками. Он в темно-сером костюме, которые выдают в училищах, на ногах – старые кеды.
– Привет, – говорю я.
– Привет.
– Ты где сейчас?
– В четырнадцатом.
– И на кого учишься?
– На автокрановщика. И еще на тракториста и бульдозериста.
– Все сразу?
– Да. Три специальности.
– Ну, учись, учись. Будешь в колхозе работать.
– А ты в девятом?
– Да.
– А кто еще из пацанов пошел в девятый?
– Кроме меня только Егоров, Заметкин и Овчаренко.
– А Иванов?
– Нет, тоже куда-то делся.
– Говорят, Клок в тридцать втором, на повара.
– Да, точно. Там в группе – трое пацанов, остальные тридцать человек бабы. Он специально пошел туда, чтобы было, кого ебать.
– А Бык с Вэком?
– Эти в четырнадцатом, на слесарей. Сигареты есть?
Кощей вытаскивает пачку «Примы». Я беру одну.
– Тебе сейчас выходить?
– Нет, через одну.
– Ну, давай.
– Давай.

* * *

На НВП военрук ведет нас – четверых пацанов – в свою каморку, которая под сигнализацией и закрывается сначала решеткой, потом железной дверью. Там у него несколько «калашей» с распиленными стволами и патроны. Когда мы были во втором классе, Митяй – он тогда был в восьмом – залез в эту каморку и стырил две коробки патронов, а потом продал по десять копеек пацанам из первого и второго класса. Я не купил – у меня копеек с собой тогда не было, а остальные почти все купили, даже Егоров. Ему потом больше всех ввалили – типа, отличник, а такое натворил: «в тихом болоте все черти водятся». Митяй, говорили, сел потом лет на семь или на восемь: кого-то «пописал».
– Как называется это отверстие? – спрашивает военрук. Он уже старый дядька, и морда красная, как у всех алкашей. Говорят, он бухает прямо в школе, между уроками: запрется в своей каморке и вмажет.
Все молчат – или не знают, или не хотят высовываться.
– Ну так что, как называется это отверстие?
– Анальное, – говорю я.
Все хохочут, кроме военрука.
– Вон отсюда, скотина и моральный урод, разлагаешь дисциплину. Это же надо – додуматься. Тут кругом враги повсюду, такая обстановка в мире сложная, а ему все шуточки. Вон отсюда!
Я поднимаюсь, беру сумку и выхожу.

* * *

Бык все лето работал на овощной базе – сбивал деревянные ящики для помидоров, заработал рублей триста и купил себе старую «Яву» – «щучку». Теперь все время возился с ней: собирает, разбирает, что-то ремонтирует. «Щучка» его добитая, но иногда заводится, и он тогда гоняет на ней по району с таким видом, типа на «Кавасаки». Я захожу к нему вечером, и он предлагает:
– Поехали кататься.
Я вообще ни разу не ездил на мотоцикле, ни за рулем, ни сзади. Кое-как сажусь за спиной Быка – сиденье узкое, а он толстый – хватаюсь за ручки. Катаемся сначала по грязным неасфальтированным улицам, потом проезжаем мимо окон школы и на улицу Строителей.
Нас догоняет Слон на «чезете» – он на год нас старше, раньше тоже учился в нашей школе, а теперь в каком-то училе.
– Привет, – говорит ему Бык.
– Привет. Как твоя «щучка»? Еще не наебнулась?
– Скорее твой наебнется. Я тебя на нем обгоню.
– Охуенно ты меня обгонишь.
– А давай поспорим.
– Ну, давай. На сколько?
– На чирик.
– Идет.
Они жмут друг другу руки, а я «разбиваю». Они решают устроить гонку прямо здесь: машин почти нет. Я слезаю, сажусь на бордюр и закуриваю.
– Скомандуй нам, – говорит Бык.
– Что скомандовать – «на старт, внимание, марш»?
– Нет, это же тебе не бег. Крикни: «Пошел».
– Ладно.
Оба заводятся, и я кричу:
– Пошел.
Бык на «щучке» сразу отстает. К середине улицы Слон уже метров на десять впереди. Он оборачивается, начинает кривляться и орет:
– Говно твоя «щучка». Выкинь ее на помойку.
Из переулка выезжает «ЗИЛ» и сбивает «чезет» Слона. Он слетает с мотоцикла и поднимается метров на пять в воздух, потом падает на асфальт головой вниз. Бык останавливается, спрыгивает со «щучки» и бежит к нему. Я тоже бегу. Голова Слона расплющена, и из нее вытекли вымазанные кровью мозги.
– Дурак, блядь, – говорит водила, старый дядька со сморщенной мордой. – Летит, ни хера не смотрит, блядь.
Бык просит у меня сигарету.
– Ну, зато червонец отдавать не придется, – говорю я.
– Вообще-то да. Но пацана все равно жалко.

