Мудрая кровь

Перевод Дмитрия Волчека

Глава 1


Хейзел Моутс сидел на зеленом плюше диванчика купе, и, чуть подавшись вперед, поглядывал на окно, словно раздумывая, не выскочить ли наружу, а потом стал всматриваться в дальний конец вагона. Поезд мчался среди деревьев, порой расступавшихся, открывая солнце, ярко-красное, застывшее на краю далекого леса. Поближе изгибались и убегали вспаханные поля, а свиньи, возившиеся в бороздах, походили на большие пятнистые камни. Миссис Уолли Би Хичкок, сидевшая напротив, сообщила, что, по ее мнению, ранний вечер, вроде сегодняшнего, - самое приятное время суток, и поинтересовалась, согласен ли он. Это была толстуха в платье с розовым воротничком и манжетами; короткие ноги грушами свисали с сиденья, не касаясь пола.
Он бросил на нее взгляд и, не ответив, снова наклонился вперед, вглядываясь в дальний конец вагона. Соседка обернулась, проследив за его взглядом, но обнаружила лишь возившегося в проходе ребенка, а в самом конце проводник отпирал отсек с постельным бельем.
- Вы, наверное, домой едете? - Она опять повернулась к Хейзелу Моутсу. На вид ему было чуть за двадцать, но на коленях лежала черная шляпа с твердыми широкими полями, подстать, скорее, пожилому сельскому проповеднику. На рукаве ярко-голубого костюма болтался ярлычок с ценой.
Он не ответил; его внимание по-прежнему приковывало что-то за ее спиной. У его ног лежал армейский рюкзак, и она решила, что он был в армии, отслужил и теперь возвращается домой. Ей хотелось узнать цену костюма, обозначенную на ярлычке, но вместо этого она посмотрела ему прямо в глаза, словно пытаясь заглянуть внутрь. Они были темно-карими и сидели глубоко, упрямый лоб - гладок и резко очерчен.
Неожиданно почувствовав усталость, она перевела взгляд на ценник. Костюм обошелся ему в 11 долларов 98 центов. Она решила, что цена подходящая, и снова посмотрела ему в лицо, словно пытаясь защититься. Его нос походил на клюв хищной птицы, по бокам рта залегли длинные вертикальные складки; волосы выглядели так, словно их постоянно приминала тяжелая шляпа, но больше всего внимание привлекали глаза. Они запали так глубоко, что казались ведущими в неизвестность туннелями, и она наклонилась еще ближе, пытаясь в них заглянуть. Он вдруг резко повернулся к окну и почти так же быстро снова стал разглядывать то же, что и раньше.
Смотрел Хейз на проводника. Когда он садился в поезд, проводник стоял в тамбуре - полный мужчина с круглой желтой лысиной. Хейз остановился, и проводник скользнул по нему взглядом, определяя, в какой вагон он собирается сесть. Но он не трогался с места, пока проводник не произнес раздраженно:
- Налево, налево...
- Да, - произнесла миссис Хичкок, - в гостях хорошо, а дома лучше.
Хейз мельком взглянул на нее: плоское лицо, красное под копной рыжих волос. Она села двумя остановками раньше. Он никогда ее прежде не встречал.
- Схожу поговорю с проводником. - Он встал и направился в конец вагона, где проводник заправлял спальное место. Остановился рядом, прислонившись к ручке сиденья, но проводник не обернулся - он вытягивал полку из стенки купе.
- Сколько времени надо, чтоб застелить одну?
- Семь минут, - ответил проводник, не глядя на него.
Хейз сел на ручку сиденья.
- Я из Истрода, - сказал он.
- Это на другой линии, - буркнул проводник. - Вы перепутали поезд.
- Я еду в город. Я только сказал, что вырос в Истроде.
Проводник ничего не ответил.
- Истрод, - громче повторил Хейз.
Проводник резко опустил шторку.
- Хотите, чтобы я вам сейчас постель расстелил, или чего вы тут встали?
- Истрод, - сказал Хейз.- Возле Мэлси.
Проводник стал поправлять край чехла на сиденье.
- А я из Чикаго, - ответил он и поправил другой край. Он наклонился, продемонстрировав затылок с тремя складками.
