Подстерегатель

Метаморфоза Мадам Жакоб

Памяти В. Л. Гершуни

I comitted Love and other crimes.
Lee Hazlewood.

- ... Дорогая, я больше не могу, можно сейчас, дорогая?

- Да, милый, да! - загорелые на Кавказе ноги м-ме Жакоб в 666-й раз обвили мою талию, там, где мне однажды попали обрезком трубы под рестораном "Колос". Я не стал отыскивать её губы с закрытыми глазами, напротив, я откинул голову и слушал, пока был в состоянии слушать, как шлепают друг о друга наши плоские животы в абсолютной (кассета "Belle Epoque" доиграла) тишине спальни м-ме Жакоб, нездоровом помещении, в которое никогда не заглядывает ни луна, ни солнце.

Она никогда не выглядит, как контуженная колесом собака, после оргазма, и нос у нее во сне не распухает, как лампочка в презервативе, так, чтобы хотелось ударить спящую кулаком по лицу. Она не похожа на украинских сосок, что сидят за прялками и бандурами, как больные в мастерских, сшивая меховые лоскуты, клея коробочки для лекарств и конверты для порнографии. Она вообще ничего делать не умеет. Не походит мадам Жакоб и на булькатых негросемитов с фисташковым цвэтом кожи и шнобелем, похожим на изуродованный ноготь. Причем духан от них такой, что, видимо, это он стоит за изобретением форточки. Жюстин Жакоб - европейская самка в чистом виде, сексуальный фольксваген, Ева Браун Джеймса Брауна. Я нюхаю её кожу "бит бай бит"(and here the flash that all too well we fed, bit by bit eaten and rotten, rent and shred), беру в рот её не очень красивые, но чистые и сильные пальцы, вглядываюсь, как Джон Леннон на трапе, в изгиб её спинки словно в безоблачное небо, ожидая юнкерсы, посланные разрушить постылый и презренный завод, из проходной которого к нам с Нападающим так и не вышла одна нимфо из села Попово, по кличке Ведьма - кинула нас через борт.

Всякий раз, когда Жюстин отдается мне, где бы это ни происходило - "в сибирском селе Шушенском или Британском музее", она напоминает Kustom Karz отсутствием швов и трещин. И выхлопная труба заткнута окровавленной майкой чьего-нибудь единственного сына. Kustom Kar Коммандо Жакоб - её хромированные подмышки, раскаленный благоухающий капот, пахнущие медом и бензином клаксоны тут и там отражают горячий свет невидимого в её комнате солнца, и лучи этого света сплетаются в сеть жгучего страха, и вы падаете на мадам, как гаечный ключ на контакты аккумулятора.

Слушаете ли вы Смоки Робинсона? - звук его голоса, так хорошо знакомый ей и мне, это цвэт кожи её рук и ног, голос Смоки Робинсона - это дуновенье июльского бриза на половые органы Нападающего за несколько секунд до оргазма на Озёрах, если, конечно, то, что он мне рассказывал, правда, а не пиздешь.

Вот её карточка, пожалуйста, - интенсивный курс у мадам Жакоб. Шоколадные пассажиры обучаются у нее языку - финансисты, композиторы, режиссура. Если мадам не брешет, у неё брал уроки даже автор песни к кинофильму "Петух" таджикской киностудии.

Жюстин не всегда была такая привлекательная, как сейчас. Лет до тридцати она выглядела несколько сыро, судя по фоткам, которые она предпочитает не показывать, носила сальные, длинные сальные волосы, ходила в раздолбанных сабо, ноги прятала под макси-юбкой, об которую явно вытирали шашлычный жир диссидентские дети с личиками лилипутов.

Едва увидел я шею м-ме Жакоб в вороте китайской мужской сорочки цвэта какао, кофейных брикетов, как не столько влюбился в этот чуткий и соблазнительный сегмент её sex-machine, сколько ощутил необратимую ненависть к окружавшим нас в тот вечер людям.

Раиса Грубая, паразитолог с жалобным голосом, ушами слона и профилем Тайни Тима, про которого она, разумеется, ничего не знала, отмечала свой день рождения. Стародавнее заявление этой дамы о желании стать моим рабом, быть может, и по сей день покоится в горшке с каким-то модным некогда растением, куда она его зарыла, как собачью кость. Мне доводилось прогуливать её в ошейнике тибетского терьера, которого я довел до помешательства своими издевательствами (нет нужды напоминать читателю, что с собакой можно всё, чего нельзя с двуногой), по тропинкам ботанического сада. Двенадцатого октября 1984 года Тайни Тим даже бросилась с неправдоподобным лаем в воду одной подозрительной речушки. Вблизи находилась воинская часть. "Солдатики", - жалобно и блаженно скулила она, - "посмотрите, что вытворяет со мной этот изверг". В этот день своего рождения Тайни Тим уже была замужем за одним художником, но мое движение в сторону мадам Жакоб началось со знакомства с еще первой женой того же художника в конце 81-го года!

Квартира Тайни Тим кишела усатыми дамами. Были дамы с усиками под Литтл Ричарда, с усами, как у Сальвадора Дали и как у основателя знаменитых "Песняров" Владимира Мулявина. Кавалеры в основном носили бороды, точно все они были битники или старообрядцы, причем такого фасона, что когда один такой кавалер разевал покрытый клейковиной рот, так, что делалась видна слизистая оболочка орального влагалища, то становился похож на крупный план с разворота шведской порно 60-х годов.

Стены гостиной противно резонировали голосами Вадима и Алёны Кишак, "честных ученых", как представила мне их, нервничая, Тайни Тим. Честные ученые, держась бодряком, точно Сонни и Шер или ведущие КВН, рассказывали гостям каким путем добивался разрешения на выезд из этой "Комуниздии"(!?) их старый товарищ геофизик Обвафленков, который перед этим долго голодал. Впервые супругов Кишак Тайни Тим сватанула мне еще, когда она служила морской свинкой мне - "нечестному ученому". Тогда Кишаки волновались за какого-то Шуру, чей отец, выживший из ума академик Шмильдюрб хотел вывезти на запад в своей протез-ноге бактериальные штамы; в точности как Коршун, братец Азизяна, пытался до армии похитить с опытной станции "редкостных кролей". Я же видел только шею незнакомой мне тогда Жюстин Жакоб, и в уголках рта под языком у меня появился привкус, как будто я лизнул батарейку "Крона", а спереди начал расти хвост. Когда он вырос, я подул ей на затылок и Жюстин обернулась, и посмотрела на меня своими ореховыми глазами. "Хайль Гитлер", - сказал я ей тогда.

Порно с участием мадам Жакоб должна быть принципиально цветная. Тело мадам имеет цвэт кофе со сливками. Правда, я не фанат кофе, молока, какао, шоколада. Меня волнует только цвэт кожи мадам Жакоб. "Их виль кайнэ шоколядэ" - существовал такой немецкий фокс. В исполнении немки по имени Эрика Рот. У Жюстин самый красивый рот, губы и улыбка - но её как раз ни в коем случае не следует подвергать пыткам и духовному унижению, в отличие от Раисы Грубой - отпетого урода. Под воздействием боли и ужаса личико мадам становится похожим на неправильно раскрытый, сломанный зонтик, сквозь него дует ветер и хлещет дождь, пиздобородые невидимки-пращуры рода Жакоб начинают выжимать на вас свои мокрые космы, и вы готовы умереть на месте, в комнате мадам, куда никогда не заглядывает солнце, а с балкона только за этот год уже сорвались и убились два кота, и это не выдумка... Единственное средство обуздать клубящийся кругом этой женщины хаос - заниматься с ней любовью каждые полчаса, или, хотя бы, через час.

Мадам Жакоб - роза Испанского Гарлема, я убежден в этом, так же, как я убежден в существовании секретных отверстий, прикрытых ковром, в стене у Азизяна в кабинете. Вечная эксплуатация музыки соул, в силу её неисчерпаемости вот уже четвертый десяток лет, породила, наконец, скороспелое увлечение ею и в среде здешних "последних людей", выпущенных на свет родителями, лишь бы только что-нибудь выпустить, основать, спасти от исчезновения то, что в действительности и не думает исчезать, послать открытку в Кривой Рог. Эти зачатые в очередях профаны уверены, что множество вещей изобрели совсем недавно, по случаю их пришествия в подгнивший, готовый их принять мир. В недавнем прошлом этих репатриантов отсутствует Дионн Уорвик и Вильсон Пиккет, старость и износ подступают незаметно, когда глаза залеплены влажной ладонью матери. Терроризируемые жаждой мести и мечтой о росте благосостояния они не ведали иной музыки, кроме похоронных маршей и пиликанья свадебных оркестров, что тоже, в общем-то, неплохо. Мадам Жакоб - Роза Испанского Гарлема и агент трех разведок, как ни странно все это частично сознавала, частично предугадывала, несмотря на туповатое равнодушие и мелочное недоверие ко всему органически прекрасному, царившее в диссидентских кругах, куда привели меня в конце семидесятых поиски альбома группы Троггс "Троглодинамит" и Розы Испанского Гарлема. Соул там не слушали.

Там, на хате козырной чертежницы правозащитники любовались, задрав головки в очках, коллекцией её самоваров. Темные от времени нелепого вида устройства стояли на крыше буфета, такого же почернелого, дореволюционного. Словно гербарии с подсветочкой висели в подобающем углу образа. Я тоже один раз подвесил иконку - оказалось не туда. Хозяйка дома с темною, старательно выращенной косой, длинной, как ночь в вытрезвителе, в черной юбке до пят, сама напоминала самовар или баллон. Она разговаривала низким певучим голосом, видимо так было надо, поскольку в диссидентском freak-show она олицетворяла, надо думать, Матушку-Русь. Судя по фасону.

Евреи, как ни странно, в тот зимний вечер вообще были представлены партикулярно, в виде половины крови осанистой, страдающей тиком блондинки, супруги одного узника совести, вожака парней в свитерах. Блондинка сама рассказывала, что является внучкой норвежского барона-еврея Соренсена, или что-то вроде, боюсь перепутать. Чета эта прославится курьезным образом уже в 90-е годы, когда от их адоптированного сына Матвея по прозвищу Курт, забеременев, одна московская девица разродится тремя кило лягушачьей икры, которой, помнится, был случай, наебали штангиста Притупайло, продав ему её как паюсную!

Там были еще одни правозащитники - супруги Ревякины, косоглазый бородач Виктор и его жена страшненькая женщина-азиат. Они тоже были "честные ученые" и собирались эмигрировать. Приглашение им пришло из Израиля, и поэтому друзья в шутку называли их теперь не Ревякины, а Ривкины. С ними приплелась дальняя родственница женщины-азиата (её подлинное имя выговорить никто не мог, поэтому называли коротко - "Соня") брюнетка с нечистым лицом и пальцами, утолщенными в районе ногтей, придурковатое существо, отзывавшееся на имя Гуля. Несмотря на то, что в ту пору нарколыгой она еще не была, одного взгляда на нее хватило, чтобы понять, что Гуля обязательно ею станет. Покамест же Гуля успела только креститься, и, получив в результате новое имя - Анфиса, сделалась тезкой моего с Нападающим классного руководителя, водянистой учительницы с проколотой шеей. Причем крестил Гулю кто-то непростой, какой-то знаменитый поп.

По началу рассуждали о переживаемом Союзом кризисе, сравнивали внешний вид Брежнева и Рейгана, когда подтянулись ревякинские дети - студенты Тимур и Юлий, оба уже с бородками. Заговорили о разложении советской молодежи, загуляла пущенная по рукам карточка лысого старика, немного похожего на Мартинсона в сталинской версии "Золотого ключика", где он играл Дуремара.

Я уже знал от Гули, что Дуремар на фото - это академик А. Д. Сахаров, и поэтому бережно помацав портрет с серьезной миной возвратил его хозяйке дома. Её стоячие, недобрые, преступные глаза - глаза аморальной российской глубинки задержались на мне, и трудно было определить, какие выводы складываются в голове, куда они были посажены, чтобы передавать изображение в мозг.

Кстати, глагол "матюкаться" она произносила через "Г" - "молодые парни, а так матюгаются!" И снова непонятно было: одобряет или осуждает она этих "молодых парней". Или её вообще возбуждают их матерящиеся рты. Опасная тетенька коллекционировала самовары. Возможно, она заподозрила во мне ревизора, подосланного еще более опасными, чтобы проверить, насколько она сама придерживается пути левой руки.

Появилась чистая скатерть, закуски. Водки не было. Женщины и дети антисоветчиков пили чай из солидных чашечек. Передо мной стояла бутылка "Рислинга". "Виктор, не желаете", - обратился я к Ревякину. Косоглазый посмотрел на меня с нескрываемой неприязнью. Он гордился своим умением выращивать и продавать клюкву, и намеревался с помощью клюквы сделаться на Западе миллионером.

"Витя не любит много выпивать", - блаженным шепотом пояснила Гуля. Её запястья украшали какие-то ископаемые на вид, будто с покойницы снятые браслеты, выпуклые ногти были черны. Одна только норвежская баронесса вполне дружелюбно согласилась засосать со мной сухаря, мне даже показалось, она мне заговорщицки подмигнула, хотя возможно, это был её нервный тик. Как только мы распили одну бутылку, тотчас появилась и вторая. Полилась и музыка. "...С семитами, с селедкой и халвой", - пел свое "Эмигрантское танго" Алёша Димитревич. Сам не знаю почему, но я снова посмотрел на Ревякина-самца. Великий экономист (он помимо клюквы еще и этих дел был мастер, публиковал в "Русской мысли" эссе, в которых были и такие слова: "вскакиваю, как был, в трусах", "Советский Союз - самое расистское государство в мире", т. е. разноплановый хлопец) хмуро смоктал болгарскую сигарету "Интер", а фрау-чурка в чем-то убеждало его на ухо, как обезьянка шарманщика. Сыпала именами: "...Альбрехт...Пинхос...Бжезинский". Видно было, что она в некотором роде Йоко Оно у этого косоглазого идиота. Несмотря на пессимизм, связанный с напрасными поисками "Троглодинамита", я наслаждался втихомолку, потешаясь над парочкой антисоветски настроенных скоморохов. И вот, что примечательно: ни кандидатская степень, ни членство в партии не выучили "Соню" выговаривать сразу несколько гласных звуков, поэтому вместо "академик Сахаров" у нее выходило "ыкдымк Сыхрыв". Чуткий к недостаткам гениальный пьяница Стоунз тоже называл кинотеатр "Победа" "кинотыр Побыд". Одним словом, выходило, что каждый из гостей того вечера, включая и хозяйку с её "матюгами", коверкал какую-нибудь букву, даже я из любви к Аркадию Северному предпочитал при случае произносить "Э" там, где надо было "Е".

"Клевый Алёша, а, Виктор, вы не находите?" - спросил я, слегка обнаглев от сухого вина. Ревякин еще раз собрал губы обросшего волосами рта в хоботок и скорчил гримасу ненависти. Видимо, иностранные "коры" не баловали Ревякина, редко брали интервью, где бы он мог подробно разоблачать "маразм советской демократии", поэтому он и не приветствовал бесполезные контакты с теми, кто явно не относился к контрэлите. И опять меня поддержала норвежская баронесса: "Цто вы, Гаик, Алёша цюдесный царицёк". Мы распили с ней под Димитревича и вторую бутылку рислинга. Зимою нелегко захмелеть от такого слабого напитка.

Люди собрались башлевитые, исключая меня, супруги Ревякины, кореша академиков и членов Союза писателей, со связями повсюду, хозяйка квартиры Елена Виверова тоже где-то умудрилась вымутить весь этот антиквариат. Чувствовалось, что в Москве у них как бы свое государство, нация, причем женщины этой нации все уродины. Сравнительно обездоленной смотрелась внучка барона Соренсена, ведь её массовик-затейник и организатор диспутов сидел в колонии - хуй знает кого ловят наши гебисты! Будучи в состоянии воспроизвести логику их бессмысленной деятельности, я четко вижу, как коллекционеры Джона Колтрейна и Майлса Девиса хапают и сажают жалких любителей самодеятельной песни, делая их героями несуществующего сопротивления в бараньих глазах обывателя. Итак, затейник находился в лагере, где занимался плетением сеточек для картошки. Баронесса боролась за его освобождение и нигде не работала. Тем не менее, придурок Гуля доложила мне, что в шифоньере её сиятельства уже висит три шубы из натурального меха - вот для кого губят красивых и беззащитных животных! Скажите мне, какая жена человека, промышляющего плетением сеточек, наживет за три года три дохи и наверняка еще кое-что, о чем не положено знать таким, как слабоумная Гуля. Мысли... Наблюдения...Выводы...