* * *

На остановке встречаю Клока, и мы садимся побазарить. Подходит Вэк:
– Быка в ментовку вызывали насчет аварии. Но ни хуя ему не сделают: он не виноват, он сзади ехал. Слон сам его не заметил, потому что видит хуево. У него один глаз вообще не видит, а второй – хуево. Ему вообще не хуй было на мотоцикл садиться. А Быку только штрафу ввалят за то, что без прав.
Мы молча курим.
– А я сегодня мастака своего постелил, – говорит Вэк. – Гондон сам виноват: не надо было в залупу лезть. Стоим с пацанами в туалете, курим. Он приходит – хуе-мое, курить в туалете нельзя. Я ему показал, как нельзя – ебцул по почкам и по ебальнику. Главное, что при всех пацанах с моей группы.
– И что тебе будет?
– Ни хуя. Что, думаешь, я первый его отпиздил? Он, долбоеб, думал, что если я первый курс, то можно понты кидать. Докидался. Теперь знает, до кого можно доебываться, а до кого нет.
– Смотри, вон Иванов пиздует, – говорит Клок.
Неформал подходит к остановке. Он снова отпустил волосы и вставил серьги.
– Э, привет! – кричит ему Вэк. – Иди сюда, расскажи, где ты сейчас, а то не виделись давно.
Неформал подходит без улыбки, с кислой рожей. Руки не подает, и мы ему тоже не подаем.
– Я сейчас в третьей школе учусь. Перешел.
– А зачем тебе все это говно в ушах, волосы как у бабы? – говорит ему Вэк. – Или ты думал – из семнадцатой ушел, так можно ходить, как хочешь? Нет, по нашему району так не ходят.
– Это мое дело, как ходить. Тебя не касается.
– Что ты сказал? Повтори.
– Тебя это не касается.
– А если я ебну?
– Попробуй.
– И попробую.
Вэк дает ему прямого в челюсть. Неформал замахивается дать сдачи, но Вэк отбивает и засаживает ему ногой по яйцам. Неформал приседает, и Вэк добавляет ему в нос.
– Ты что, вообще нюх потерял – на своих пацанов заебываться? Еще раз увидим со всем этим делом – яйца оторвем. Понял?
– Понял.
– А теперь вали отсюда. Вон твой троллейбус. Вэк поворачивается к нам:
– Заебали эти неформалы. В центре видели, сколько их?
– И что, Пионеры их не трогают? – спрашиваю я.
– Нет. Они там все друзья. Пионеров половина сами металлисты. А тебе металл нравится?
– Нет.
– Ну и мне нет. Так что пусть стригется или переезжает на Пионеры жить. Не постригется – сами постригем.