- Вот как? - недоверчиво откликнулся Хейз.
- Уберите ногу из прохода. Кто-нибудь пойдет и споткнется. - Проводник неожиданно повернулся и, протиснувшись мимо, двинулся прочь.
Хейз поднялся и застыл на несколько секунд. Его словно держала веревка, приделанная к спине посередине, а другим концом привязанная к потолку вагона. Он смотрел, как проводник уверенно шагает по проходу и исчезает в другом конце. Хейз не сомневался, что это - негр Паррум из Истрода. Он вернулся в свое купе, и, ссутулившись, сел, поставив ногу на трубу, тянувшуюся под окном. Истрод заполнил его мысли, вылился из головы, захватив пространство пустых полей, темнеющих вокруг поезда. Хейз видел два дома, ржавого цвета дорогу, несколько негритянских лачуг, амбар и лавку с облезшей красно-белой рекламой нюхательного табака на стене.
- Вы едете домой? - спросила миссис Хичкок.
Он угрюмо посмотрел на нее, сжав края черной шляпы.
- Нет, не домой. - Резкий гнусавый голос выдавал уроженца Теннесси.
Миссис Хичкок сказала, что тоже не едет домой. Она сообщила, что в девичестве ее звали мисс Везерман и едет она во Флориду навестить замужнюю дочь Сару Люсиль. Раньше у нее никогда не хватало времени на такие долгие путешествия. Так уж бывает в жизни - одно за другим, время летит, и не поймешь уже, старый ты или еще молодой.
Хейз готов был сказать, что она - старуха, если ей так хочется знать. А вскоре вообще перестал ее слушать. Проводник прошел мимо, не глядя на них. Миссис Хичкок потеряла нить беседы.
- Наверное, едете навестить кого-нибудь?
- Еду в Толкинхем. - Он откинулся на спинку и посмотрел в окно. - Никого там не знаю, но надо кое-что сделать.
- Надо кое-что сделать, чего раньше не делал никогда, - добавил он, косо на нее посмотрел и чуть скривился.
Она сказала, что в Толкинхеме знает Альберта Спаркса - это зять ее золовки, и он...
- Я не из Толкинхема, - сказал Хейз. - Просто еду туда, вот и все.
Миссис Хичкок продолжала говорить, но он оборвал ее:
- Этот проводник родился там же, где и я, а говорит, что из Чикаго.
Миссис Хичкок сказала, что знала человека, который жил в Чи...
- Каждый может ездить, куда ему вздумается, - ответил Хейз. - Вот и все тут.
Миссис Хичкок сказала, что время летит невероятно быстро. Она не видела своих племянников целых пять лет и не уверена, узнает ли их при встрече. Их трое: Рой, Баббер и Джон Уэсли. Когда Джону Уэсли было шесть лет, он написал ей письмо: "Дорогая мамулечка...". Он называет ее мамулечкой, а ее мужа - папулечкой...
- Наверно, считаете, что все грехи искупили? - спросил Хейз.
Миссис Хичкок схватилась рукой за воротничок.
- Наверно, считаете, что все грехи искупили? - повторил он.
Она залилась краской. Чуть подумав, ответила, что да, жизнь - вдохновение свыше, а затем сообщила, что проголодалась: не хочет ли он сходить с нею в вагон-ресторан? Он надел свою свирепую черную шляпу и пошел за ней.
Ресторан был полон, люди ждали у входа. Полчаса они с миссис Хичкок простояли в очереди, покачиваясь в тесном тамбуре и поминутно прижимаясь к стене, чтобы кого-нибудь пропустить. Миссис Хичкок разговорилась с соседкой. Хейзел Моутс разглядывал стену. Миссис Хичкок рассказала женщине о своем шурине, который работает в системе городского водоснабжения в Тулафолсе, штат Алабама, а та, в свою очередь, поведала историю своего двоюродного брата, заболевшего раком горла. Вскоре они подошли к двери вагона-ресторана и смогли заглянуть внутрь. Официант рассаживал посетителей по местам и раздавал меню. Он был белый, с сальными черными волосами и в таком же сальном черном костюме. Официант кивнул, миссис Хичкок и ее собеседница вошли, Хейз двинулся за ними. Но официант остановил его.