Одинаковые, словно лошадки и утки на карусели, инакомыслящие начинали мне надоедать. Поменяй их местами с провинциальными вольнодумцами в сапогах-луноходах, и никто ничего не заметит. Легко было представить, кто мог находиться на несвежих флангах этого серенького центра, совсем какие-нибудь хиппи, блядуны-сердцееды, готовые занюхивать собственное ничтожество театральными подолами до гробовой доски. Даже пресловутых "Сионских мудрецов" (текст этой фальшивки привел меня в восторг буквально с первых тактов, как "Пегги Су вышла замуж" Бадди Холли) нигде не было видно. Более - менее радовали двое-трое полусумасшедших шарлатанов. К последнему сорту принадлежал автор-исполнитель Иван Ильич Дуров по прозвищу Ринго. Богатырского сложения великан с румянцем на лысине и метафизическим мерцанием в наглом взгляде.

Когда он на домашнем концерте у натурщицы Оли Браун едва уебал по клавишам, и я, таки, услышал, что это такое, я тотчас опустил голову и, придерживая челюсть, просидел до конца. На время Иван Ильич со своими делириумными песнями оттеснил и Яноша Кооша, и Костю Беляева, и других эксцентричных гениев. Мне дьявольски импонировал этот хитрый монстр и шарлатан. Правда, вместо гавайской гитарки "юкулеле" он иногда подыгрывал себе на детских размеров цитре, распевая стихи Цветаевой на фоне коллажа "Цветаева из цветов в чине ангела". Это был прирожденный "Weirdo", скорее всего не подозревавший о своем апокалиптическом сходстве с двумя трубадурами с того света United Stinks - Чарли Мэнсоном и Тайни Тимом. Сливающий сопли в чужой платок, протянутый ему якобы для удаления пота со лба, повелевающий своей фрау, указав на кошку: "Зейнаб, убери её","Ринго" Дуров был звезда на своей орбите безумия. Дрессированные Ринго знатные диссиденты, словно лягушки в майском пруду хором варовили текст Ивани Ильича:

"Видишь, какой ты храбрый
- сел и не обосрался,
значит, ты много молился,
значит, ты много нуждался!"

На одной из записей, сделанных где-то в лесах, во время особых собраний инакомыслящих, когда в костер летели брошюры "Осторожно, сионизм", Иван Ильия приказывает: "А сейчас Лера (Валерия Соренсен) изобразит нам девочку, которая ночью одна гуляет по городу". Бу-у.

Дуров любил распевать песни на слова мертвых узников совести. Так однажды в доме вдовы одного критика режима, капризной малолетки по прозвищу Свинья, Ринго неожиданно спросил у меня, попадаются ли сейчас диски Поля Анки? Сколько угодно, - ответил я, - и довольно дешево: пятнашка, двадцатник, от силы четвертак. Ринго боднул воздух своим сфероидным лбом: "Нет! Поль Анка не может стоить 20 рублей..." - и, подумав, добавил, - "гораздо дороже".

Аутентичный freak, натуральный оригинал среди патологической посредственности, Иван Ильич Дуров тоже полностью недооценен и забыт. Те, кто принимал его чудачества всерьез, и предали своего гуру, как водится, в первую очередь. Больно наблюдать, что знакомые, некогда прекрасные черты скрывают уже испорченный мозг, точно шикарный лифчик дряхлые сиськи красавицы, выкормившей ими доченьку-урну и сынка-писсуара. Конечный пункт - оккупированные территории.

Жена массовика-затейника, который тоже "сел и не обосрался", предложила полюбоваться работами Виверовой. Нам показали нарисованные черной тушью портреты Набокова, Булгакова, Платонова, конечно и Цветаевой. Я осмелился посоветовать Елене, чтобы она изобразила в такой же манере портрет Алёши Димитревича, почему бы и нет? Все, кроме баронессы, сразу же посмотрели на меня с осуждением, как на ебнутого, как на гниду. Даже Гуля-придурок сориентировалась и быстренько состроила на своем нечистом лице укоризну. Я давно привык к мысли, что многим внушаю отвращение и недоверие. Ну, я и не бог, чтобы в меня верили целые районы.

Какое-то время я кушал все, что находилось на столе. Одиночество обостряет голод. Чувство голода притупляет ненависть. Поэтому я не сразу понял, чем занимаются, взгромоздясь на диван, супруги Ревякины и Гуля-идиотик.

А они, тем временем, долистывали толстенький, как Библия, том цветного каталога продуктов, барахла и мебели. Художница Виверова с баронессой уединились на кухне. Видимо, между ними происходил секретный диалог, во время которых, как я успел заметить, заядлые диссиденты пишут друг другу вопросы и ответы на клочках бумаги, чтобы не подслушали чекисты.

Такие каталоги можно было встретить, глянув на полку, в жилищах вполне лояльных советских граждан с достатком. Эпилептик Импульс, зачем далеко ходить, обожал зачитывать вслух цены на предметы роскоши своему отцу-отставнику, директору крупного кабака в сумеречном прошлом. Не брезговал каталогами недосягаемых вещей и непостижимый Азизян, в нем эта страстишка спокойно соседствовала с одобрением всех без исключения шагов советской власти, походкой маразматика, гоп-гоп! - приближавшейся к яме с говном. "Черножопые товарищи каталоги даром не раздают", - сентенциозно замечал Азизян, намекая на педерастию Андрея Пригожина, певца и мима, своего человека в местных общежитиях для цветных.

Но все это были хобби провинциальных социопатов, а тут в центре сытой, нашпигованной культовым материалом Москвы уморительные противники Маркса и Дзержинского, возбужденные не меньше, чем geek Азизян, щелкали языками и глухо ухали, любуясь западным ширпотребом. Сыновья жмакали свои молодые козлиные бородки, дурочка Гуля сосала большой палец с утолщением в районе ногтя. Наверняка юноша с профилем остробородого Феликса на лацкане и комплектом колготок в секретере, поэт секса и хаоса А.А. без усилий нашел бы с ними общий язык. Может быть, они даже постояли бы рядом на подоконнике с вываленными приправами в поддержку мокриц из "Солидарности", которым культурные люди, еще не просохнув от поминок по Высоцкоммму, готовы были лизать их католическое дупло.

Ведь также как Азик поддерживал решения Политбюро, Ревякины балдели от решений, принимаемых Конгрессом Соединенных Смрадов. Сам видел как однажды, едва только диктор "Голоса Америки" сообщил об отрицательной реакции Кремля на какой-то законопроект Рейгана, страшненькая "Соня" с мрачнейшим видом процедила: "А Советы вообще хотя бы раз были довольны решениями Белого Дома?" Как заправская американка из фильма времен холодной войны. При этом она тяжело, хотя и бесшумно навоняла так, что я оказался вынужден вылезти из палатки. Фу. "Соня" произнесла свои слова так, будто диктор "Голосняка" мог её услышать и похвалить, в уме.

Я прикинул на миг, как будет смотреться восточная жена диссидента Ревякина, брюхоногая "Соня"-гастропод в отчаянном бельеце из каталога - лиловом, пурпурном, диафаническом, и поднес ко рту ладонь: я уже выпил достаточно вина, чтобы обрыгать им всю русскую старину в светелке г-жи Виверовой. Не мешало бы наградить комплектом такого белья честную групповщицу Ольгу Фетиш с её единственным буфером и дипломом библиографа, который ей выдали в Бердянске, городе ветров и копченых рыбок. Дама с одной грудью, если она у нее чем-нибудь прикрыта, похожа на пирата с повязкой на глазу. Женщины умирают от рака груди. Линда Маккартни дома? - Дома. Но венки уже вынесли.

"Ну как?" - певучий сопрано Виверовой звучал даже кокетливо. Они с баронессой, видимо, уже закончили свои тайные переговоры и вернулись в комнату. Баронесса сильно сутулилась, её развезло от сухаря. Теперь к её тику добавилась еще и икотка. Она ходила вокруг купеческого стола, содрогаемая тем и другим, будто испорченный биоробот. Увы, я ничем не мог ей помочь.

"Как тебе западная продукция, западная жизнь?" - повторила вопрос Виверова лично мне, и я еще раз отметил что-то распутное и двусмысленное в нотках её голоса. Похоже, она была серьезно убеждена, что у себя в провинции я таких изданий видеть не мог.

"Та! Труба!" - воскликнул я по-колхозному, не желая выводить тетеньку из заблуждения. - "В особенности аппаратура..." Тут я изобразил на роже что-то вроде гримасы гоголевского Янкеля.

"То-то", - мой насмешливый восторг был явно принят за чистую монету. Горделиво покачивая оплывшими боками сорокалетняя Виверова утащила каталог в другую комнату, где, надо понимать, находилось у нее хранилище ценностей. Вскоре она вплыла обратно, прижимая к оплывшему (ей, таки, было уже четыре с лишним) бюсту, всунутый для сохранности в целлофановый пакет номер журнала "Пари-Матч". Наверняка "коры" подарили, осенила меня догадка, но я воздержался от вопроса.

Все снова расселись на диване, устраиваясь так, чтобы каждому было видно. Гуля пролезла с ногами в самый угол, к покрытой дорогим ковром стене, там она раздвинула ноги в давно не стиранных бежевых штанах из микровельвета, заправленных в шерстяные гуцульские носки с узорами. "Соня" тоже поджала под себя и без того короткие ноги, и сразу стала похожа на калеку-"утюга". "Пари-Матч" она положила себе на коленки, как малюсенького чучмека в юрте, "Соня" знала французский. Я тоже. Но "Соня" этого не знала. Говоря словами Чендлера.

Её муж Витя обнял её за плечи, словно собирался позировать для газеты "Русская мысль". Портфолио с диссидентскими парочками надлежит распространять в казармах, чтобы солдаты не приставали друг к другу с эрекциями. Обняв "Соню" за плечи, Ревякин все также хмуро уставился в одну точку перед собой, непонятно было, куда он смотрит, ведь он был косой. Сыновья Дрочиглаза и таксы "Сони" стояли у стены, словно жертвы, которых никто на самом деле не собирался расстреливать. А несчастная баронесса, тем временем, растянувшись на дальнем стуле, продолжала икать и дергаться.

Основная сенсация в журнале касалась неофициальной выставки работ фотографа Сычева. Как обычно на квартире в одном из московских переулков живет Йог-Сотхот. Бакалубака Нуар. Барон Самди. Давид Григорьевич Шандорович. Кое-как схваченные фигуры милиционеров - не добрых и не злых, естественных, как отечественная косметика; у сотрудников милиции, "копов", вообще гораздо больше в облике и манерах человеческого, чем у тех, кого они, якобы, удушают... Пьяницы-ветераны с наградами, фигуристая русская продавщица в белом халате, действительно похожая если не на Джейн Мейсфильд, то на Диану Дорс. Лучше пусть тебя разглядывают, чем проглядят. Мэй Вест. Лагерное кладбище, где похоронен вольнодумец Галансков, умерший от язвы, подобно множеству других двуногих ("Я не хочу лысеть" - вспомнилась мне строка из его "человеческого манифеста", и я с удовольствием потрогал свои густые с блеском кудри); грязь, мусор, смерть - словом, все то, чего навалом в любой точке земного шара, зараженного чрезмерным количеством людей.

Далее шел черно-белый разворот - за столом, уставленным посудой и цветами в вазонах, сидели, позируя, мужчины и женщины. Кто-то приветствовал читателей "Пари-Матч" возможно давно истлевшей ручонкой, кто-то покуривал, улыбаясь серым ртом в объектив. Мне не было видно, что там про них написано, но я немедленно догадался, что предо мною представители истинного антисоветского и нонконформистского течений.

- Этот слева - Зиновьев, - принялась оглашать имена знайка "Соня".

- Зи-нов-ев, - словно эхо вымолвил я с благоговением.

- А это, - продолжала знайка, - Георгий Николаевич Волосянкин со своей Наташей (снимок был сделан так, чтобы не показать огромное пигментное пятно на лице автора антисоветского пасквиля "Три капли собачьей мочи для Булата"), в кресле - Веня Ерофеев...

- А это кто? - поинтересовался один из сыновей о человеке в белой рубашке и узком галстуке.

Мне приглянулись его тщательно уложенные волосы. Судя по возрасту, он носил прическу этого фасона, не изменяя ему, года, наверное, с 66-го. И Битлз, и Стоунз, и Скотт Уокер носили такие стрижки, а еще совсем забытый сегодня голосистый певец Пи Джей Проби...

- А это - Слава Лён, - отозвалась с дальнего стула баронесса, получалось, она этот журнал уже раньше видела, и, статься, может не раз.

- Кто он, Слава Лён? - спросил я баронессу, приблизившись. Я не мог решить, какую сигарету закурю - её "Пегас" или "Интер" павианистого Ревякина.

- Слава Лён знаменитый богемный поэт, - ответила Валерия Соренсен, кивая головой в ритм словам.

- Хороший?

- Нитиво, - она убрала с носа простенькие очки и начала массировать двумя пальцами переносицу, в точности, как мой приятель Клыкадзе. Поблагодарив её икательство кивком, я направился к дивану, где, шевеля пальцами в носках, если и стираемых, то явно в одном дагестанском тазу, наслаждался печатью Запада диссидентский кланчик Ревякиных.

Репортаж об авантюре с выставкой Сычева они уже освоили. Персоны, обыкновенно мелькающие на страницах рубрики "Gens" - "Людишки", всевозможные клоды франсуа, холлидеи, шейлы и бельмондо их не интересовали, отчасти потому, что для сереньких интеллигентов шоу-бизнес кончался на Визборе, отчасти, и это, пожалуй, главное, потому что их самих там не было. Как говорил картавый и некорректный Акцент: "Неграм по хуй какая музыка, им лишь бы на обложке была черная харя". К такому выводу Акцент пришел изучая английский в Харькове, решетчатом фильтре, хотя он частично не позволял белому отребью просачиваться в столичные ВУЗы, в растленный и отсталый Ленинград. Mama look a-boo-boo, Акцент!

Теперь вниманием любителей Дуремара завладели натуралистичные снимки, запечатлевшие событие совершенно иного рода. Их было достаточно много, этих фотокадров, сделанных зимой в горах, вполне возможно неподалеку от мест, где происходили съемки комедии "Ангел в тюбетейке"; репортер-француз хладнокровно и подробно остановил на них последние мгновения человеческой жизни - взятие в плен и расстрел русского солдата афганскими басмачами.

Мое детство и отрочество протекали в индустриальном городе, где все районы были более или менее неблагополучными, и тот, в котором проживал я, не составлял исключения. Поэтому к 17-ти годам я успел повидать достаточно насильственных смертей. Больше пяти, если быть точным. Некоторых убивали у меня на глазах. Я знаю, как бросают под поезд, как вешают, как привязывают к покрышке и, облив бензином, поджигают... Виньетки отличников суицида, медалистов самоумерщвления, сизых обладателей пропитанных собственной кровью красных дипломов. Я видел больше, чем "мочалочник" с пластиночной балки альбомов "Супертрэмп". Я живу в реальном мире, где насильственная смерть едва ли не единственный признак его противоестественного благоденствия, так что испуганное лицо паренька в шинели, косматые силуэты душманов, вид оружия не вызвали у меня шок. Или - "Шёкк".

Что изменило бы мое слюнявое негодование в уже опечатанной доле этой очередной жертвы противоборства Камаринского и Семь Сорок, двух, якобы, антагонистических систем, сверх-в рот поцеловать-держав, пользующихся, однако, услугами одних и тех же хореографов?!

Зато Ревякины возбудились, как родственники в районном суде, родичи школьницы, которую незнакомый мужчина сначала побаловал в очко, потом испугался и задушил, а потом его нашли и поймали. Казалось, от них исходит гудение, подобие радиоглушения - этой дивной формы нашего здорового "индастриэл", как всегда, намного опередившего появление заграницей "шумовых террористов". Гудели яйца мужа и отца, жужжала "хроника текущих" матери и супруги. Словно шакалы, слизывающие дымящуюся кровь с асфальта в Каире - так они всасывали этот "snuff". "Вон...вон...вот он...вот он...", - азартно тыкала пальцем шимпанзе брюхоногая "Соня", рискуя проколоть фирменный лист насквозь. Она как будто подсказывала чуркам с американскими карабинами нашего бойца. "А вот его повели... Да-а... Сволочь такую", - это голосом болельщика бормотал, ломая спички, Ревякин, отец двух приматов, не подлежащих призыву. Мощнее всех выступала все-таки Гуля, немигающими глазами, выпучив их больше обычного, она поедала мужиков-басмачей, свой козырной мастурбаторский идеал, инкубус её, и, позабыв про образа, с которых за ней подсекало божество закоулков и НИИ, яростно терла пальцем у себя между ног сквозь бежевый микровельвет. Она кончала неподвижно, этот пустоголовый труп, безмозглое насекомое в трансе.

"Витянчик", - я третий раз уже бэспокоил Ревякина за нынешний вечер, - "а почему, собственно, "сволочь"?" - спросил я, сколько мог спокойно.