* * *

На следующий день я, Бык и Клок приходим в «контору» к Обезьяне. Кроме нас там Гриб и еще несколько пацанов с района. Часов в девять вечера кто-то стучит в дверь.
– Это еще кто? – орет Обезьяна. – Свои все дома.
Он подходит к дверям.
– Кто там?
– Участковый.
Обезьяна открывает, и входит старлей Миша по кличке «Горбатый». Он высокий и все время горбится.
– Добрый вечер, ребята. Как дела?
Никто не отвечает.
– Зря вы так. Я бы на вашем месте повежливее был. Все-таки на моем участке живете. Мало ли что...
– А что случилось? – спрашивает Обезьяна.
– Ничего. А вы думаете, если пришел, значит, обязательно что-то случилось? Я, может быть, просто пришел поговорить с вами.
Горбатый смотрит на штангу, гири.
– Спорт – это хорошо, спорт – это очень хорошо. Занимались бы лучше спортом, с девушками гуляли. Только не так, как с Анохиной. Вы ей, блядь, ноги целовать до конца жизни должны, а то сели бы на полную катушку. Черепкова знаете?
– Черепа? Знаем, конечно, – говорит Вэк. – Ну и что?
– Ничего. У него уже жопа трещит на зоне. Думаешь, там любят тех, кто за изнасилование садится? Вот сядешь ты, и спросят у тебя, какая статья. И ты скажешь – такая-то и такая-то. А они потом спросят – а что это за статья такая? И ты скажешь – изнасилование. И тогда все станет ясно. И будут тебя в жопу без вазелина каждый день ебать. Понятно?
– Понятно. – Вэк говорит это с таким видом, чтобы мент понял: пора валить отсюда, всех уже достал.
– Нет, пацаны, вы поймите...
Все смотрят в пол и ждут, когда он уйдет. Но Горбатый продолжает нести свою херню:
– Я же для вас стараюсь. У меня – все нормально: квартира, жена, детей двое, на «Жигули» стою на очереди. А ведь до армии сам был таким, как вы. Я вырос на Рабочем. Спросите у пацанов постарше. Хотя какие они уже пацаны? Взрослые мужики. Я тоже за Рабочий лазил когда-то. Всякое бывало.
– И поэтому Рабочий всегда пизды получал, – говорит Вэк, и все хохочут.
Горбатый махает рукой.
– Поймите, пацаны. Я только не хочу, чтобы вы по дурости сели.
– Не надо за нас волноваться. Не маленькие уже, – говорит Обезьяна. – Мамкину сиську не сосем, и папкин хуй тоже.
– А ты за всех не отвечай. Мы на тебя скоро уголовное дело заведем. Во-первых, за тунеядство. Во-вторых, за уклонение от армии. С тобой все уже ясно. Тебе дорога одна – в зону. А они – еще пацаны. И не надо их сводить.
– А нас никто не сводит. Ты нас не лечи. Понял? – говорит Вэк.
– А ты мне не тыкай. Счас переебу палкой – потыкаешь.
Горбатый хмуро смотрит на нас. Видно, что мы его допекли.
– Ну ладно. Смотрите сами. Мое дело предупредить.
Он выходит.

* * *

Бухаем с Быком у него дома. Уже вставило, и хочется пойти поискать приключений на свою жопу.
– Пошли к Гулькиной, – говорит Бык. Ничего поинтереснее своими тупыми мозгами он при думать не может.
– И что?
– Ничего. Поговорим. Вдруг добазаримся.
– А ты будешь базарить?
– Буду.
– Тогда пошли.
Гулькина живет с родоками в своем доме почти у самого химзавода, и мы херячим туда минут сорок. Бык два раза останавливается и зассывает чьи-то заборы, постоянно закуривает новую сигарету – потянет два раза и выкинет.
Когда доходим до ее дома, ясный перец, что от Быка толку ни хера не будет и надо действовать самому. Бык остается ждать за калиткой, а я подхожу к двери и звоню. Открывает мамаша Гулькиной – высокая здоровая тетка, похожая на кобылу. Она, наверное, в молодости тоже неслабо ебалась, но сейчас ни у кого на нее не встает.
– Инна дома?
– А зачем тебе Инна?
– Поговорить надо.
– А кто ты такой?
– Одноклассник. Бывший.
В это время Бык начинает громко тошнить.
– Это еще что такое?
– Не знаю.
Мамаша Гулькиной отталкивает меня и выходит на крыльцо. Сквозь забор видно, как у Быка изо рта вытекает склизкая блевотниа. Она снова толкает меня, в этот раз сильнее.
– Забирай своего друга и уходи. И чтоб я вас здесь больше не видела.
– Ты что, охуела, сука, – толкать меня? Счасвъебу – хуй подымешься.
Я замахиваюсь на нее кулаком, она отступает к двери и заглядывает внутрь.
– Иван! Иди-ка сюда. Тут какие-то недоноски приперлись.
Иван, наверное, ее мужик или ебарь, и какой он – здоровый или нет, – я не знаю и на всякий случай съебываюсь через калитку.
Бык стоит возле лужи своей блевотины и вытирает рот рукавом куртки.
– Сваливаем, – говорю я ему, и мы бежим по переулку. Выблевавшись, он немного протрезвел. Добегаем до следующего переулка – вроде никто не гонится. Останавливаемся и закуриваем.
– Хули ты малину испортил? Она бы ее позвала, если б не ты, долбоеб. Ты бы хоть дальше отошел, чтоб не так слышно было. А то подумала – какие-то алкаши, бля, пришли.
– Ладно. Хуй на нее.
– А к кому пойдем?
– Не знаю. Пошли на остановку, а там видно будет.
Проходим метров пятьсот – в переулок заворачивают какие-то пацан с бабой. Пацан пьяный и махает руками во все стороны, как пиздобол. Баба идет немного сзади и что-то ему орет. Они, наверное, поругались. Ни пацана, ни бабу я на нашем районе раньше не видел. Может, они здесь и живут, кто их знает? Бык останавливается прикурить и начинает дрочиться со своей зажигалкой. Он где-то спиздил старую газовую зажигалку и теперь понтуется, типа деловой. Пацан не видит Быка и прет прямо на него. Бык прикуривает раза с десятого, прячет зажигалку и видит пацана, который сейчас в него врежется. Он берет сигарету в левую руку, а правую сжимает в кулак и бьет пацана в челюсть. Тот отступает, но не падает. Баба пищит. Бык стоит и курит, как будто ему все до жопы. Я стою рядом и жду, что будет, готовый, если что, помочь Быку. Пацан вытаскивает из кармана куртки бутылку вина – в ней осталось граммов сто – и разбивает о железный столб забора: делает «розочку». Бык отступает. Я кидаюсь на пацана сзади, но он увертывается и всаживает «розочку» Быку в живот. Баба снова пищит, как будто это ее саму «пописали». Пацан поворачивается ко мне. Ему лет двадцать или больше, и он уже такой упитый, что все ему по херу: «попишет» и дальше пойдет.
– Ты тоже хочешь?
– Нет, – говорю я.
– Тогда уябывай на хуй! – орет он на всю улицу, хватает свою бабу, которая опять пищит, как дурная, и волочет за собой.
Бык стоит, прислонившись к забору, и держится рукой за живот. На куртке кровь.
– Ему пиздец, – говорит Бык. – Припух пацан.
– Больно? – спрашиваю я.
– Терпимо.
– Идти сможешь?
– Смогу.
– Может, скорую вызвать?
– Какую, на хуй, скорую? Там неглубоко. Я же в куртке, еб твою мать.