- Только двое. - Он отпихнул Хейза к двери.
Хейз побагровел. Он попытался пристроиться за следующим в очереди, а потом пробиться обратно в свой вагон, но в проходе толпилось слишком много людей. Пришлось стоять, ловя на себе любопытные взгляды. Довольно долго из ресторана никто не выходил. Наконец, поднялась женщина, сидевшая за дальним столиком, и официант махнул рукой. Хейз не решился идти, но тот повторил нетерпеливый жест. Хейз пошел по проходу, по дороге дважды чуть не упал на чужие столы и угодил рукой в чей-то кофе. Официант указал ему на стол, где уже сидели три расфуфыренные девицы.
Их руки, с ярко-красными стрелами ногтей, отдыхали на столе. Хейз вытер руку о скатерть. Шляпу он снимать не стал. Девушки уже поужинали и теперь курили. Когда он сел, они замолчали. Он указал в меню первое, что попалось на глаза; официант, склонившись над ним, сказал: "Запиши это, сынок", - и подмигнул его соседке; та фыркнула. Хейз записал заказ и официант ушел. Хейз сидел угрюмый и напряженный, уткнувшись взглядом в шею девушки напротив. Через равные промежутки времени ее рука с сигаретой проплывала мимо шеи вверх, исчезала из виду, потом снова появлялась, опускалась на стол, и секунду спустя струя дыма летела ему в лицо. После того, как дым окутал его в третий или четвертый раз, Хейз поднял взгляд. У девушки было нахальное выражение лица, маленькие глазки впились прямо в него.
- Если и ваши грехи искуплены, - сказал он ей, - тогда мне не нужно искупления.
Он отвернулся к окну. Сквозь его бледное отражение проносилась темная пустота. С ревом пролетел товарный состав, рассекая тьму, и одна из девушек рассмеялась.
- Думаете, я верю в Иисуса? - Хейз наклонился к ней и продолжал, точно задыхаясь. - Я б не поверил, даже если бы Он существовал. Даже если бы Он ехал сейчас в этом поезде.
- А кто сказал, что вы обязаны в Него верить? - поинтересовалась она с ядовитым акцентом восточного побережья.
Он откинулся на спинку стула.
Официант принес ужин. Сначала Хейз ел медленно, но затем ускорил темп, а девушка, не отрываясь, смотрела, как перекатываются желваки на его скулах. Это было блюдо из яиц и печенки. Он съел всё, выпил кофе и достал деньги. Официант заметил, но со счетом не подошел. Каждый раз, проходя мимо их стола, он подмигивал девушке и пялился на Хейза. Миссис Хичкок и ее соседка уже поужинали и ушли. В конце концов, официант принес счет. Хейз сунул ему в руку деньги, и, быстро протиснувшись мимо, вышел из ресторана.
Он постоял в тамбуре, где воздух был посвежее, скрутил сигарету. Из одного вагона в другой прошел проводник.
- Эй, Паррум, - позвал Хейз.
Проводник не остановился.
Хейз пошел за ним. Постели были уже разобраны. На вокзале в Мэлси кассир продал ему спальное место, сказав, что иначе придется всю ночь сидеть; полка была верхняя. Хейз подошел к ней, сбросил рюкзак и сходил в туалет приготовиться ко сну. Он объелся и хотел поскорее лечь. Лучше лежать и смотреть, как в окне проносятся темные дали. Табличка извещала, что нужно вызвать проводника, чтобы он устроил пассажира на верхней полке. Он закинул рюкзак наверх и пошел искать проводника. В одном конце вагона он его не нашел и отправился в противоположный. Свернув за угол, Хейз врезался во что-то рыхлое и розовое - оно ахнуло и пробормотало: "Какой неуклюжий!". То была миссис Хичкок в розовом капоре, ее волосы были завязаны в пучки. Она смотрела на него, прищурившись, почти закрыв глаза. Пучки волос торчали по сторонам, точно темные поганки. Она хотела пропустить его, а он - ее, и они никак не могли разойтись. Ее лицо побагровело - осталось лишь несколько белых пятнышек. Наконец, она застыла на месте: "Да что с вами такое?". Хейз проскользнул мимо, помчался по проходу и врезался в проводника - тот упал.