"Вскочил в трусах" в третий раз криво выгнул шею и, не удостоив ответом, посмотрел на меня со злобою. Он ничего не сказал, но вместо него ответила баронесса - вопросом на вопрос: "А вы что, Гарик, будете рады, если афганских детей начнут заставлять учить русский язык?" Видимо, это был её заветный, неотразимый аргумент, последний козырь баронессы Соренсен. У нее пропал акцент! Я понял, что и она тоже терпит меня с трудом. Суду всэ ясно.

... ... ... ... ... ... ... ... ...

Я сказал Виверовой, что мне пора. Она понимающе кивнула и уже в который раз пристально посмотрелась мне в глаза. "Скажи одну только вещь - ходят за тобой или не ходят?" - спросила Виверова.

- Кто ходит? - удивился я.

- Сам знаешь "кто" ходит, - ответила она как-то залихватски, и вдруг рассмеялась, подбоченясь.

Никто, разумеется, за мной не ходил. И черная "волга" за мною не ездила. Был, правда, у меня приятель-чекист, парализованный, как Юлиус Эвола, но он отказывался говорить со мной о чем-либо, кроме Френка Синатры. Углубился я в "правозащитные круги" по малопонятной причине, когда отчаялся отыскать альбом группы Троггс "Троглодинамит" где-либо в других местах и решился, в конце концов, почему бы и нет, пошуровать наугад у инакомыслящих на полках. С таким же успехом я мог поискать и Гитлера в оазисе под толщей антарктического льда. Легче угадать дохлую собаку под гипсом в лошади одного из трех богатырей. Ompheda. Bahlasti. Окуджавы, камбуровы, бах, ева дымарчик, разный трэш со смычками и дудками и ни следа "Троглодитов" в костюмах в широкую полосу среди ставшего притчей срача диссидентских жилищ. Словно целое поколение "шестидесятников", просидев в плену у пришельцев на летающих тарелках, усвоило их узкие вкусы. Одна классика и барды. Больше ни хуя не знают. Plan 9 from outer Space.

Но я искал слова! Мне надо было узнать слова песни "Meet Jaqueline" (Жаклин - Жюстин), потому что на пленке у Коршуна, брата Азизяна, разобрать их мы не могли. Тем не менее, наше комбо - Ящерица, Утка, Смакабумба и я исполняло "Meet Jaqueline", и каждая попытка была подобна соитию с Лилит.

Meet Jaqueline - the dancing machine
Fastest movin' animal the world has ever seen
She's gonna co-co-co - she's movin'
She's gonna co-co-co - she's grovin'
Co-co-co-co-co-co-co-co
Meet Jaqueline - the dancing machine
Look out, Buddy, step aside, Jackie's hit the scene.
She's gonna...
Fancy buttons on her side
Watch her dance the midnight ride.

Музыка для танцев на нездешних вечерах. Когда вся Россия будет наша... Генрих!? - Необходимо дать следующее объявление (учитывая обнищание масс, оно сработает): "Фирма "Вiн спыть" покупает у населения копченые клитора, заспиртованные в "гомирке" (это такой спирт) в собственной посуде. Платим вашу цену". Люди помчатся ампутировать, а потом, потом мы подмешаем этих кальмаров им же в салаты, накормим той самой дрянью, которую теребила Гуля, глядя на расстрел душманами советского военнопленного без оружия.

Покидая салон Виверовой, я успел подхватить вечернюю новость - умер похожий на У. Берроуза гомосексуальный старик в очках, член Политбюро Михаил Суслов. Extra. Extra.

Стоило мне войти в вагон подземного поезда, и не поверил я своим глазам - на сиденье сидел легендарный Владимир Гершуни. Закинув обутые в сапоги ноги одна на одну, в тесной каракулевой шапочке он выглядел достойно своего дяди - отчаянного террориста и каторжанина. Мы обменялись приветствиями. Два таких разных public enemy, чутко улавливающие субверсивные вибрации сквозь рокот фабрик и нойз глушилок. Этот героический человек, проведший в "hallways of always" почти столько же, сколько и Чарльз Мэнсон, всегда был одинок среди слюнявых, цокающих языком ханжей с лыжами и богом. Слишком честный. Слишком сильный.

- Слыхал? - спросил Гершуни сквозь стук колес.

- Та слыхал, - ответил я, дьявольски радуясь нашей встрече, - "ни тебе аванса, ни тебе пивной".

Человек, которого никто, даже какие-то ничтожные кришнаиты, не называли по отчеству, точно как и Элвиса никто не называл мистер Пресли, разразился дьявольским хохотом глубоко под землей столицы государства, все еще остающегося для правых тупиц на западе цитаделью "Красного безбожия". Мы сознательно копировали чертей. Старый чорт поехал дальше, чорт молодой зачем-то выбрался на поверхность.

Вскоре его снова отправили в дурдом. Мы все, извините за банальность, арестанты дурдома, пока нам успешно препятствуют осуществлять наши действительные планы. Nazy Dreamguest of Troglodynamite? Судьба мешает, обдающие холодом и зубной гнилью воронки времени и секс-паранойя, и молодящиеся предки. Кто-то не хочет лысеть, кому-то кажется, что за счет выбритого лобка и его лобик станет выше и благороднее. Пора уже их омолодить, блядь, окончательно - нет, не до младенческого градуса, даже и не до зародышей...а до головастиков, до сперматозоидов, отец! Turn! Turn! Turn!

Страны культурной Прибалтики в одной мутной сопле. Jakeloo. Католическая паства размером в 10сс. Сионистское образование, которым Ольга Фетиш даже не поперхнется. Millenium. Из книги отзывов:

"Ваша микровыставка имеет макроуспех". Мечта советского Визарда Сядристого и сон в летнюю ночь об окончательном решении побеждают и в Америке, и в Японии, и "в любой другой жопе".

Запоминая-забывая "нездешний вечер" у Виверовой теперь я брел к ближайшей станции метро. Было часов десять, не больше. Все в порядке, я успевал на ночлег, я только жалел, что не сходил у Виверовой в туалет, прежде чем уйти.

Погода стояла вполне украинская. Про такую Нападающий говорит: "Заебала эта сырость". У него, как у Вивальди, есть песня про любое из времен года: "Заебали эти холода", "Заебала эта жара", "Заебали эти дожди", "Заебали эти ветра" и т.д. Сквозь булыжник и асфальт проступала влага. Казалось, это Статуя Свободы, стоя в Гудзоне, мочится там под себя, и её американские сцаки, стекая по слоновьим ногам из цемента, просачиваются сквозь земной шар на нашу поверхность и несут в себе микробов уныния, бессилия, капитуляции.

Нащупав в кармане куртки на искусственном меху привычный пятак, я направился к эскалатору. Пользуясь одиночеством, запел во время спуска песенку Азизяна "Про Ванюху-дурака":

Это песня про Ванюху-дурака-а
А-ха, у-ха,
Э-эх, вышел Ванюха раз посцать,
На базаре оторвали ему яйца!
Он берет сосать!

Мне определенно не хватало в Москве общества моих помощников. И перед сном хотелось бы послушать что-нибудь привычное, целую сторону Отиса Реддинга или...ладно, я бы выбрал что, но в комнате, где мне предстояло проваляться в темноте до зари, не было вообще ничего достойного упоминания, разве что фотопортрет Григоренко Петра, генерала. Зато в уборной был унитаз, в него я и вылил превратившийся в мочу диссидентский "рислинг".

Жюстин лежала на спине, подложив руки под голову. Очень красивая, готовая к новым пакостям, словно египетская статуеточка-блядь. Она думала что-то свое. Принимала в уме решение - делать ей это или не делать. Серёжки-кубики в её пускай и прижатых, но обезьяньих ушах едва заметно трепетали. Минуло больше получаса, и близилась пора усмирения хаоса.

Я подошел к книжному шкафу и положил пальцы рук на корешки книг. В одном из пыльных стекол, захватанных пальцами нервных визитеров этого мортального для кошек дома, отражалась фигура мадам. Zoom. Она действительно походила на поверженное изваяние языческой богини, вынужденной принять соблазнительную позу, чтобы, околдовав своих осквернителей, заставить их по-гиперборейски водрузить её обратно на пьедестал.

Читали порнороман "Ногти отчима"? Однажды на уроке русского языка учительница объясняла нам, что такое "аннотация". Я бы не запомнил этот урок, если б не записка, которая под самый его конец пришла ко мне от ученика по фамилии Гелун. У его отчима были длинные ногти на мизинцах. На вопрос пасынка "для чего" отчим отвечал: "Чтобы удалять говно с очка у пидораса, когда тот уже встал раком". Daddy cool.

Я не верю ни в "дурное", ни в "хорошее" влияние. Известно, например, что зарезанный в ночь с 8-г на 9-е августа 1969 года в фешенебельном районе Беверли-Хиллз польский интеллигент и спекулянт наркотиками Войтык Фрыковский был одно время мужем польской поэтессы Агнешки Осецкой, знал через неё советских бардов, в том числе и тех, кто осенью 93-его требовал крови краснокоричневых повстанцев, соревнуясь с елдоносым поп-певцом, и по сей день исполняющим хуевенькие жалостные подражания Смоки и Рикардо Фольи. Эта тварь в телевизоре просто из верхней плоти выпрыгивала, требуя от Z.O.G. того же. Memories are made of this.

Часовым любви полагается смена - трусы пять звездочек, носки три звездочки. Записочка от Гелуна, который, кстати, стал впоследствии ювелиром и повесился, наделав карточных долгов, состояла из одного стихотворения под названием ... "Аннотация":

Пошел кот в публичный дом
И купил себе гандон.
Только стал он одевать,
Смотрит, сверху смотрит блядь.
А она молчит-молчит,
А потом как закричит:
"Ах ты сука, ах ты блядь,
Ты опять пришел ебать!"

Недурно для тринадцатилетнего толстячка. Отчим с ногтями воспитал поэта. Иногда familiar spirit демон-искуситель вполне успешно заменяет юноше музу. В особенности, если "Муза" - это уличное прозвище того, с кем без длинных ногтей отчим пива не сварит.

Нечто подобное, думается мне, можно прочитать и на стенах египетских гробниц. Стенах. Пропитанных выделениями упырей и дымом трубочки графа Зверева. Заклинание богини Жакоб.

Посмотрев в сторону, я вижу прикнопленный к двери в спальню церковный календарь. За дверью что-то пробежало, невидимое и родственное мадам, оттого я туда и посмотрел. На календаре батюшка поп-модель, загорелый под солнцем Галилеи, как крымский хиппи. Под батюшкой даты появления на свет тоже из чьих-то маток знаменитых и не слишком сапунов, эпилептиков, поморников и мазохистов, ни в чем себе, как правило, не отказывавших. Отворачиваюсь.

Задетые моим подбородком падают две брошюры. Подхватываю и листаю. Первая без картинок и называется "Некомфортабельные вопросы комфортному еврею" пылкого раввина Каханэ. В случае с Жюстин Рувимовной необходимо тоже самое, но чтобы еще и "...комфортному кубанскому казаку". По матери. Которая, должно быть, и колобродит где-то там - beyond. С нагайкой? Я видел в ванной её челюсть и очки. У доктора Мабузе такие же.

Второй буклетик посвящен театрам Москвы. Illustratissimo. Усатенькие, пьяненькие, в сирийских свитерах и приталенных рубашках с собачьими ушами вместо воротников, смотрят с картинок мужичонки 70-х годов, кумиры круга м-ме Жакоб. Зануды, рожденные "трахаться", "зацикливаться", "интуичить", "подавать документы". Лишние люди, грязные полотенца, ногти ног, царапающие линолеум. Но если их дети вытирали руки об макси-юбку м-ме Жакоб, то сами они вытирали свои прокуренные фингера у м-ме Жакоб за пазухой!

И вертели её соски, как будто думали "словить Голду Меир". А её ореховые глаза излучали сов и летучих мышей размером с изюмину, как на именинах Раисы Грубой, когда я впервые увидел затылок м-ме в вороте китайской сорочки и, на самом деле, "meet Jaqueline", точнее Жюстин, вместо песни и предал тогда свои dreamquest?

Сон улетучился, как говорит Сермяга. Живое прошлое Розы Испанского Гарлема застигло меня врасплох. Я чувствовал себя "некомфортабельно", как подопытный негр в "Серебристой пыли" великого Абрама Роома.

Живое прошлое египетской богини Баст подкралось незаметно и, выпустив ледяные когти, вцепилось ими в яйца. Instant karma. Его морозные узоры начали вырисовываться словно паутинчатые кольца sanqua menstruale на хуе, загнаном Эросом в пизду невовремя. И навстречу ему из растрепанной реальности стали доноситься таинственные звуки с того света. Они возникали совсем рядом, у меня за спиной. Отдай мне мою феску, ангел. И напоминали сухой стук метронома в белорусской избушке или звон колокола в телефонной трубке. Да, но там нет и не может быть никакого колокола!

На самом деле эти звуки исходили от тупых портняжных ножниц в руке мадам Жакоб. Я обернулся по-троекуровски. Так и есть. Перекинув ногу через ногу и поддерживая левой рукой одну ступню Жюстин, не зажигая свет, с увлечением занималась стрижкой ногтей. Под беспомощной и аляповатой подделкой под абстрактное барокко раннего Михнова-Войтенко, чьи картины, как известно, забрала тетка, она с усердием кромсала роговой нарост на большом пальце, которым будто выкормила дочь. Делала она это тупыми ритуальными ножницами, вполне подходящими для обрезания ушей гимназистам в одесской 2К Бэ.

Класс - это легко растворяющаяся в алкоголе вещь. Секс легко покрывает краска нового цвэта, если погода не слишком сырая (как там говорит Нападающий?) для её распрыскивания. Немного пульверизатора, и ты не узнаешь свою Kustom Kar, Kommando!

Поверх секс-морщин с орхидейным влагалищем, источающим, говоря словами Ветхого Завета, мед и газолин, уже начали выступать строгие, точно силуэты таллинских башен, воспетые Жорой Уем, очертания местечковой "Хайки", неряшливой дурочки и психопатки из бердянского общежития, где многие из вас не бывали.

- Дорогая, зачем ты это делаешь при мне? - спросил я с закрытыми глазами.

- Не твое дело. Я сама буду заметать этот ковер, - ответили мне механическим голосом. А обрезки ногтей падали на загрязненный хроносом и лапами погибших котов ковер, будто снежинки в грустной песне Адамо из сальноволосого периода жизни этой женщины.

Мадам Жакоб, любовь моя, спасет ли тебя метаболизм арийских генов?

ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ

Посвящаю Гарри Глиттеру

"Знаете ли вы, что такое упырь, вурдалак, мцырь?"
Сухово-Кобылин.

У Гарри Глиттера в его группе "Глиттер бэнд" было два барабанщика, Песиголовец узнал об этом, когда увидел над "Юпитером" в доме Яши Фауста центральный разворот из немецкого журнала "BRAVO". Песиголовец предложил Фаусту чирикман, тот согласился и лезвием своего отца - известного в городе дамского портного Нойберга обрэзал скотч. Через неделю на том же месте появился разворот не таких сексуальных, но и не таких примитивных "Чикаго", более близких по музыке Якову, игравшему на бас-гитаре, и похожему, когда зарастает, на басиста "Урия Гипп". А через три года Песиголовец выяснит, что Фауст-басист покупал "BRAVO" и "Popfoto" у Васи Картавого, на которого вышел через кого бы вы думали? - Лелюка. Через 23 года все они, кроме Песиголовца, либо поумирают, либо пропадут из поля зрения.

Липский со Слободки перефотал мини-постер и быстренько напечатал черно-белые копии. Песиголовец продал полпачки, причем достаточно дорого - по полтиннику через Белоскаленко, Лифаря и уже выступавшего под этой кликухой Дядю Калангу. Сегодня на истории он послал одну фоточку Неровному, тот разозлился, что это не порнография, и подрисовал карандашом облачко, вытекающее и Гарри Глиттера изо рта, внутри которого написал, как будто в комиксах, "Блять".

У Гарри Глиттера в группе барабанили двое парней, отсюда такой густой, гитлеровский звук. Саунд, по-английски. Вот почему какающие при луном свете на положенную плашмя спинку стула Разъегор и Пошли отольем напоминают ему ударников "Глиттер Бэнд", тем более оба как раз пытаются стучать на этом инструменте.

Песиголовец по-собачьи вытягивает бледную шею и пристально смотрит на холодный диск Гекаты в клочьях рваных облаков. Если бы это было в его силах, Песиголовец нарисовал бы на лунном лике свастику, такую же, как на лбу у бритоголовых девушек Мэнсона. Но худенький юноша в черной куртке из кожезаменителя явно не способен на такую провокацию; видно только как шевелятся на его бледном от возбуждения и ветра лице вампирически пухлые губы в лунном свете.