* * *

Вся родня Клока уебала в деревню, и он захотел повыделываться перед нами, показать, какой он деловой в своей группе, где почти одни бабы. Типа, может ебать, кого захочет.
Он пригласил троих баб из общаги и меня с Вэком. Садимся за стол в кухне. Клок ставит литр самогонки и жратву. По телевизору – он у них стоит на кухне, потому что в комнате обычно спит малый – поет Леонтьев. Терпеть не могу этого сраного выродка.
– Выключи ты этого козла, – шворю я Клоку.
– Нет, не надо. Он нам нравится, – возмущаются бабы. Ладно, хер с вами.
– Ну как вам наш город? – спрашивает Вэк.
– Нормально, – отвечает одна, ее зовут Оля.
– А учеба?
– Ну, и учеба нормально.
– А чем еще кроме учебы занимаетесь?
– Ну, на дискотеки ходим.
Клок разливает самогонку.
– Ну, за знакомство.
Выпиваем.
– А как вы своих пацанов делите? – спрашиваю я у баб.
– А зачем его делить? – говорит Таня и улыбается Клоку. Он подходит к ней, становится за сту лом и берет руками за сиськи. Она не вырывается, а, наоборот, поворачивается к нему, и они сосутся.
Мне, получается, достается третья баба – тоже Таня. Она похуже этих двух: некрасивая и в каком-то колхозном свитере – такие только в деревне носят, наверное.
Клок разливает остатки самогонки, мы допиваем, и он волочет Таню в комнату, а Вэк с Олей идут в ванную. Я остаюсь на кухне со второй Таней. Самогонка вставила слабо: литр на шестерых – это ерунда. Я не знаю, о чем с ней базарить. Она уставилась в телевизор: там сейчас поет Пугачева – старая корова, блядь. От не хуй делать я подсаживаюсь ближе и кладу руку ей на колено. Ноль реакции. Я держу руку на колене, потом веду руку выше – под юбку.
– Перестань, – говорит она.
– Что перестань?
– Ничего. Сам знаешь. То, что ты делаешь.
– А что я делаю?
– Ладно, не играй под придурка. – Она отворачивается от телевизора и смотрит на меня, как учительница какая-нибудь сраная или чья-то мамаша, потом сбрасывает мою руку.
– Что-то не так? – спрашиваю я.
– У меня есть парень.
– Ну и что? У меня тоже, может быть, девушка есть.
– Ну, значит, тем более.
Она снова поворачивается к телевизору.
– Ну ладно, не обижайся, – говорю я.
– Я и не обижаюсь. На таких не обижаются.
Минут через десять из комнаты выходит Клок.
– Пошли покурим.
Мы выходим на балкон.
– Ну как? – спрашивает он.
– Никак. Говорит, парень есть.
– Ну, мало что говорит.
– А у тебя?
– Все класс. И поебались, и в рот взяла. Я ее уже ебал раньше. Как там Бык? Ты у него был?
– Нормально. В пятницу выписывают. Говорит, скоро на сбор сможет ездить.
Потом приходит и Вэк. По его роже ничего нельзя понять: такой он хитровыебанный пацан.
– Ну что? – спрашиваю я.
Он не отвечает. Когда мы приходим с балкона в комнату, бабы уже собираются уходить.
– Посидите еще, – говорит Вэк.
– Да нет, нам учить надо, много задали всего, – говорит Оля.
Они одеваются и выходят.