- Уложи-ка меня спать, Паррум, - сказал Хейз.
Проводник поднялся, побрел, шатаясь, по вагону, минуту спустя приковылял обратно с лесенкой. Хейз посмотрел, как проводник прилаживает лестницу, и полез на полку. Но, не добравшись доверху, обернулся:
- Я тебя помню. Твой отец - черномазый Кэш Паррум. Ты не можешь туда вернуться - и никто не может, даже если б кто и захотел.
- Я из Чикаго, - раздраженно ответил проводник.- Я не Паррум.
- Кэш умер, - сказал Хейз.- Подцепил холеру от свиньи.
Рот проводника дернулся.
- Мой отец служил на железной дороге.
Хейз рассмеялся. Проводник внезапно выдернул лестницу с такой силой, что Хейзу пришлось вцепиться в одеяло, чтобы не свалиться с полки. Несколько минут после ухода проводника он лежал на животе, не шевелясь. Потом повернулся, нашарил выключатель и огляделся. Окна не было. Он был зажат в тесном пространстве - только узкая щелка над занавеской. Крышка полки была низкой и изогнутой; Хейз заметил, что она не полностью закрыта и словно опускается вниз. Он немного полежал, не двигаясь. В горле застряло что-то, похожее на губку с яичным привкусом, но он боялся пошевелиться, опасаясь, что тогда крышка тоже сдвинется с места. Он решил выключить свет. Не поворачиваясь, нашарил кнопку, нажал, тьма хлынула на него, потом слегка рассеялась, из прохода в узенькую щель проникало немного света. Но Хейз хотел полной, а не разбавленной темноты. Он слышал шаги проводника в проходе, заглушенные ковром, - тот приближался, задевая за зеленые занавески; потом шаги стали тише и исчезли. Чуть позже, когда он уже почти уснул, ему показалось, что проводник идет обратно. Занавески дрогнули, шаги стихли.
В полусне Хейзу чудилось, что он лежит в гробу. В первый раз он увидел человека в гробу, когда умер его дед. На ночь в доме гроб со стариком оставили полуоткрытым, подперев крышку поленом, и Хейз издали наблюдал, раздумывая: дед не позволит захлопнуть над собой крышку; придет время, и он высунет локоть. Дед был странствующим проповедником: язвительный старик, избороздивший три округа с Иисусом, спрятанным в голове, точно жало. Когда настало время похорон, гроб закрыли, а он даже не пошевелился.
У Хейза были два младших брата; один умер в младенчестве, и его положили в маленький гробик. Другой попал под сенокосилку, когда ему было семь. Его гроб был в половину взрослого, и когда крышку захлопнули, Хейз подбежал и поднял ее снова. Все решили, что он горюет по брату, но дело было в другом; просто он подумал - а вдруг бы он сам оказался в этом гробу и над ним захлопнули крышку.
Хейз уснул, и ему приснилось, что он снова на отцовских похоронах. Отец встает в гробу на четвереньки, и так его несут на кладбище. "Если буду держать задницу на весу, - слышал он голос старика, - никто ничего надо мной не захлопнет", - но его гроб поднесли к яме, и бросили со стуком, и отец свалился, как любой другой. Поезд трясло и мотало, Хейз снова почти проснулся и подумал, что прежде в Истроде жило человек двадцать пять, трое из них - Моутсы. А теперь больше нет ни Моутсов, ни Эшфилдов, ни Бласингеймов, ни Фейев, ни Джексонов... ни Паррумов - даже черномазые не выдержали. За поворотом дороги он разглядел во тьме заколоченную лавку, покосившийся амбар и полуразобранный дом поменьше: крыльцо исчезло, в прихожей не было пола.