Покуда его сообщники дуются на холоде, будто две больные птички, Песиголовец надменно хулит (это выражение он вычитал в "Иностранной литературе", в статье про Антонена Арто, и оно ему запомнилось - "надменно хулил театры бульваров") новую румынскую картину "Капкан", где карикатурно, по его мнению, изображены легионеры "Железной Гвардии" Капитана Кодряну, которого он боготворит, а методы террора всецело одобряет.

"Все прогнило насквозь", - с горечью провозглашает Упырь, точно в конце того анекдота, над которым никто не смеется, а только настороженно помалкивает. Тем не менее он инстинктивно чувствует, что Пошли Отольем с этим полностью согласен. Пошли Отольем, или как произносит надменный Азизян "Пишлы Видисцымо" - на более украинский манер, всегда обвиняет во всех своих бедах окружающее его общество и даже силы природы - даже похмелье. Предки Пошли Отольем базарят как правило на "мове", например: Сашка можно? - Вiн спыть.

"Воны сплять", - саркастически повторяет Азизян и вешает трубку, как щенка. Вот откуда это "Пiшлы Вiдiсцимо".

Наконец, когда Марченко и сын барабанщика Нагорного, блеснув сизыми задницами, поднимаются с корточек, и тотчас их тени возникают на кирпичном заборе, Упырь, придирчиво осмотрев две горки, выросшие на доске, медленно и задумчиво произносит, не отводя глаз от лунного лика, на который, в отличие от солнечного, можно смотреть не мигая сколько угодно, как на пустые туфельки Филайн: "Сегодня - день нашего ответа. Сегодня мы применим против нашего врага шо-то новое, то, шо не успели в прошлый раз - Оружие Возмездия!"

Под бледными скулами Упыря в люциферической ухмылке оголяются голубоватые зубы. Мальчик уже бреется, но не часто. Вторичные половые признаки вообще крайне слабо проявляются на его теле, в отличие от покрытого волосом до самой шеи, что делает её похожей на хуй, похотливого Марченко. "Так хто жэ з вас двоих вурдалака?" - плывущим голосом будет восторгаться питурик Иванов с усиками "а ля Литтл Ричард", любуясь косматым "Пiшлы Вiдiсцимо" во время гомоэротической оргии на квартире у Гойдабуры.

После краткой речи главаря об "оружии возмездия" сообщники Песиголовца поднимают с земли доску и бережно, чтобы, не дай Бог, не опрокинуть кучки, направляются с ней вдоль забора к окнам кабинета директора школы N 93.

Какой-то "рог" написал на заборе, где прячутся, чтобы покурить, нервные и пиздопротивные старшеклассники, нелепый девиз "Свободу курцам!" вместо "свободу зэкам". На устах у подростков тьма поговорок о никотине:

- Заверни мой хуй в газету
И кури, как сигарету.
- Был один папирос и тот к яйцам прирос.
Ну и, наконец: - Курец без спичек,
Как хуй без яичек.

Это все лажа. В прошлом году и на партах и на стенах домов замелькало нечто таинственно-уродливое - "дрысля". Мода на "дрыслю" продержалась недолго, и вскоре загадочное слово исчезло и позабылось. Так никто, собственно, и не выяснил толком, что такое "дрысля".

Руки вурдалака засунуты в горизонтальные карманы зеленых вельветовых брюк с довольно большим "бэллзом". Вельвет он привез из Москвы, а, заказывая в "Доме быта" портному по фамилии Девятко фасон, попросил того сделать все, как и "Хиппов" на обложке неудачного дисочка "WonderWorld". С узеньким и низким поясом, и теснотою в пахах, будто яйца и хуй прижаты ладонью Филайн, что работает на абонементе библиотеки для Юношества. И, как уверяет Марченко, "о запахе мочи не может быть и речи". Правда, сами "Урия Гипп" с их помпезностью и едва ли не оперным вокальным воем, Упырь разлюбил.

Словно Вервольф он то и дело, впрочем, это вы уже слышали, поднимает голову к луне, выгибая свою бледную, покрытую холодным потом, шею семиклассника.

Окна кабинета защищены решетками, потому что там у шефа стоит цветной телик и драгоценные кубки - целая галерея. Из фарфора, перламутра, расписные - они своим имперским видом только подчеркивают убогость остальной обстановки. Ведь все прочее там изготовлено из пластмассы и капрона - фальшивое убранство фальшивенького руководителя. Мошко! Его фамилия - Мошко. Азизян рифмует это со словом "очко". За полторы четверти учебного года Песиголовец уже не раз слышал от Азика его однообразный, как у индейцев, боевой клич: "В очко! Курва - блядь, в очко!!!"

Кабинет слабо освещается тем светом, что проникает в него через верхние стекла дверей из коридора. Между прочим, там же, в этом его конце находится "Уголок атеиста". Он состоит из наклеенных на стенд агитплакатиков. Некоторые из них - это богохульные комиксы садоэротического нарпавления. Поклоник Элвина Стардаста, Сузи Кватро и Гарри Глиттера, Упыренок находит их пикантными.

"Папаша сыну-пионеру ремнем свою внушает веру;
Ну а когда предпримут меры, орет он о свободе веры".
"Каждый из них был выпить рад
За всех покойничков подряд..."
"Это - ЗАГС" - "Это - храм".

Однако атеизм Песиголовца не похож на обязательное отношение суеверных туповатых рогатых советских граждан. Ведь он, за неимением более удачного слова, сатанист.

На мгновение он воображает директора, сидящего за столом и ковыряющего в своих плохих зубах желтою ветхой спичкой. Все ребята убеждены, что "дёрик" "засцыкается" (на Украине вместо "с" произносят "ц"), то есть пьет "мицняк" прямо у себя в кабинете. Марченко видел и слышал, как директор "под банкой" распевал на остановке Высоцкого. Кажется, "пойдем в кабак, зальем желание". Не хуевую, кстати, песню. Изо рта у него на самом деле воняет отвратительно, еще хуже, чем от украинки Пихно, или у Окуня - физика, про которого говорят, будто он облученный, и получает за это у государства полтора ящика водяры в месяц. "Тухлый духан советского образования" так окрестил Марченко дурной запах, исходящий из гнилых учительских ротиков. Азизян написал стихи: "Как воняет изо рта

У грузинского (!?) скота?
Как у дохлого кота!"

От швейного техникума поворачивает трамвай и, позвякивая, начинает двигаться вниз к кинотеатру "Звезда". "Весьма кстати", - думает Упырь, доставая из кожаного кармана руку в лаковой дамской перчатке. Затем он хладнокровно ударяет внешней стороной кулака по каждому в отдельности из трех стекол в окне директорского кабинета, успевая отметить, что перчатка цвета кожи Филайн, молодой дамы из библиотеки, которая его дьявольски волнует, - цвета кофе с молоком. Она уверяла Вервольфа, что ненавидит загорать, и все-таки на руках и на подъеме её восхитительных ног кожа цвэта кофе с молоком, а ногти на пальчиках покрыты одинаковым темно-малиновым лаком. Непреодолимая волна жары охватывает Упыря ниже пояса, словно голова и грудь, где сердце, заморозила смерть, а под языком выделяются кислые, кислые слюни.

Glam - Ding - A - Ling, - осыпаются осколки. Трамвай удаляется. Все затихает, но ненадолго. По осеннему небу пролетают три реактивных истребителя.

Рев их моторов заглушает звуки преступления. Коротким обрезком арматуры, подобранной им на свалке металлолома, где так потешно матюкался в прошлый вторник завхоз Осадчий, Песиголовец разбивает и второй ряд стекол.

Кубки перед его мысленным взором наполняются нечистотами и взрываются... На ликвидацию препятствий в виде осколков уходит не более сорока секунд. И вот, наконец, Марченко и Нагорный с небольшого разбега ударяют доскою плашмя об решетку так, что какашки летят в сумеречный кабинет директора, оскверняя каждый предмет на своем пути.

От спинки стула, по всей видимости из актового зала, мальчики избавляются за трансформаторной будкой, после чего, проникнув через отверстие в заборе на улицу Комарова, закуривают и слушают, как Упырь с заминкой разъясняет им смысл и необходимость только что осуществленного хулиганства: "Возможно, кому-то и покажется, что замысел с говном - это уже слишком, но мы - мы так не считаем. Сегодня мы с вами убедились, что на самом деле способны на все, или, блядь, почти совсем на все!" Разъегор и Марченко не возражают, хотя по их невозмутимому виду и можно заметить, что им случалось делать пакости и посерьезнее, чем метание кала директору на стол, но все-таки идейные мотивы Упыря, пока они находятся под его гипнозом, им явно по душе.

Докурив, трое друзей отправляются на автовокзал и покупают в буфете бутылку "Солнца в бокале" - "Солнце в левой вазе", как называет почему-то этот сорт вина опустившийся лабух Нос. Вспомнив про Носа, Упырь впервые за целый вечер смеется и широко улыбается; теперь в его лице заметно что-то ангелическое. Он любит Носа, несмотря на невыносимое поведение последнего в пьяном, как грязь, состоянии, и вообще, Нос - провокатор, вымогатель и вор, но он вдохновенно играет на рояле немецкие песенки типа "Венн ди зольдатен" или свою комбинированную околесицу, где есть слова "дойчлянд юбер аллес унд фашизмус хайль", и легко соглашается с самыми возмутительными теориями Упыря, типа Лунной.

Выпив вина, мальчики расслабляются и говорят уже в основном только о поп-музыке. Они, вообще-то, считают себя группой, но подлый директор не разрешает им репетировать в актовом зале, потому что он и так ненавидит каждого из них в отдельности, а уж втроем... Зато там репетируют тупые десятиклассники. Дрочат советский репертуар с неприятным народным двухголосием. Лабают на вечерах, стоя как ослы, жопами к морковного цвета Ленину.

Прежде чем еще раз приложиться к бутылке, Упырь, чтобы появился повод выпить, сообщает новость: "По "Голосу" Тамара Домбровская назвала Тину Тернер "американский Мик Джаггер", а последний её хит называется 'Sexy Ida'". Песиголовец и его люди гордятся тем, что знают Тину, в ту пору еще абсолютно неизвестную жителям Украины.

"Хуй на рыло у нас разрешат так назвать вещь", - с горечью вставляет Марченко. Он тоже влюблен в бронзовенькую леди-соул, в её мокрые коротенькие платьица и лимонного цвета трусики. Да, Пошли Отольем пролил немало тинэйдж-спермы в свою низко привинченную раковину, мечтая о Тине. В его хате все предметы низкие из-за низких потолков - особенность хрущевских флетариков.

Между прочим, совсем недавно в "Крокодиле" напечатали отменного качества немаленький и цветной портрет Мика Джаггера. Под видом обсирания массовой культуры Запада делают "Роллингам" рекламу. Упырь к таким вещам относится с пониманием - везде есть наши люди. Он жалеет, что сразу не купил номеров 50, чтобы изготовить из вырезок один большой коллаж.

- Из одинаковых?! - недоумевает Марченко.

- А шо! - поддерживает Разъегор. - Такой стиль называется поп-арт!

Слышать такие подробности от Разъегора не удивительно, ведь его пахан - известный в городе барабанщик, освоивший школу Бадди Рича, еврей джентельменского вида в черных очках, человек остроумный и бывалый. Цену советской культуре он, конечно, знает, но Упыренка считает опасным экстремистом.

Песиголовца вновь подстерегает жгучее томление. Ему хочется поговорить про то, как он "занимался бы любовью" (еще одно выражение, подхваченное им в "ИЛ") с Тиной Тернер, но он не решается, опасается при болтливом дурносмехе Нагорном, сыне знаменитого Дон-Жуана Льва Нагорного. Еще он думает, ни Филайн, ни Нэнси Плант на Тину Тернер ни капли не похожи. В первую Упырь влюблен по самые свои саблеухие уши, а со второй ходит в кино - смотрит "Погоню" и "Только погибший ответит", а то и по кабакам, если Нэнси не гужбанит со взрослыми типами. Плаката тины у Вервольфа нема, однако есть один листок из немецкого "BRAVO", опять же, где Тина орет в микрофон, заламывая стойку-журавлик, похожую на беззащитный и приговоренный член, и одета в мокрый шелк на голое тело. Еще есть несколько вырезок из польской "Панорамы" - ч/б. "Панораму" по наводке Упыря покупает в "Интуристе" жирный Лифарь. Он дрочит в готическом окне туалета, давая силуэт Хичкока на матовом стекле. Все, на что хоть как-то можно подрочить, Лифарь вырезает себе в папку, а все рок-н-ролльное отдает Упыренку - такой у них договор.

Ни строгая и порочная Филайн, слегка сутулая и вымытая, ни длинноногая шумная Нэнси, залитая духами "Сигнатюр", от того, что ей некогда мыться между забухами и танцами, на тину Тернер не похожи. Если кто-то и похож на Тину, так это вульгарные, азиатского вида барышни на дешевых платформах, вроде уборщицы Зои, что один раз заорала "Вот, блядь, насрали, суки!" на весь коридор, но к ним Упыря не тянет.

Лучистое тепло "Солнца в левой вазе" делает мальчиков добрее, они совсем не возражают друг другу и не говорят Упырю, что его постоянное, назойливое стремление придавать их выходкам политический вид, его загадочная любовь к свастике и Мэнсону, к которому Марченко ревнует Упыря, им дико не нравится.

"Что они поймут", - думает любитель Гарри Глиттера с презрением, которому он вынужден мучительно сопротивляться, опасаясь остаться совсем один: "эти детеныши мещан и плебеев, если он расскажет им о своих сомнениях в правильном пути Америки, как, якобы, главного заступника жертв советской власти. Музыка там - да, трубовая. Но глядя на тупого президента Форда, Вервольф не может не отметить сходства того с Огуречиком, таким же тупицей, директором 25-ой школы, где учится Понос. Наш Леня смотрится куда обаятельней и естественнее этого "янки". Упыренок смутно догадывается, что начинает понимать какие-то более глубокие чем "Зиг Хайль!" вещи, которые, крепнет в его голове подозрение, сокрыты от понимания даже таких неглупых людей, как Нос или Лев Нагорный. Те же рожи! В лысого Форда, сменившего на президентском посту утконоса Никсона, недавно стреляла Линетт Элис Фромм по прозвищу "Сквики" - одна из верных Мэнсону девчат. Промахнулась. Подробности Упырь узнал из "ЛГ", её выписывает Лиана, мама Азизяна. Какое-то время, как всегда, он испытывал воодушевление, но затем, после того, как увидел неудачный снимок "Сквики" в "Панораме" - разочаровался. Девица на фото сильно напоминала культурных провинциальных чувих с претензиями, типа Лили Гудковой, подруги длинноногой Плант, что училась на музпеде. У Лили - салатные рейтузы. Упырь открыл это, когда пригласил Нэнси послушать первый в своей жизни западный диск - "Крик Любви" Джимми Хендрикса. Вместе с Нэнси приперлась и Лиля. Она много курила "Орбиту" и хвалила "до всерачки" группу "Чикаго" с её дудками, крякающими как гуси на хасидской ферме. Но этот визит Нэнси и Лили тема для отдельной новеллы. Джимми Упырю сделал Нойберг. "За четвертак в рассрочку" - как выражались тогда.

У неё страдальческое остренькое рыльце и салатные зимние трусы, как у Цветаевой. Цветаеву надо ненавидеть. Любить надо Запад - за порнографию, глэм-рок и черных сосок в белых афропариках и коротких коттоновых шортах типа "HotPants", на платформах с буханку нашего дешевого хлеба...

Около десяти вечера Упырь прощается со своими камерадами и направляется домой мимо стадика "Буревестник", потом мимо тюрьмы, напевая "Midnight rambler" Роллингов.

Пиу - Виу,
Виу - ту - ду, - со злостью мяучит "боттл-нэк".

Особенно хорошо у него получается подражать голосом губной гармошке. Ну и мимо пиздохранилища, куда бегают подсекать за бабами Лифарь, Елышевич и Кулдон, и где под видом дружинника свирепствует Жора-пидорас.

Утром Упырь идет в школу, как будто вчера вечером ничего не было. За ночь похолодало, и косматый дым из кирпичной трубы, похожей на дымоход лагерного крематория, стелится плотно и низко.

За знакомым читателю забором стоит Марченко и курит. Вид у него как следует продрочившейся, но не выспавшейся молодой особы.

"Труба начинает дыметь", - высказывает он свое обычное неглубокое замечание. Упырь морщится - люди попроще здесь вечно говорят неправильно. "Дыметь" вместо "дымить", "вопеть" вместо "вопить". Правильная речь Филайн, её какая-то развратная чопорность делают эту бледную леди стеллажей мучительно желанной. Поднимаясь по ступенькам и пересекая вестибюль с бюстом Ленина, Вервольф воображает Филайн без грима, без лака на пальцах рук и ног, и себя, покрывающего пиявочными поцелуями каждый квадратик её бледного и кофейного тела. Он чувствует, как "приказание кончить" и оргазм сливаются в его груди в одно: Филайн повелевает прогнуться и, сладострастно выгнув шею, испытать оргазм. В этот миг Филайн - это Песиголовец. И юноша исчезает из тусклой утробы школьного дома. Как и Шарль Бодлер, Упырь находил худобу более сексуальной, нежели чем пышность форм.