* * *

– Хочешь с бабой познакомиться? – спраши вает Клок. Мы стоим возле магазина, пытаемся стрясти у кого-нибудь на пиво. – У меня телефон записан.
– А что за баба? Из твоей группы?
– Нет, не из группы. Но нормальная баба. Сводишь в кино, потом отдерешь. Я сам ее не драл, а другие рассказывали.
– А сколько ей лет?
– Восемнадцать.
– Хорошо, давай.
– Если хочешь, пошли счас к телефону, позвонишь, добазаришься.
Из четырех автоматов на остановке работает только один, зато без копеек. Я набираю номер и закрываю дверь. Клок ждет на улице, но ему все слышно, потому что стекла в будке выбиты.
– Алло. Наташу можно?
– А это Наташа.
– Привет.
– Привет. А ты кто?
– Андрей.
– Какой Андрей?
– Обыкновенный.
– А откуда у тебя мой телефон?
– Я нашел бумажку, а там написано «Наташа» и этот номер.
– Ну и что ты хочешь?
– Познакомиться.
– А сколько тебе лет?
– Семнадцать.
– А где ты учишься?
– В тридцать втором.
– А живешь?
– На Рабочем.
– Ну, считай – познакомились. И что?
– Ну давай, может быть, встретимся?
– Когда?
– В субботу, например.
– Ну, вообще можно. А где?
– Давай возле кинотеатра «Спутник». В семь.
– Хорошо. А как я тебя узнаю?
– Ну, я такого среднего роста, волосы темные...
– А одет как будешь?
– Серые штаны и синяя куртка. А ты?
– Ну, я еще не знаю. Будет зависеть от погоды.
– Ну ладно. До завтра.
– Пока.
Я кладу трубку.
– Ну как? – спрашивает Клок.
– Договорились на завтра.
– Ну, ты, это самое, не теряйся. Своди в кино, потом – в кровать.

* * *

Я прихожу к «Спутнику» минут на пятнадцать раньше. Возле входа стоят несколько баб. Все в юбках и блузках, и любая может оказаться Наташей. Но ни одна ко мне не подходит.
Я рассматриваю их и выбираю, какую лучше всего выебать. Одна довольно ничего – с короткой стрижкой и мелированием. Остальные все похуже.
К бабам подходят пацаны или другие бабы, и они, одна задругой, отваливают. Эта, с мелированием, уходит с длинным коротко стриженным пацаном.
Без пяти семь ко мне подходит невысокая толстоватая баба.
– Ты Андрей?
– Да.
– А я Наташа. Привет.
– Привет. В кино пойдем?
– Нет. Не хочу. Давай просто погуляем.
– Ну давай.
– Ты здесь недалеко живешь? – спрашиваю я.
– Да. Ты кого-нибудь из этого района знаешь?
– Нет.
– А в училище?
– Никого.
– Ты же говорил, что в тридцать втором. Там Салим, Давыд, Зыра учатся.
– А в какой группе?
– Да откуда я знаю, в какой группе? Знаю, что учатся.
– Ну, там групп много. Я всех не знаю. А ты где учишься?
– В пятнадцатом. На швею. Заканчиваю.
– И потом что?
– Не знаю еще. У тебя сигареты есть?
– Есть.
– Давай сядем, покурим.
Садимся на скамейку рядом с площадью Свободы и старым пешеходным мостом через пути. Закуриваем мой «Космос».
– Как ты насчет того, чтобы выпить за знакомство? – спрашиваю я.
– Это можно. А где взять?
– Ты что, точек не знаешь?
– Вообще знаю.
– Ну, тогда покажешь.
– Хорошо.
На «точке» я покупаю бутылку самогонки. Потом заходим в гастроном и берем полбулки хлеба и двести граммов ливерной колбасы. Она забирает со стойки в кафетерии стакан.
Садимся на скамейке во дворе. Уже темно. Я наливаю сначала ей.
– Ну, за знакомство.
Она выпивает. Я наливаю себе, выпиваю. Она режет колбасу клю