Когда в восемнадцать лет он уезжал из дома, все было по-другому. Тогда там жило десять человек, и непохоже, что с отцовских времен Истрод стал меньше. Хейзу пришлось уехать, когда ему исполнилось восемнадцать, потому что его призвали в армию. Поначалу он думал прострелить себе ногу, чтоб от него отстали. Он собирался стать проповедником - пойти по стопам деда, а проповедник может обойтись и без ноги. Сила проповедника - в голове, языке и руке. Его дед объехал три округа на своем "форде". Каждую четвертую субботу он приезжал в Истрод - будто именно в этот день необходимо было спасать всех от адских мучений, - и начинал кричать еще до того, как открывал дверцу машины. Люди уже собирались вокруг "форда", словно он вызывал их на поединок. Дед взбирался на капот и проповедовал, порой даже влезал на крышу и кричал на них оттуда. Они - точно камни! - кричал он.- Но Иисус умер, чтоб искупить их грехи! Иисус был столь великодушен, что умер один за всех, и Он еще умрет вместе с каждой душой! Понимают ли они это? Понимают ли они, что ради каждой каменной души Он будет умирать десять миллионов раз, Его будут распинать и вбивать гвозди в Его руки и ноги десять миллионов раз за каждого из них? (Старик указывал на своего внука, Хейза. Он терпеть его не мог, потому что детское лицо было так похоже на его собственное, что, казалось, глумилось над ним). Понимают ли они, что даже ради этого мальчишки, ради этого злобного, погрязшего в грехе, неразумного мальчишки, стоящего здесь с грязными руками и сжимающего кулаки, Иисус умрет десять миллионов раз, прежде чем позволит ему потерять душу? Он будет следовать за ним над морем греха. Они сомневаются, что Иисус может идти по морю греха? Грехи этого мальчика искуплены, и Иисус никогда его не оставит. Иисус никогда не даст ему забыть об искуплении. Иисус, в конце концов, настигнет его!
Мальчик не нуждался в этих словах. В его душе жила глубокая, черная, безмолвная уверенность, что единственный способ избежать Иисуса - не грешить. В двенадцать лет он уже точно знал, что станет проповедником. Позже он видел, как Иисус перебегает от дерева к дереву на задворках его сознания - дикая фигура в лохмотьях, требующая, чтобы он обернулся и сошел во тьму, где неизвестно, куда ступать, где он может ходить по воде, не ведая об этом, а потом узнать - и утонуть. Он хотел остаться в Истроде, где его глаза были открыты, руки держали знакомые вещи, ноги стояли на привычной тропе, и язык не болтал бы лишнего. Когда ему исполнилось восемнадцать, его призвали в армию, и он решил, что войну придумали специально, чтобы ввести его во искушение, и выстрелил бы себе в ногу, если б не верил, что сможет вернуться через несколько месяцев неразвращенным. Он не сомневался, что сумеет воспротивиться злу; эту силу, как и облик, он унаследовал от деда. Он думал, что если правительство не уничтожит его за четыре месяца, он, в любом случае, сбежит. Когда ему было восемнадцать, он решил, что даст им ровно четыре месяца своего времени. Он отсутствовал четыре года и не вернулся даже на побывку.
Единственными вещами из Истрода, которые он взял с собой в армию, были Библия в черном переплете и очки в серебряной оправе, принадлежавшие матери. В деревенской школе он выучился читать и писать, но разумней было бы не учиться вовсе; все равно читал он только Библию. Читал он не часто, но всякий раз надевал материнские очки. От них глаза уставали, и приходилось быстро откладывать книгу. Всем в армии, кто попытается приобщить его к греху, Хейз решил говорить, что он из Истрода, Теннесси, что собирается вернуться туда и навсегда там остаться; что хочет стать проповедником Евангелия и не намерен обрекать свою душу на погибель ради правительства или какой бы то ни было заграницы, куда его могут послать.
Через пару недель на военной службе, когда у него появились друзья - не настоящие друзья, просто ему пришлось жить с ними рядом, - он получил долгожданную возможность: приглашение. Он достал из кармана материнские очки и надел их. Потом сказал, что не пойдет с ними даже за миллион долларов и пуховую перину в придачу; сказал, что он из Истрода, Теннесси, и не собирается обрекать свою душу на погибель ради правительства или какой бы то ни было заграницы... Но тут его голос сорвался, и он умолк. Только смотрел на них, стараясь казаться непреклонным. Друзья сказали, что никому не нужна его дурацкая душа, кроме священника, и он вынужден был ответить, что ни один священник, будь он хоть самим Папой, ничего не сможет поделать с его душой. Они сказали, что нет у него никакой души, и отправились в свой бордель.