Во время большой перемены их вызывают к "дёрику", вернее Песиголовца и Марченко, потому что Нагорного вообще покамест в школе что-то не видно. Ребята догадываются, что причиной этому их злодеяние, но уверены в своей неуязвимости до такой степени, что ни о чем не договариваются, прежде чем переступить порог оскверненного ими же помещения.

Сильно несвежий после воскресного дня Николай Леонтьевич встречает их стоя. Значит, будет наступать на ноги - делает заключение Упырь. Обыкновенно, директор заносит руку будто бы для затрещины, но сам при этом норовит больно наступить на ногу своей жертве - провинившемуся ученику. Неприятный тип. Говорят, что он - бывший мент. Все мальчишки примерно после третьего класса называют милиционеров не иначе, как "менты". "Це - мент" - "это - милиционер", - будет по-украински, припоминает упырь шутку Носа и выбитые передние зубы этого пьяницы.

Как только этот Мошко появился в школе, сменив тучного Баранова по кличке Буржуй, того самого, что послевоенные старшеклассники раздели (ведь старшеклассникам было лет по тридцать) и заперли голого в телефонной будке, так с первых дней и начал выебываться. "Подними бумажечку" - "Так я ж не бросал!" - "А шо, я бросал?!"

Выбитое окно прикрыто синею шторой и плакатным щитом по гражданской обороне. Следов говна пока что не заметно. Видимо, здесь уже поработала негр - уборщица Зоя, та, что похожа на Тину Тернер, несчастная. "Вот, блядь, насрали суки!"

Надо сказать, что Николай Леонтьевич всегда если нервничает или злится, то становится необычайно подвижен. В прошлую зиму, например, когда совсем неожиданно для наших мест выпал обильный снег, Упырь и Пошли Отольем, тогда еще без Нагорного, додумались вытоптать на заднем дворе, так, чтобы это можно было прочитать с высоты второго этажа, гигантскими буквами: "Хуй соси, шеф!"

На другой день, утром, когда рассвело, все школьники толпились у окон и не верили своим глазам, вслух читая невиданной наглости лозунг "Хуй соси, шеф!".

Шеф - это одно из немногочисленных словечек, связанных с Западом, известное рогатым. По кинокомедии "Бриллиантовая рука". Или еще - "босс". "В 12 часов придет босс". ГДР-овский детектив. Ну и "Бей первым, Фредди!", разумеется, где все напоминают героев датского порно. О Западе знают немного. Он какой-то негероический в подаче "Голосняка", небалдежный. "Голос Америки" вот уже три года как перестали глушить. Такая же хуйня, как и журнал "Америка".

Много говорят о еврейской эмиграции как о чем-то эпохальном, и это только бесит. Секси Аня Малкина и нежная Алла Минц, Упырь уверен, никуда отсюда не уедут. Марченко любит Аню. А Аллу Вервольф встречал у кабаков. Она переросток.

Упырь знает больше других. Азизян утверждает, что Упырь читал Бакунина и Ницше. Фамилия Бакунин нравится Азизяну. Но что известно Николаю Леонтьевичу Мошко?

В тот окаянный для "дирёпы" день, когда граффити "Хуй соси, шеф!" было у всех на устах, прозвенел звонок на урок, но никто и не подумал отойти от окон. И вот, вдруг, откуда ни возьмись, в своем черном пиджачке, обильно посыпанном перхотью, во двор выскакивает "шеф" и, не обращая внимания на хохочущих за окнами детей, принимается в одинарик затаптывать трехметровые буквы. Выражение лица его в этот момент было как никогда зверским. Похоже было, что "шеф" танцует один из быстрых танцев середины 60-х. Похоже было, что на снегу вышивает негр. Джеймс Браун.

Увидев Брауна на видео Упырь тотчас припомнит и телодвижения разъяренного мужчины на снегу.

"Ты когда, гад такой, сделаешь подстрижку?" - глухо цедит, оскаливая прокуренные тютюном зубы, шеф и, скорыми шажками приблизившись к мальчикам, начинает наступать им на ноги.

"Ой-ой-ой", - нарочито громко взвизгивает Марченко и кривится. Песиголовец только подергивает подбородком и шарит глазами по стенам, где развешены разные вымпелы и грамоты.

"Кончает он от этого, что ли, седой идиот", - думает он об истерике с поплавком на лацкане.

Неожиданно его взгляд натыкается на то, о чем он как-то совсем забыл. Он надувает щеки и пихает: "Пошли. Отольем", - локтем под ребро, однако тот все еще ничего не замечает.

Директор шипит, подплясывает, и, видимо, памятуя милицейскую выучку, больно тычет носком лаковой туфли в голень. Николай Леонтьевич не подозревает, что за его спиной, на одном из кубков Упыренок успел разглядеть то, что просмотрела уборщица Зоя - присохший кусок какашки.

III.93 - I.99

Приключение пляжное и любовное

(Из записок Германа Львовича Черепнина).

В медлительном наступлении сумер...

В той медлительности, с какою тянутся сумерки в августе, с какою начинает чернеть поверхность реки и обозначается на ней мерцание от оживающих источников света, есть нечто магическое, сродни тому, что заставляет меня при виде будильника слышать его тиканье, несмотря на неподвижность стрелок.

Я продрог, переходя через мост, и едва не свалился в реку, напуганный дрезиною, промчавшейся как будто по прилавку в магазине игрушек.

Задумчивость постепенно сделалась моим неизменным состоянием, и томительное превращение дня в ночь очень способствовало моим меланхолическим мечтаниям... С приходом весны меня завораживала каждая почка, на кленовую ветвь, покрывшуюся листочками в окне я мог глядеть часами неотстанно, покуда не вспыхивал фонарь на перекрестке, и тогда я вытягивался на подоконнике и закрывал глаза...

Вечернее безлюдье на пляже радовало меня, и я вздохнул с облегчением спускаясь к берегу, чья пустынная полоска и поросшие травою подножия скал виднелись невдалеке.

Наступит пора, и цвет листвы изменится, небо станет пасмурным - да, да, эти банальные мысли постепенно овладели мною, и сладелая мечтательная тоска так нежно окутывала меня здесь - на песке; подле картинно изогнутых корней тополя, чье семя проросло, похоже, еще в годы оккупации.

Наступит сентябрь, и листва этого дерева станет опадать - мои годы тают, как, впрочем, и неожиданное наследство, так и не употребленное на путешествие в Италию. Колени и локти тяжелеют, веко обезображено синею веною, и я уже видел во сне, как Нэнси Синатра - покойница с гневом и недоумением смотрит на мой разинутый во сне рот и зажатую в руке железную челюсть. Сон - обезьяна смерти.

Мелкие камешки, осыпавшиеся по недолгой, но крутой и извилистой тропинке между скал, свалились в воду затоки - речные камешки не волнуют душу в отличие от морских - почти звонкий всплеск заставил меня взглянуть на вершину скалы...Морские голыши похожи на итальянские речения на устах кокеток, знавших лучшие времена: О, ао, а о е. Темный силуэт, темное лицо - свет заката очерчивал её фигуру со спины - она, казалось, была на каблуках - так она была стройна...Мне не под силу было отгадать черты её лица, но мне дьявольски хотелось, чтобы она спустилась ко мне... И тогда, точно услышав мое немое приглашение. Дама на гребне скалы ступила на каменную ступень, взмахнув оголенную рукой с разжатыми пальцами.

Нас разделяло озерцо - шлюзы на плотине отворили... Я вдруг почувствовал, что совсем еще светло, только зной исчез. Она перепрыгивала с камня на камень, и я подал ей руку, желая походить на Фрэда Астэра.

"Благодарю Вас", - несколько нарочито произнесла она, едва опираясь ладонью на мою ладонь, и, не сходя с камня, отбросила в песок башмачок, после чего оступилась в воду, и я увидел в воде небывало правильной формы пальцы её ноги, с ухоженными ногтями овальными. Они завораживали своей магической правильностью, они не обладали тем пиявочным безобразием, что заставляет потупив взор изучать вязкий асфальт. Я вспомнил об округленных боках медных брусочков - лото в тире, много лет назад - счастливый выстрел, и скользит по тросу сундучок, мошенничество хозяина только обостряло желание получить жалкий приз - кукольное сомбреро.

"Благодарю Вас", - нечто загадочное было в самих звуках её голоса, выразительных и, в тоже время, призрачных, подобно титрам в черно-белых психодрамах... Хэмфри Богарт посылает меня за второй бутылкой.

"Натали", - произнесла она, вторично пожав мою руку. "Натали", - повторил я. "Но не может быть, чтобы Вас звали Натали", - пробормотала Натали, опускаясь на колени и, стаскивая оранжевую майку с девизом какого-то темного клуба - хлопчатая ткань на мгновение закрыла ей лицо.

- Верно. Меня зовут Герман. Я не видел вас в прошлые дни.

- Здешний пляж - мое чистилище. У меня, увы, нет выбора. А про море - забудь, Натали, - грустно добавила она.

Её кожа была лишена той лезущей в глаза складчатости, что заставляет нас морщиться и вспоминать портреты динозавров, Элвис умел скрадывать полноту своими комбинезонами.

- Вы сейчас заплачете - вам слезы были бы спящему к лицу... Мне кажется, Вам жаль будет расставаться со мною? А я еще гадала - спускаться мне вниз или нет - Вы показались мне скорее брошенным похоронным цветком или карточной фигурой... Вам, наверно, здорово попало, когда вы маленький и одолеваемый вопросом, отчего стекло разлетается вдребезги, развеяли по воздуху пепел гадательной колоды вашей сестрицы.

- Я задумывался над этим, но в доме у нас не было ни карт, ни сестер. Вы не воображаете, какой я сентиментальный человек - мне нравится "при матовом свете Луны" смачивать лицо одеколоном и закуривать при этом сигарету; я перекладываю её в пластиковый пакетик из-под старых "Филип-Морис" - соединение двух ароматов дает мне драгоценную иллюзию "ночной жизни" года эдак 63-го... Если угодно, "миднайт ту сикс мэн" - это я. Тогдашние увеселительные места выглядят особенно трогательно, когда слушаешь ночь напролет Сэма Кука и Рики Нэльсона. Не очень здоровое занятие, но оно столь же необходимо мне, как и Ваши непостижимые упражнения - вы такая красивая... И по утрам, когда тени особенно бросаются в глаза и круги под глазами говорят об одиночестве, а не о поздних пиршествах.

- Поверьте мне, я рискую, выбрав такую личину, беседуя с Вами - все равно, что подвергнуть лицо пластической операции в связи с переходом в басурманскую веру. Вера - вот что важно, доверьтесь мне, и я расскажу Вам, где я был в этот день много лет назад - в день, когда умер Элвис!

- Завтра. На этом же месте.

Было уже совсем темно. Мы вышли на шоссе. Редкие дешевые авто проносились мимо - тяжкий запах деревенской снеди в их кабинах заставил меня содрогнуться. Наконец Натали остановила черный лимузин, чьи бока поблескивали точно зеркала, отразившие бархатное дно (брильянты исчезли) футляра.

Сначала её пальцы выскользнули, потом захлопнулась дверца, машина скользнула прочь, но мне не хотелось отпускать её. Она точно вампирьи клыки, каблуки её туфелек оказывались в моих пылающих ладонях, точно две рукоятки перколятора...

"Зачем я не позвал её в это кафе", - думал я, опрокидывая четвертую рюмку. "Твой кофе", - напомнил из-за стойки буфетчик, похожий на арабского инструктора.

"И вовсе не потому мне только казалось, что она на каблуках, так она стройна - высокие скулы, высокий подъем, и глаза той чудесной конфигурации, когда все кажется, что они глядят на тебя немного снизу вверх".

Воротясь домой, я принял ванну и, поглядев в окно, лег спать. Мне привиделась во сне моя новая знакомая.

... ... ...

Идея плавников связана с дневными призраками за занавескою.

"А Вы совсем никогда не плаваете - боитесь воды - точно вампиры зеркал. Я замечала, в движениях пловца есть что-то от жеста Дракулы, отмахнувшегося от зеркала... Мы с подружкою жили в Сен-Тропезе, рядом с отелем "Библос", море там скверное..." - "Ну не скверней воды, которой полощет рот вон та красотка." - "Ты уверен - она вообще чистит зубы? Я жду обещанного рассказа"... - с этими словами Натали бросилась в воду.

В то лето, памятное своими проливными дождями, мне редко случалось звонить себе же домой из автомата. Уезжая на море, я согласился приютить у себя в квартире знакомую художницу с подругою из Барановичей. Двух молодых разводок связывала особая дружба, что не ускользнуло бы от глаз "идейных" родителей художницы. Мне же было все равно. Из записки, оставленной в двери, я узнал, что "ключики" мои гости оставили у соседки сверху. Звали соседку Далила Аркадьевна. Коварство тогдашних китайских руководителей сделало бессмысленным её познания о театре теней, и вдова доставала себе хлеб кинокритикой. Далила Аркадьевна в отличие от нас, Натали, была убежденной гелиофобкой. Дряхлеющая рука в веснушках протянула мне ключи, два пальца в кричащем маникюре оправили рукав кимоно. Затем голос из мрачной прихожей сообщил: "Герман Львович... Геринька, я вам должна рассказать... Вы не знаете до сих пор (всхлип) - помните как лорд Гарри является утешать Дориана... Вчера умер Элвис Пресли... Ваш любимец".

Долгое пыльное стекло на площадке покрылось каплями дождя, а я стоял, пошатываясь, и накручивая на палец челку, будто намереваясь соорудить плачевный кок.

В спальне меня ожидали несколько заклеклых букетов, да обивка китайского шелка на кресле была проколота как будто ногтями, с полки исчезли "Розы Пиэрии", дезодоратор с шаром в горлышке валялся на ковре. Я откинул плед - розоватая простыня и наволочка были испачканы тушью для ресниц.

Лучезарная улыбка короля рок-н-ролла застыла на плакате, я провел пальцем по обложке пластинки - краезлатый пиджак заблестел ярче, но на пальце лишь осталась обыкновенная пыль. Дождь не утихал.

Тиканье часов за стеною я стал различать на третью ночь, однако позднее обнаружилось, что они ходят в тумбочке. Среди ночи я поглядел на циферблат - стрелки показывали без четверти два, и я поверил, на другой день они были на том же месте, хотя механизм издавал тиканье. Я говорю об этом не потому, что на Ваших часах тоже время, но к тому, что если кому-то вздумается написать обо мне роман (а в него, похоже, вошла героиня), то пусть эти часы в нем будут остановлены...

У нее были необыкновенно крепкие запястья - у этой пляжной помещицы, а на золоченых часиках отсутствовали цифры - циферблат представлял собою оголенный овал розоватого оттенка, аллегорически неопределенный, отстегивая их она приподнялась на локтях с такою негой, что мне послышался томный скрып пружин под парчевою драпировкой дивана, и пружинам этим тоже назначено отсчитывать мгновения - исполненные блаженного смысла, какой вливает в них любовь... "Итак сердце Элвиса перестало биться..." - "Увы и Вам - придется прервать свой рассказ - я хочу окунуться."

Сперва она испуганно отдернула ножку от горячего песка, но тот час же, нахмурившись, долгими шагами направилась к воде, взволнованной весьма кстати комендантским катером - с флагом. "От тяжелого металла до тяжелого песка - один шаг", - проговорил я, сдвигая на лоб невидимое канотье и взмахивая глазами на кабину для переодеваний, покрытую надписями вроде "Железная вдова", "Зи-Зи-Топ", "Ли Арон"... Громоздкая шутка оказалась погребенной под каскадом брызг, не вызвав хохота... Однажды, когда сон, наконец, снизошел на мою грешную голову, мне привиделось, что Элвис в свою очередь снизошел с плаката и движением руки послал медлительный парящий в свете прожектора малиновый шарф на плечи девушки, с которой я сидел в первом ряду - это было в Лас-Вегасе и лицо у нее было твое...

- У Вас сгорают плечи, - заметил я. Натали стояла спиною ко мне, широко расставив ноги, так широко, что был виден проплывающий мяч, и самозабвенно встряхивала волосы после купания, остриженные недавно, судя по белизне затылка (пагубной для рассудка своей двусмысленностью).

- Вы хотите, чтобы я легла? Какой Вы сострадательный. У молодого барина чуткое сердце.

- Я хочу, чтобы Вы дослушали - Ваше внимание внушает мне мысли о подвигах, делает меня героем - реакционному романтизму так их не хватает...

- Я и не думала Вас смутить настолько. А у Вас вправду много портретов Пресли? Подарите мне один?

- С удовольствием, если Вы не будете давить на нем абрикосы, как на обложке с вот этим польским судоремонтником.

- Как? Я не такая кретинка, чтобы не догадаться, что подобных подарков не дарят первой встречной. Вы мне понравились, и я буду, глядя на Короля рок-н-ролла отыскивать в его облике Ваши черты!

- А мне вот совсем не хочется видеть в Вашем образе ничьих черт, кроме Ваших.

- Когда Вы мне дорасскажете, и если история Ваша мне понравится, то я поцелую Вас. Или нет - лучше Вы поцелуете меня... Куда? Выберете сами. Между прочим я Вам не верю, когда Вы уверяете, что не видите во мне никого кроме меня самой, разве не пленял Ваше воображение образ некой универсальной дивы - Марлен Дитрих... С Вашей фантазией - а я уж и сама не знаю, не её ли плод я сама, это должно быть что-то небывало эротическое, - при этих словах она шлепнула ладонью по глянцевитой обложке, так, что абрикосовый сироп брызнул мне в глаза.

Я задернул штору и, помедлив мгновение в полумраке, направился к телефону.

По счастию вокруг наших ковриков не было не души. Неподалеку в гроте, заросшем кустарником с твердыми черными ягодами, проистекал родничок. Именно туда и направлялся, судя по измятой пластиковой бутылке, коренастый господин в белых парусиновых шортах. Все его туловище, особенно спина, было покрыто желтоватой растительностью, точно газон перед консульством чванливого княжества - впрочем, нет ни газона, ни консульства, ни княжества - откуда у таких возьмутся князья. В походе за водой его сопровождали две простоволосые первокурсницы в одинаково отвисших козырьках, с одинаковыми звездочками на шее - из темного дешевого металла, в единого фасона кошенилевых юбках, от нечастых стирок сохранивших свою гадючью синеву - т. е. индиго - но кошениль звучит злее - имею право.

Они приближались, косолапо и серьезно загребая песок, шевеля плоскими лопатками - полуевропейского вида существа, доступные для обозрения на всяком русском пляже. Чем они меня так раздражают - Натали тем временем выходила из воды - оранжевая в брызгах, в черном от влаги и солнца бикини... Трое заслонили её, а рыжий крепыш при виде Натали повернул голову, по-бараньи боднув воздух и, вздувая подзобок, отчего-то взвыл - коротко и утробно.

Натали подошла ко мне и встала так, точно я был её тенью, несколько капель воды упали мне на колени, но не на губы, как мне того хотелось...

- Среда уродов - ничтожнее выглядят только калеки, - Натали надув щеки изумленно выпучила глаза и тотчас расхохоталась, беспощадно и безбожно, как будто мы расстреляли целый прицеп заложников.

Я выпустил из рук края штор и отошел от окна. Взгляд мой упал на телефон. Смехотворное ничтожество моих приятелей - о, им не трудно будет внушить горечь утраты - заставило меня поежиться - нет, меня передернуло - так говорят? Я остановился на Слезе и Азизяне. Протерев трубку салфеткой, я принялся набирать номер.

В винную лавку вели деревянные ступеньки, пьющие люди вытоптали их настолько, что своею поверхностью они напоминали более хозяйственное мыло, пену из которого добывают щеткой.

Покуда хозяйка очищала бутылки от опилок куском влажной форменки, я пристально всматривался в нишу соседнего дома. Строение было обречено - выбитые стекла, истошное зияние крыльца. В нише, ныне пустой, стоял некогда любимец моего детства гипсовый казак с пузатым пистолетом и короткими шпорами на невысоких сапогах. Перейдя через дорогу, мы скрылись в развалинах, я мельком заглянул в нишу, где нутро, защищенное от измороси, сохранило белезну, и разглядел на дне среди папирос и клочьев нехорошей ваты две проволочки - все, что осталось от запорожца.

У Вас не бывает чувства, когда Вам возвращают похищенную вещь оскверненной, испорченной, что перед Вами двойник-уродец, злая копия, и что все вокруг - и похитители, и сыщики - звенья тотального заговора?

Какое-то время я молча расхаживал из угла в угол по полу из крепкой древесины, не издававшей скрипа, наконец, Слеза почтительно вручил мне откупоренное вино, я отошел к окну и, словно откинув жестом руки небывалую занавеску, нарушил молчание следующими словами: "Сердце Элвиса перестало биться. Король мертв. И найдутся наверняка сугубо злые среди меерхольдовых арапчат, которые вознамерятся явить свету и другого ложного мертвеца - искусство Элвиса, его дар, богатство и высоту его духа. Посмеют ли они умертвить без спросу и нашу любовь к усопшему - это уже зависит от нас с вами, господа... Не позволим стервятникам зоблить богатырское тело", - при этих словах я опрокинул себе в рот "Оксамит Украины", едва не выбив о горлышко зубы...

Натали, начавшая безудержно хохотать на "меерхольдовых арапчатах", внезапно смолкла и пристально поглядела мне в глаза, приподняв дымчатые очки в тонкой оправе. Я смущенно наблюдал, как она катает мизинцем ноги выкатившееся из сумки яблоко, и вот - утопила в песке. "Ответьте мне, Натали, а вот вчерашнего дня Вы искупались и, одолевая воду, выходили на берег, а мимо шествовали, ну те, зверьки - переселенцы и пушистый, зобастый в шортах - мне показалось, он Вас узнал и испугался. Вы не знакомы?

- Знакомы? Как будто нет, хотя я где-то его видела - у Тарковского или у Очкаленко, что, впрочем, одно и тоже.

Идея акульих плавников неразрывно связана с понятием (появлением) дневных призраков за занавеской.

- Я не акула, мой дорогой, и плаваю не в поисках пропитания, а ради удовольствия, какое нахожу в привычной стройности, и слушаю Вас из удовольствия, так что бросьте свои неповоротливые сравнения и рассказывайте про Элвиса и его гунявых антиподов - мне нравится Ваша свирепость.

- Мне тоже, - в неблагонадежных глазках Азизяна холодное чванство нацмена и подспудное злорадство сменило мечтательную подслеповатость рукоблудия, но в глазах Слезы стояли искренние слезы - вещество для меня редкое, ибо подлинные скорби обучают нас сдержанности.

Принимая из моих рук вино, откровенный Слеза прежде осушил бутылку до дна, после чего сказал: "Верно! Пускай окаянная немочь с немытыми волосами навязывает белому человеку свой пинкфлойд, пускай фриппы и заппы - эти свидригайловские писаришки мостачат свой убогий авангард, мы, т. е. ты, Герман, и я Эдвиса не забудем и не променяем ни за что на свете. Станица за станицей идут на нас они, приляжем за бойницы, раздуем фитили".

Тоска съедает душу не потому только, что ушел из мира еще молодой певец, всегда стемившийся быть хорошим примером - трезвенник смолоду, отчизнолюбец каких поискать - тоскливо от того, что унылый дух не отступает и гудит - во время, во время.

Громоздкие романисты чуют конец света, но они похожи на вымерающих ящеров... Однако разве ящер и любая иная Божия тварь, исчезающая с лица земли, менее достойна сочувствия из-за своих костяных наростов и размеров.

Когда в дребезжащем салоне автобуса из чьего-нибудь рта вырывается вздох и через обоняние отзывается в Вашей памяти - чем? Постылым букетцем из пищи, духов, табачок, что Вам мешает взбеситься? То, что в нездоровом воздухе, изошедшем изо рта некрасивой пассажирки, тот же уровень тепла, что согревало Вас в обстоятельствах самых романтических... Но у Вас, Натали, дыхание необычайно легкое и благоуханное, то самое дыхание, что должно быть у дриад и привидений!

- "Дриада" - всего лишь дэзик в наше время, - немного сонно произнесла Натали, и я понял, что сегодняшнее наше свидание скоро закончится, - "а выходцы с того света", - тут она запнулась и, чудно откинув голову, подалась всем телом назад, почти касаясь лопатками песка - и замерла в такой позе даже бездыханно.

Далеко заполночь брэнди и ананасовый сок помогли сну одолеть меня, и я заснул с чувством благодарности и именем "Натали" на губах.

День выдался теплый, но облачный. От того обычные купальщики предпочитали играть в мяч, судя по фасонам купальников и по схожести выговора, это были две супружеские пары и друг детства. Вода отступила, и по возникшей полоске мокрого песка, оставляя неглубокие следы, неторопко прошел уборщик с кожаной кисою - совсем еще крепкий старик - бритый, с седым густым волосом, похожий и на малоросса и на грека. Ему на встречу двигался темный силуэт, так получилось, что мяч шлепнулся в песок прямо у ног фигуры - выбросив ноги, точно баядера в волшебном фонаре, она (я узнал Натали) послала резиновый снаряд точно в руки благодарного игрока.

Я уже привык к тому, что черты её лица обозначались не сразу - её невозможно было узнать издалека иначе, как по безупречно очерченной фигуре.

- В раннем отрочестве, Натали, я считал наипостыднейшим событием нашего века Нюрнбергский процесс (я знал, что от такого признания Ваши глаза вспыхнут еще ярче, чем пылали они, когда светили мессершмитами и юнкерсами улетавшим в оскверненную испарениями неполноценных ночь).

- Побойтесь Бога - в искусственном цыганском теноре едва ли не больше мужества и самобытности, чем во всей "люфтваффе".

- Когда я пытаюсь сказать Вам что-нибудь лестное, язык мой начинает вести себя капризно, очень капризно - это, правда, но ведь и Поль Анка, признаваясь в любви к Дайане, сперва от избытка неясности сумел издать свои восемь "О!" Их так и печатали потом в советских фельетонах.

В задумчивости и жеманно поджав губы, Натали написала на песке магическое кольцо:

- И что же, Анка нашел в дальнейшем что-то лучшее?

- Ну да! Позднее он пел: "Я так...я так люблю тебя" и число гласных "О" сократилось до пяти.

- Гениально! Мы как будто изучаем последнюю реплику утопающего.

- Знаете, меня ужасает мысль об ужине (со мной учился переросток Бужин, он являлся на занятия с папкой, промасленной как блин от жирной выпечки, позднее он стал моряком). Но я знаю, как угнетающе действует на собеседника голод. Моя привязанность к коньяку из приобретений новейших, я приписываю это одиночеству. Вам, наверно, случалось отмечать, что в коллективах предпочитают напитки дешевых видов?

- Что ты говоришь, неужели коллективы так безнравственны? Уведи меня куда-нибудь...

Я чувствовал, как голова моя идет кругом, когда она надевала выгоревшую на солнце полосатую сорочку с трогательными выточками и пуговками на воротнике, точно я перехожу по камням горный поток - "НАЙЭГРА", прочел я на флажке, приподнятом соском.

В баре при национальном парке было пусто и прохладно, отсутствовали пицца и воздушные пирожки, по радио играл румынский оркестр.

- Я равнодушна знаете к чему - ко спасению окружающей среды, - заявила Натали, указывая соломинкою на "иссиня-бордовое" облако фабричного дыма, нависшее на другом берегу. - Дамы, беспощадные к собственной коже, не могут искренне любить живую природу.

Безупречная голубизна сегодняшнего неба превращала нас в персонажей из мелодрамы, отснятой, видимо, в Испании Франко - надежнейшей из диктатур.

Но точно сгусток крови в аквариуме облако смога рассасывалось, опускаясь все ниже и ниже, и вот уже тень окутала скамью под двумя акациями, на которой я часто сижу в сентябре и слушаю дробное постукивание темных семян в стручках при порывах еще теплого ветра. Их особенно много на верхушках, и если их, разломив медного цвета стручок, высыпать на ладонь, они блестят. "Всякому случалось быть влюбленным в кого-то, и что-то подсказывает моему сердцу, что мой "некто" - это Вы...". Я почти шепотом напевал эти слова, глядя на легкий румянец, покрывавший её щеки...

Мелодрама в моей памяти ожила, не вытеснив воспоминания о дне смерти Элвиса, но просвечивая точно палимпсест. Немое зрелище, ибо ценилась в кино только музыка - никто не запоминал диалогов, также сквозил анилиновый декорум сквозь Элвиса - я отчетливо различал огромную радиолу в плотницкой квартире Слезы и пение, пение, как просвечивает сквозь холстинковое полотно тело Натали.

- Добрый день, это я, Бланка, - напомнила Натали. - Вы о чем задумались? Забыли свои приключения 16-го августа?

Я вышел на тонкий, как будто из картона, балкон с рюмкою перцовой в руке. На мгновение взгляд замешкался на лице, отразившемся в стекле балконной двери - раскрасневшемся, с испуганно-недовольными глазами. Дождь, едва накрапывавший днем, превратился в подлинный ливень. Гремел гром, и частые молнии своими вспышками озаряли причудливое шествие на проспекте, свидетелем которого оказался я. Цирковые кони ступали шагом, сверкая мокрыми боками. На наездниках были надеты дождевики. Фургоны, покрытые яркими фамилиями и плоскими фигурами арлекинов, тяжело поворачивали колеса, катили по блестящему асфальту. Мне вдруг почудилось, что я все еще в телефонной будке, и единственным правдивым событием этого дня является дождь. Словом, я протрезвел.

- Моя бабушка уморительно могла пересказывать разные нэповские анекдоты про котят в цилиндре. Я охотно жертвовала вечеринками старшеклассников ради её историй.

Я стоял на балконе, точно как на свернутом ковре у окна, и тщетно пытаешься глядя на асфальт, нанести на него узор ковра... Молния осветила и мою перцовую - на площади было пусто. Я повернул голову и увидел на шкапе с потускневшею полировкою и похожими на коконы пыльными фужерами стакан для салфеток, а оттуда выглядывал циркуль, надетый на карандаш. Мои руки были обнажены - рубашка осталась в соседней комнате, я вообразил как розовеет она, наброшенная на абажур, как розовым цветом наливается, готовая скатиться, капля пота на лбу верного Слезы... Кровь сочилась даже не из всех букв, то место, где я прокалывал точку над "i" вспухло. Как мне хотелось, чтобы ливень обернулся "ведьминой кровью" - женская фигура без лица, съезжающая по перилам, точно мчащаяся на помеле, и догадка во взоре при словах "кровь", и песок из фильмографии Руди Валентино.

Мы выбрались из такси в тот безрадостный час, когда рестораны покидало хмельное общество, хорошие господа ловили машины. Можно было видеть луну в клочьях облаков, стремительно разгоняемых ветром.

В девице, поставившей голенастую ногу на гранитный осколок с фамилией какого-то хирурга, чтобы застегнуть хитрый ремешок туфельки, я признал знакомую Нину Нитце. Смелыми шагами я приблизился к ней и трагическим шепотом сообщил ей о смерти... Потом показал ей свое траурное увечье. Девица Нитце не поняла в чем дело и долго щелкала то и дело гаснувшим на ветру "ронсоном", похоже, заржавленным. Наконец ей удалось разглядеть надпись на моей изуродованной руке: "Девицу тебе следует завести, Гершон, девицу, Гари, и танцевать с нею боп, тексас-хоп, эль-атусси, или как ты мне пел: филли дог, бэби, ду зе филли дог - у тебя получается, не бзди..." (Милый юноша, я вынуждена прервать Вас! Какая досада - похоже, я забыла на пляже свои часы, те самые - с пустым циферблатом, надо бежать)... Я огляделся вокруг, как будто "девица" скрывается где-то рядом, но увидел лишь удаляющиеся гусиным шагом - брызги во все стороны, Слезу и Азизяна. Они маршировали мимо безразличных бражников, время от времени разрезая влажный воздух ночи гитлеровским салютом. Я поднес к губам рюмку, но она оказалась пустой --опустело и плетеное кресло напротив. Моя очаровательная слушательница исчезла. И - Боже! Я словно очнулся от гипнотического сна, и смысл слов о забытых часах ошеломил меня. Едва избежав неразборчивого бампера продуктовой машины, я, что есть мочи, пустился бежать к пляжу...

. . . . . . . . .

- Вы не встречали здесь молодую женщину в полотняных брючках, с короткою стрижкою, очень грациозно умевшую перешагивать с камня на камень? С огромными гелиотропными очесами? - я нес Бог знает что, выбалтывая приметы своей спутницы седовласому старику-уборщику.

- Несчастный парень, - произнес старик, как будто представляя меня далеким игрокам в мяч (наверное, тот самый, что проплывал мимо нас, когда Натали, покачивая бедрами, отряхивала влагу...). - Он, должно быть, крепко влюблен в ту злосчастную красотку - инструктора с приборостроительной базы, что оскользнулась вон на той скале четвертого дня и разбилась насмерть - она за плетешок, было, ухватилась, бедняжка, да плетешок не выдержал - она его в руке зажала, вон оттуда, - и он проткнул воздух своим заостреным жезлом для сбора бумажек, - Да вы не туда смотрите, хлопче!

Но мне уже безразлично было, куда смотреть - в потускневшее небо без боли в глазах или на уже черную поверхность озерца и камни, по которым Натали шагнула мне навстречу без отражения в воде.

CIRCA '83-85

ЗАПИСКИ БЕЛОГО ОТРЕБЬЯ

Как в украинских инкубаторах сволочей, где отсасывает само у себя надкостный гной поколение, которому вечно за 50, постоянно отстающее лет на 30, и которому никогда не было меньше 38-и, когда нация "читается как яйца", и они чувствуют ответственность, когда 6 миллиардов срак почти синхронно отсераются в ямки, дыры и углы планеты. Шесть миллиардов жоп.

Расти Дэй получил свою порцию свинца уже в 80-е. Но о нем не поют, как о спортсменах в синих шапочках в Мюнхене. Trouble boys расстреляли и сына. Расти Дэй честно торговал наркотиками. "Gave just those who needed" - как он сам пел в 71-м году в некорректной пьесе о наркоистерии и либеральном терроре: "Похоже, единственный, кто в этом мире ничего не видит - это Любовь". Очередной drug-burn унес жизнь дьявольски мощного певца и нехорошего человека. Из тех, о ком переспрашивают: "Шо?"

Мировое сообщество серет в унисон. Как будто фальцеты "Бич Бойз" звучат замедленно в десятки раз. Караоке корректного отсерания становится нужной вещью в хибарах, где журчит и падает из хороших людей. Отец уже постарел, дочь стремительно стареет. Дедушка "пошел кормить червей". "Жиды неплохие люди". Костя Беляев - Петроний, Арбитр Некорректного. Яхта без экипажа дрейфует в Кривой Бухте, по радио доносится голос Беляева: Да, но этой пиратской станции не существует уже 30 лет. "I don`t know what it is, but it makes the dead stand up & walk". И сам хозяин, радио-хулиган, давно умер - он часто выпивал, стоя на причале-поплавке, к которому со времен гибели в автокатастрофе Соледад Миранды не приставал ни один катер. "Соледад Миранда", яхта без экипажа, дрейфует в масленистой воде Кривой Бухты.

Подлее хохлов нема. За сосками еще можно иногда наблюдать - в них есть подлость, стремление объебать, изменить внешность, но фраера не представляют интереса. Что может рассказать мне козел-осеменитель, оплачивающий брызгалки против вони мочи, шпаклевку от угрей, спецсало для гнойников. Тени и тушь, чтобы ее чичи, похожие на прозрачные бадейки с носками, как на иконах, казались больше, чем есть на самом деле: Как яйца дохлого хорвата?!

Тяжелый духан мотающих по ослиному головами малороссов, банты на макушках, похожий на блесну "холокауст сурвайвер", лупающий глазами, черномазые овцеебы - всех этих тварей объединяет одно: они ничего не знают, кто такой Костя Беляев, Игорь Эренбург, Александр Шеваловский, Владимир ("Я и мой сосед Хаим") Шандриков. GHOST RIDERS IN THE SKY, ПОД ТВЕРДЬЮ ИМПЕРИИ ЗЛА, ТРУБАДУРЫ АББАТСТВА ЗЕМНЫХ РАДОСТЕЙ.

Тайфуны с женскими именами выламывают не те кресты, не те деревья. Стихийные бедствия тоже начинают темнить, как будто получают инструкции от забивающих вонь духами антропозоонов из Флориды. Скоро, кто-то знает, катастрофы и Валькирии начнут изучать дорожные знаки, эти иконы безрогих сынишек в ползунках - значит собираются сдавать на права. Машина нужна ветру, как настоящему колдуну компьютер. Сову видать по полету.

Скорбно прогуливаясь среди поваленных деревьев в дымке июльского утра, я с восторгом оказался свидетелем поимки Совою зазевавшейся Белки. Хищник беззвучно погрузил в зверка свои когти и шевеля крыльями скрылся в дремучем лесу. Птеродактиль утащил азербайджанца в Мелитополе. В сторону Лимана полетел.

Чтобы стихии вели себя, как следует, наверно необходимо, чтобы повесился на веревке от колокола какой-нибудь дьякон или пресвитер. На кладбище повесился, как отец Томас в картине "Зомби, повешенный за яйца".

И тогда зашевелится ил. Угольная поземка, точно пепел по столу, метнется по бетонным пустырям автостоянок, а из-под дубовой листвы выглянут головы непереваренных рыбами утопленников, и запоют "живые песняры": "Врата Ада отворены". Нет такого скальпа, который не сняла бы пятерня Зомби.

"He touched me", - поет Элвис, и мы верим ему.
"He touched me" - "он меня потрогал": Бу-у:

Нет, отец, не в богадельню, а в Кирилловку! В сумасшедший дом, ты меня знаешь, отец!

Кирилловка, которой Дружников пугает Андрея Файта существует. Это край света, царство скорлуп на берегу Азовского моря. В этих водах катаболизм мочи содействует образованию мочи неведомых рас, а на пляже, как носки на линолиуме, валяются рабочие. Украинский акцент швыряет бычков на крючки, старики с удочками сморкаются глистами в соленую воду, где их тут же глотает рыба. Холерный вибрион не оставляет ведра без поноса. И если туберкулез уложил в могилу вашего Валентина, вам не хуй делать повстречать в Кирилловке нового Олежку, и капли пота с его лба, внушающего отвращение курсанту СС, и доверие инструктору НАТО, будут падать в озера пота, скопившегося в ваших ключицах, когда ваша бабушка долго, точно вонючий хиппи свои стихи, будет рассказывать про "ночные расстрелы евреев", которые ей пришлось наблюдать из окна экспресса, через Одессу увозившего ее с подругами на работу в Райх. Должников отвозят в лес, содомизируют, привязывают к скатам и облив бензином зажигают Олимпийский Огонь (и в этом огне едва не сгорел Сермяга).

Я находился в Кирилловке однажды летом: оказался в Кирилловке по дешевке, но с законной беременной тварью. Целыми днями, невзирая на жарищу, понос и отсутствие тени, думал, как бы ее забить до смерти, суку, Саласпилс ебаный на третьем месяце. Но потом четко осознал, что это, несмотря на вдовство и бездетность, пять, а то и больше лет в Кирилловке, плюс уколы и кормление, типа "Я вас умоляю". Не пойдет.

Сосед-рабочий с казачьим профилем просил веник - "погонять пауков". Сам похожий на двуногого паука, турецкий мутант с усами и губой, припухшей от пиздогрызанья (а может и от вафлеглотанья, qien sabe?), как кухонный ежик от хозяйственного мыла. Честный рабочий-богомол с одной импортной пластинкой "Румынское танго". Кирилловка - тупиковый пляж, где лето напролет журчат короткие фонтаны поноса, бьющие вглубь. Страх перед решетками и санитарами победил мое желание забить до смерти тонконогую мышь с отрастающим на дрожжах моих соплей животом. Страх подарил мне свободу. Понос, глумясь над кровообразованием наполняет вены труб, а рабочие какают.

KIDDY FUCK

Эрекцию можно убить как похмелье. Я с интересом, как третьеклассник, которому объясняют зачем следует избегать дядей, говорящих: "Та шо тебе - жопы жалко?" - прослушивал "Survival of the Fitties", забытую пластинку Amboy Dukes, подарок Алекса Керви, когда зазвонил телефон: На проводе Жидляндия. "Ершалаим, Ершалаим: Езжай к своим: И пой им". Говорит Soror Pannihis. Мы обсудили наркоистерию - почему бы не употреблять синтетические наркотики отродью тех, кого они собственноручно мордой в сковороду на огне натыкать не могут. Если папи и мами нюхали ушами пиздоротых актеров из Ленинграда, то те, кого они навалили, тоже должны быть опьянены. Я видел даже фотку, где Дуремар Сахаров держит стопку. Курчатов, его доминатор, мазался прямо в бороду. В моей жизни нет взрослого родственника, которому я не успел наплевать в лицо. Кроме папы Саладдина, албанского подданого, потому что я его так и не увидел. Поэтому я не нарколыга.

Истерия вокруг детского порно. Руки прочь от Гарри Глиттера! - ревут оборотни и вервольфы. Dream Police хочет отнять у несовершеннолетних право и власть околдовывать старших, повелевать старшими, губить старших без возврата. И все это ради благополучия их сорокалетних крылатых яиц. По закону только старая взрослая манда может щелкать своим сизым кошельком и закатывать свои beady eyes. Однако науке известны целые человеческие касты, где KIDDY FUCK соседствует с молитвами и юдофилией - это украинцы и прикованные к инвалидным коляскам несчастные. Эти всегда готовы ебать и надкусывать. "Женщина и Дьявол - это пол мира", - говорил Сер Пеладан. "THANK HEAVEN FOR LITTLE GIRLS" - пел Морис Шевалье. "У нас в песочнице лазила голенькая девочка", - так начинался первый анекдот, услышанный мною из преступных уст Азизяна.

####

In the heat of the night. Летний кабак, июльская ночь. One way ticket. Семь сорок. Позови меня с собой. Let it be (!!! Это, блядь, это-то бабушкино повидло из сизой грелки кому понадобилось?!): Потом какая-то, как всегда неприлично ущербная кавказская поебень, какой-то овечий галоп, потом one way ticket. Никто из Белого Отребья, из тех, чьи дети корчатся и не могут заснуть на потных простынях. Никто из тех, чьи дочери будут отсасывать у заказчиков овечьего галопа: к их глоткам и кишкам прилипнет турецкая резина, как кожа американских астронавтов к потолку их капсулы. Никто из Белого Отребья не "польет керосином и не сожжет эту сволочь". Не огорчит их родителей с ужимками пингвинов и сусликов.

Есть города, презренной фауне которых, похоже, всегда по 60: Они отстают лет на 25, и им никогда не было меньше сорока - политкорректное моральное большинство. Как будто их носили в животе лет по 15. Прятали, опасаясь избиения младенцев, но не забывали дарить зародышам золото.

Вот почему мне в отрочестве и детстве было глубоко безразлично 6 или 6000000 евреев ликвидировали немцы, и 10 или 10 000 000 малороссов вымерло в результате "искусственного голода", и в самом ли деле гестапо расстреляло футбольную команду в Киеве, и сколько драгоценных польских офицеров было убрано в Катыни. Жаль, что не все.

Первая запись Майкла Мойнихана носила название "USE HUMANS INSTEAD".

#####

Никто не хочет умирать для церкви, когда на дачу уже провели отопление. Все хотят оставаться постоянно хорошими, как профессиональные юноши в поп-музыке. И только иногда, очень плохо, фальшиво, как женский оргазм, играть плохих.

#####

- Чтобы выучить глагол - надо лбом ударить в пол.
- Ефим Чеповецкий. "Крылатая Звезда".

#####

- Отчего скажи, сестрица,
У тебя пизда искрится.
- Тарковский.

Никто не говорит Дьяволу спасибо. Они долго еще будут разлагаться и капризничать. И молиться.

С такой последовательностью этим лицемерам только и остается, шевеля растительностью, выдумывать, закатывая BEADY RED EYES: Этот ус мне наклеил сам Леон Дегрель, а Дегрелю его лично наклеил сам Адольф.

Так что неважно, кто, кого и сколько ликвидировал. А то плохо, что не всех. Все здесь.

Поэтому питать гордые иллюзии насчет нац. Принадлежности так же глупо, как гордиться собственными детьми (он - неплохой парнишка, она - смышленная девчонка), или - родителями. Неизвестно, что со стороны похабнее смотрится. С левой стороны кладбища на скалах, мимо которых катит свои воды Днепр. Река Фараонов, Кости Беляева и Яноша Кооша.

Голос Беляева попал в меня как бомба в склад боеприпасов, и я взорвался на Walpurgis Nacht `70. Я сам был бомбой и ящиками со снарядами. Нечто похожее описано в "Дневнике наркомана - злого духа" у Краули. Костя Беляев, в инфернальном паспорте у которого в графе подданство стоит "Тhelema".

Богатство Костиных интонаций, кружащий голову символизм его оговорок ("да уж, это точно"), словно пароль, бросаемый ветераном оккультной войны новым поколениям "Артистического Анэнэрбэ": "Exceed!"

#####

Судьбу затравленных масс будут решать Бабуин Бабуинов, Макак Макаков, при участии Гамадрила Гамадрилова и Обезьяны Обезьянов. Причем все в каракулевых перчатках. Герб мирового сообщества кормовых пород - потное пятно от задницы на сидении западного авто.

#####

В конце XX-го века новая инквизиция (по возрасту это те, у кого из дохлой кишки побежала не одна моча где-то в эпоху "Пинк Флойд") вводит уголовное наказание за геометрические фигуры. Они оказывается, обладают колдовской силой. Дурно влияют на рассудок и сны.

Как насчет преследования Лох-Несского монстра? Вдруг он вылезет и накакает на ковер Голгофы Евсеевны, столько натерпевшейся от геометрических фигур? Или на ковер незаменимого Гамадрила Гамадрилова, но это уже в горах; или поест черненьких братиков и сестричек, которых наши мертвые белые дети якобы любят, причем до слез:

Что тут можно сказать? Поздравляем вас с очередной победой над фашистской сволочью, товарищи. Какую-либо другую сволочь вам не победить, судя по вашему внешнему виду беременной выдры уже никогда. Кишка тонка. Но - "широка кишка моя родная".

#####

Все подорожает, если Аллах не возражает. Мухамедов - человек Березы, но он также и человек Аллаха. Но может и Береза человек Аллаха? Или - Аллах человек Березы?!

#####

Русская идея, ее цена остается прежней - 7`40. Нет, "гаражный рок" никогда не был моей (cup of:abomination) чашей мерзостей земных. Это вихрастых вебсерферов, пылких НБ, клыкастых телемитов, пытливых ситуационистов с челюстью отвисшей, как люк мусоропровода, и глазами цвета и выпуклости яиц добермана, легко вывести из равновесия звуками. Стертую личность легче всего загримировать под крепкого человека.

#####

Следите за мыслями.
Особенно, когда поете.
И особенно, когда объявляете.
Ну и когда берете, тоже.
И когда пьете:
Особенно, допиваете:
Конечно, за всем не уследишь.
Но стремиться к этому - надо!

#####

ПОЙДУ, ПЕРЕМОТАЮ.

П О Д С Т Е Р Е Г А Т Е Л Ь

"Две неподвижные идеи не могут
существовать в нравственной природе,
также как два тела в физическом мире
не могут занимать одно и тоже место".
Пиковая дама

Уважаемый издатель!

Помня о некогда связывавших нас приятельских отношениях, я решился послать Вам эту рукопись, которая, как мне кажется, проливает свет на некоторые из потаеннейших закоулков души современного человека. Уповаю на Ваше терпеливое и благосклонное любопытство - благо манускрипт невелик. Обстоятельства мое таковы, что я не сумел нанять машинистку и вынужден был переписывать сочинение от руки. Полагаю, что Вы не забыли мой почерк.

Здесь, думаю, следует вкратце рассказать о том, каким путем рукопись попала ко мне. Это случилось в августе минувшего года, когда я путешествовал по Украине, сперва при археологах, помогая им в раскопках скифских курганов, а после и самостоятельно, благодаря заработанным деньгам.

Непогода вынудила меня остаться на ночлег в поселке Черемншина. Поужинав трескою горячего копчения, я не ожидал, что проснусь от тяжелейшего приступа аллергии. Схожий припадок уже привел меня на больничную койку, сразу же после окончания школы. Если Вы помните, именно он и помешал отметить нам Ваше зачисление на филологический факультет столичного университета. Итак, мне суждено было по меньшей мере неделю глотать хлористый кальций и проч. : в районной лечебнице. Библиотечка этого жалкого заведения состояла из старомодного шкафа с выбитыми стеклами, хранившего шашечные доски без шашек, подшивку "Спутника кинозрителя", испещренные торопливой руганью кроссворды. Вдруг мне бросилась в глаза потрепанная тетрадь, похожая на дневник педнаблюдений директора нашей с Вами школы Мещанинова Энгельса Викторовича. Мало-помалу я оказался всецело поглощен чтением страниц, испещренных переменчивым почерком.

Мне не легко было уяснить сначала, что же за фантазия разворачивается передо мной - то ли это дневник, а может быть проба пера неизвестного сочинителя, тем более что текст был покрыт исправлениями, целые абзацы были вымараны, а от нескольких листов остались одни зубчатые края.

Неделю позже, выходя за ворота больницы, я уносил в чемоданчике бережно упакованную тетрадь. Путешествую я по старинки, с саквояжем, не люблю всякие подвесные сумки или эдакие шотландские мочеприемники. Надеюсь, и Вы в Вашем органе не жалуете это чужебесие. Расспросы медсестры о возможном владельце или авторе закончились обещанием миловидной девушки позвонить, как только она снарядится в город к портнихе.

По возвращении на квартиру я сразу же принялся "репейник вычищать" на манускрипте. Насколько мне это удалось, судите, господин редактор, сами.

Надеюсь все же, что необычное это повествование покажется Вам интересным и достойным помещения в издаваемом Вами журнале.

Автобус качнулся и, раздавив колесом солнечный диск в колхозной луже, покатил по зернистой грязи. Изношенные его внутренности - не дребезжать: Никого не огорчило мое желание идти пешком. Реквизитор. Существо, похоже зачатое в кривом зеркале, нарывало, нарывало покамест родичи не угладили бока.

Семейство Носферату угнездилось в кабине и Чашников, парторг труппы, отрывисто приказал шоферу: "Заводи, Абдулла, поехали!" Выездной спектакль работали без антрактов. Абдулла в узорчатом свитере напоминал Боба Дилана. Э, нет! Лучше я воздержусь от описаний и, попросту шагая по трассе, напомню сам себе о пережитом потрясении. Я себе гуляю. Вниз по матери:

Фамилия моей матери была Пужникова (воробьи слетаются клевать просыпавшиеся семечки; чем это он проколол себе карман - актер Кампов? Или урод реквизитор так остервенилась моим присутствием, что выбросила заодно с лушпайками и несъеденные?), она помешалась на величии и славе третьего рейха, отчего любила приписывать себе в родню покойных ныне Астангова, Околовича, Мосли. Матушкины симпатии едва не погубили меня: будучи шести лет отроду, я мелком нарисовал на ладони зловещего паука и, хлопая по спинам игроков в домино запечатлел на их спинах символ арийского господства. В четвертом классе мое предложение было зачитано на собрании: "Заказывайте изделия из кожи и костей - абажуры, ридикюли, парусники".

Они все - актеришки: Впрочем, "актеришек" оставили в гостинице попригляднее с запущенным бассейном во дворе. Случались ли вам заглядывать в жилище тех, кто добывает пропитание постановками - сколько гвоздей вколочено в стены, и что на них весит!

Они вынимали, точнее высовывали свои паспорта, как будто их выкупили из Аушвица заокеанские филантропы - так кокетливо называют фабрику смерти перемещенные лица. А и пусть - чудесная лужайка, скрипачи, которым, увы, суждено после концерта уйти с пустыми кошелками, а рядом уже повис в небе черный, черный липкий дым. "Обыкновенный фашизм" был моим любимым зрелищем в детские годы, а вовсе не капитан Тенкеш. Никаких скрипок - Рики Нельсон, Пэт Бун1, вот музычка для мещанского геноцида - обволакивающая ушеса стерильная патока, в то время как человеческие козенаки оклеивались бы смертной испариной, прежде чем уйти дымом в вечную пошлятину мученичества.

А вот мой новый знакомый произносит Нельзон (ударение на "О"). Бабушка у него проживает в Махнограде, и когда внук, бывало, слушал Фараонов, старенькой хохлушке чудилось "Гуляй-поле" вместо Вулли-Булли2.

Что до меня, то я потерял счет припадкам, представляя себя на месте Нестора Ивановича в экранизации "Сестер Берри". Как же лихо палит он из маузеров и близняток, восседая в козырбатском своем убранстве на ярмарочной карусели, да прикрикивая: "Швыдче, швыдче!"

Напиши мне, мама, в Египет3.

"Не удивительно, что чудаки. Тоскующие по прошлому, скверно обутые деревенщики ничего иного слышать не хотят, кроме чернокожих певцов фирмы "Атлантие", позднее отданной на откуп гадам вроде Лед Зеппелин, когда, по словам Дилана, "Пейсы гуляли с ветром"4. И то правда, те, кто любят и помнят молодого Джо Текса встают на пути не чаще (то есть никто), чем альбиносы, негры - негативы в закрытом городе, мастера стула и тому подобные диковинки. А вы им ветриоль в пиво. Ветриоль можно было бы и достать".

Из дневника Станислава Ружникова.

Вы о чем? - скептически поднимала лунообразные брови моя бабушка, одинаково презиравшая и Гуляй-поле, и Фараонов, и Пражские события, и последнего государя за малый, якобы, рост, когда случалось просить у нее ломтик ананаса: "Не жалко, а убывает". Именно, именно убывает пространство - желоб времени у меня как будто уже и нет, чтобы рассказать с чего это началось. Когда частью моей жизни стал поганый голос.

В детстве моей любимой и единственной игрою был "Полет на луну". Мамины воздыхатели охотно соглашались быть моими соперниками, такое это было тупое развлечение. Я не горевал по детскому бильярду, похожему на доску для разделывания неважной рыбицы. Каких только зверей не предлагалось убить при помощи серого ядрышка! Там были нарисованы и слепой крот, и кумушка-лиса, и бурый медведь, и даже зверь Линкс, тот что "по сказкам имеет столь острый взор, что несколько аршин землю прозирает". Губить животных, даже на картинках - еще ничего!

Полет на Луну представлял собою прямую расчисленную линию на картонке под цвет ночного неба. Играли при помощи двух фишек и кубика: цифра "сто" в черном квадрате была проштемпелевана на желтом кружке Гекаты. Меня никто не называет Эндимионом, видимо оттого, что всех латинистов все тот же немец поубивал: Полет на Луну - нет нужды представлять читателям полет на Луну. Вон она бледнеет и бледнеет в утреннем небе, готовая исчезнуть, как монетка на ладони фокусника.

"Часы и карта Октября" - таково название брошюры с картинками, ее подарила мне мама и ужасно стыдилась потом своего подарка - до такой степени, что через год поднесла мне "Кроткую", выпущенную отдельным изданием в Москве. Ну а меня поселить отдельно никак нельзя, это уж - заговейся. Придется делить ночлег с господами водителями, и не автобуса, а грузовиков. Они много разъезжают, и от того у них всегда имеется дефицитный одеколон в перчаточном отделении", - такие вычурные мысли одолевали меня. Когда я переступил порог номера в гостинице без названия. А рассказываю я об этом, чтобы не возникло недоразумения - кто же кроме меня самого может знать, о чем я думал? Разве что чернявый бутафор. Мой сосед по сидению в автобусе. Он ехал не снимая круглой шляпы, беспрерывно курил короткие сигаретки и, не выговаривая букву "з", бранил что-то, кажется Православие, противопоставляя истинной вере буддизм. Сощурив добрые глазки, он время от времени снимал очки и подолгу утюжил желтыми пальцами кожу на переносице.

Погода в нашей местности в такую пору всюду одинакова. Да я и не справлюсь с описанием природы - много ли ее довелось повидать мне за двадцать лет. На моих глазах исчезли летучие мыши, чертившие небо над дворовой агитплощадкой. Последнего ежа в своей жизни я видел мертвого на тропинки, ведущей к Днепру. Не то камнем его прибили, не то от каблука принял смерть несчастный зверек. На той же агитплощадке вывешивали подстреленных из рогатки воробьев. В книжке о событиях октябрьских была уйма вывесок со старой орфографией. Вот и я пожалел в душе, что не пощадила эпоха на ветхом особнячке, где мне предстояло жить, что-нибудь подобное. Пошастали и по его лестницам бутафоры, только вместо круглых шляп их грязные головы покрывали черные кожаные картузы, такие же и у ангелов ада в петушиной Калифорнии, но с красным пятиконечным клещом.

Один из шоферов, тот что брил усы и бороду, поразительно напоминал Акима Тамирова. Это имя я прочел у Сэлинджера - навязали пронырливые иллюминаты. Однажды на каникулах я задремал на пляже и мне приснился Альфавиль, другой, тот что моложе, носил черные усы и розовую майку, сложения при этом был атлетического, что не мешало ему издавать во сне жалобные стоны. Бодрствуя же, оба в моем присутствии большею частью помалкивали.

Вместо будильника на стенке был повешен репродуктор. Графин, плафон и гардероб - вот и все убранство, стоит ли тратить слова и время на их описание? Постройка, как я уже отмечал, была по виду дореволюционная, гражданской архитектуры, добавил бы я, если бы знал, что это такое.

Спектакли, предназначенные взрослому зрителю, шли во дворце культуры. Я же колесил по деревням в вертепами для малышей. Приступая ко дню, я умывался холодной водой, затем спускался в игрушечный вестибюль, где сбоку от прилавка портье находился "Буфет" - не больше того буфета, что стоит у меня на кухне. После пережитого она так далека, что пламя горелки на кухонной плите кажется мне ненастоящим, как огонек зажигалки, той, что подносит к ноздре Ролана Быкова агент ЦРУ Гребан в "Мертвом сезоне".

Неопрятная огорожа осталась за спиной, и я вышел за околицу. Настанет миг, я обернусь, и сельцо, осчастливленное сказкой какого-то Горнффельда, испепелится, разделив судьбу библейского Содома. Нет - Содом-то на колесах укатил, вот что. Не одного содомита увез!

Таких буфетов было три на весь Яшвиль (ударение на "я") - в скудные послевоенные годы. Один у судьи, другой у мэра, а третий достался моему деду. Итак, я без стука пролезал в шкаф и завтракал бутылкою пива. Стаканом сметаны и четвертью черного хлеба, а уж после выходил на крыльцо и дожидался автобуса.

Просыпался я от звуков гимна. Лежа в темноте и недвижности, я начинал различать сперва очертания мебели, потом мой взгляд останавливался на радиоточке: звучит гимн, и прилипают к стенам декольте и фраки в трепете оттого, что Лазарь поднял голову и медленно встает, прокалывая мертвенный воздух бледными пальцами, а одеяло сползает с холодной груди:

Вскоре шоферы обзавелись подругами и стали гнушаться казенным ночлегом. На четвертый день гастролей я проснулся и по особенной тишине понял, что нахожусь один. Выпростав ноги из-под одеяла я замер в ожидании - пускай грянут духовые, а тогда уже пойду к умывальникам и в буфет - гробницу святой Цецилии. Подозрительно долгое безмолвие вывело меня из терпения. Я поднялся и потрогал шнур питания, но тот же выпустил его и пошел в коридор.

Бирюза небесного купола радует меня - путника, достигшего вершины холма. Мне словно проложили к утомленным векам смоченный в студеной воде платок. Взбираясь на гору, я почувствовал, как что-то ужалило меня в бедро. Помянув не то Бога, не то черта, как это бывает с людьми крепкими телесно, но с измученной душою, я облокотился на "сам не видит, а дорогу указывает" и вынул из кармана штанов сапожный ножик. Ну конечно - я позаимствовал ножик у монтировщиков, чтобы заменить раздавленную ногой актрисы Банновой (ударение на первое "о") вилку. Лезвие поблескивало на солнце не хуже зеркала, но не отражало ничего в отличие от жемчужной поверхности пруда, вырытого у подножия холма. Скверный асфальт перехлестывал возвышенности подобно точильному ремню в парикмахерской на улице Ивана Франко (ударение на "о"), где в былые лета вас могли выбрить еще трофейной бритвой. Опять щетина отросла, как же я тут обнеряшился всего за три недели! А ведь при гостинице имеется цирюльня. Не за коим ходить в парикмахерскую, да и едва ли там будут рады такому клиенту. Вот, пожалуйста - ножик, шоссе и пруд. Погляди, как по-весеннему шумит камыш, зыблемый ветерком, а вскорости закишат в зеленой водице и циклопы, и дафнии. Одно тревожит - не сторожит этот водоем какой-нибудь писатель-сибиряк, и фауна его беззащитна, как и мой рассудок, культивирующий хаос.

Из дневника Станислава Ружникова:

Третьего дня я застал Софью в неожиданной позе, и в еще более неожиданном наряде - она лежала на кушетке навзничь, раскинув руки, распахнув складчатый халат, открывающий грудь, затянутую в хлопчатую майку с изображением мертвой головы.

- Я думала угодить тебе, только и всего.

- Чудесно! Только я не Лиза Муромская, чтобы "торчать" от масонских символов. Странно, многие виды бабочек имеют узор на крыльях, позволяющий им сливаться с корой деревьев. Но с какою поверхностью должна иметь сходство "Мертвая голова".

- А она к вам бывает: влетает?

- Да, в Приазовье один раз залетели две - очень страшно, во-первых, они большие:

Направляясь к раковине с китайской миской в руке, я едва не выронил ее от омерзения, но то, что я принял было за змейку, оказалось пустой веточкой смородины в лужице сока на дне. И тогда я заметил, что около дымохода сидят две мертвые головы.

Как они ненавидят меня! Как будто во мне соединились все наиболее противные им характеры: пьяненький мастеровой - пустосвят, извечный Аман в унтерофицерском мундире. В наши просвещенные времена венчание - редкость. Угробят они меня, так что и зеркало ко рту подносить не придется.

Асфальт быстро светлеет после короткого дождя, стволы деревьев черны от влаги. В клубах испарений шагает по тротуару мальчик. Обе его руки заполнены тортом, изготовленным по случаю: гряди же голубица - ненавистная картина.

Она говорит, что отъезд неизбежен: Более того, она уверяет, что не сможет задержаться здесь даже на неделю, на три дня. В понедельник пойду, пожалуй, предложу свои услуги театралам. Хотя, конечно же, это "лихачи второго сорта, наглые и беспощадные". Черт с ним, только бы забыть, уехать.

Моя мать без стеснения упивалась идеей враждебного окружения. Помню, я пил чай на балконе, когда раздался звук, будто бросили об пол жестянку. "Кто у тебя в комнате?" - истерически закричала мать. "Какая разница кто, я не маленький, мамаша", - ответил я, повышая голос. "У тебя что там, окно распялено, не смей туда ходить, не смей!" На следующий день выяснилось, что в чулане сорвало крышку с огурцов. Двумя пальцами я поднял ее с пола и прикрыл бутыль.

Я готов был взяться за ручку, но меня опередили. Дверь распахнулась, пропуская нездорового вида командировочного, который, придерживая шляпу и о чем-то причитая себе под нос, поплелся в направлении мне неведомом, и скрылся за углом. Тотчас же после его исчезновения мною овладел страх, кровь ударила мне в лицо. Я осознал тогда: кто-то такой же неприметный, чужой желает моей гибели.

В номере я разделся и лег под одеяло. Сегодня утром я проснулся затемно. В ожидании гимна я тщетно пытался увлечь себя какой-нибудь грезой. И вот в то самое мгновение, когда я убедился, что не засну больше, в комнате раздался голос. Он звучал неуверенно и глухо, как говорят непривычные к звукозаписи люди при включении магнитофона, но вместе с тем отчетливо: "Одеяло: чем-то воняет: не пойму чем, чем:"

Случалось ли вам задумываться над почерком, каким бывают написаны признания в отхожих местах, на стадионах или при летних кинотеатрах? Таков синтаксис и этой фразы, знакомой мне "не пойму чем". Имейте в виду, с этого дня я оказался лишен возможности слушать гимн.

Обеды я брал в молочной столовой на главной улице. Два дня спустя, уже в плену у заклинателя, я замешкался с тарелкой рисового супа, едва отойдя от кассы. Моих ушей достигли дребезжащие звуки, под монотонный бой по струнам носовой и совестливый голосок сетовал: "И в школе, и дома они тебя бьют, ненавидят, если ты умен, и презирают, если глуп". Ах, вот оно что! В эфире панихида по "рабочему парню из Ливерпуля". Должно быть, не на шутку удружил он своим плакальщикам, если так скорбит по нем нечистая сила. Иль забыли, что за битломан сидит в тюрьме Сент-Квентин? Мэнсону и "чужая головушка - полушка, да и своя шейка - копейка". Как известно, напевы проборчатого очкарика весьма вдохновляюще подействовали на мэнсоновских девиц и повлекли за собой памятную резню в квартале Беверли-Хиллз. Первейшая поклонница Мэнсона Мэри Браун служила, если память мне не изменяет, библиотекарем. Уж не в Бердянске ли выдали ей диплом? Стараниями Валентина Зорина одна из баллад Мэнсона прозвучала в сокращенном виде и по нашему телевидению. По облику Чарли - ярко выраженный полтинник-провинциал. Откуда же у него такая жажда крови? Всероссийская желтая пыль, не многовато ли ее скопилось в половиках театров-студий?

Прокурор Буглиози рассказывает следующую быль: "В бытность мою обвинителем на суде по делу об убийстве Шеррон Тейт как-то раз взглянул я на часы и увидел, что они стали. Тут же я поймал на себе ехидный и пристальный взгляд подсудимого Мэнсона".

Один из грязных подносов бесшумно скользнул вниз, увлекая за собой остальные. И в их грохоте потонул голос Джона Леннона.

"Бархатное подполье культивирует хаос".

В детстве меня мучили загадочные письма из подводной лодки, от подводника. О них часто рассказывала Екатерина