Прошло немало времени, прежде чем он поверил им, потому что хотел им верить. Больше всего на свете он хотел поверить им и отделаться от всего раз и навсегда, и тут появилась возможность сделать это, оставшись неразвращенным: поверить в ничто, а не во зло. Армия забросила его на край света и забыла о нем. Он был ранен, и о нем вспомнили только для того, чтобы извлечь шрапнель из грудной клетки, - ему сказали, что вынули ее, но не показали, и он все время чувствовал ее внутри, ржавую и ядовитую. Потом его перебросили в другую пустыню и снова забыли. У него было достаточно времени, чтобы изучить свою душу и убедить себя, что ее не существует. Полностью уверившись в этом, он понял, что знал об этом всегда. Беда только в том, что он скучал по дому, - к Иисусу это отношения не имело. Когда армия, наконец, его отпустила, ему было приятно думать, что его так и не развратили. Он хотел одного - вернуться в Истрод, Теннесси. Библия в черном переплете и материнские очки лежали на дне рюкзака. Он уже вообще ничего не читал, но хранил Библию, потому что она напоминала ему о доме. Очки остались на случай, если зрение вдруг ухудшится.
Два дня назад армия освободила Хейза в городе на три сотни миль севернее места, где он хотел оказаться, и он тут же пошел на вокзал и купил билет до Мэлси, - ближайшей к Истроду станции. До поезда оставалось четыре часа, и Хейз зашел в темный магазин у вокзала. Это была тесная, пахнущая картоном лавка, в глубине было совсем темно. Он забрался в самый дальний конец и купил синий костюм и черную шляпу. Военную форму он положил в бумажный пакет и запихнул в урну на углу. При дневном свете новый костюм оказался ярко-голубым, а шляпа словно окостенела от ярости.
В Мэлси он добрался в пять дня и больше половины дороги до Истрода проехал на грузовике с хлопком. Остаток пути преодолел пешком и добрался в девять вечера, когда только стемнело. Дом был черен, как ночь, которой был открыт; хотя Хейз заметил, что забор местами повалился, а сорная трава проросла сквозь настил крыльца, он не сразу понял, что перед ним не дом, а лишь его остов. Он смял конверт, поднес к нему спичку, прошелся по пустым комнатам, поднялся на второй этаж, спустился вниз. Когда конверт сгорел, он поджег другой и обошел все комнаты еще раз. Ночь он провел на кухонном полу, доска свалилась ему на голову с потолка и поранила лицо.
В доме ничего не осталось - только шкаф на кухне. Его мать всегда спала на кухне, и там стоял ее ореховый шкаф. Когда-то она заплатила за него тридцать долларов и уже никогда больше не покупала ничего столь внушительного. Кто-то забрал все вещи, а этот шкаф оставил. Он открыл ящики. В самом верхнем лежали два мотка шпагата, остальные были пусты. Он удивился, что никто не позарился на такой шкаф. Он взял шпагат и привязал ножки шкафа к половицам, а в каждом ящике оставил записки: "ЭТО ШКАФ ХЕЙЗЕЛА МОУТСА. НЕ ТРОЖЬ - ПОЙМАЮ И УБЬЮ".
В полусне он думал о шкафе и решил, что его матери легче теперь лежать в могиле - она знает, что шкаф под охраной. Если она придет ночью, то сразу увидит. Он размышлял, ходит ли она по ночам и навещает ли дом? Она придет с тем же выражением лица, неуспокоенным и настороженным, которое он видел сквозь щель в гробу. Он видел ее лицо в щель, когда начали опускать крышку. Тогда ему было шестнадцать. По ее лицу пробежала тень, опуская уголки рта, словно и смертью она была так же недовольна, как прежде жизнью, - точно хотела выпрыгнуть, откинуть крышку, вылететь наружу и, наконец, получить удовольствие: но тут гроб закрыли. Может быть, она хотела вылететь оттуда, может быть, хотела прыгнуть. Он видел ее во сне - жуткую, словно гигантская летучая мышь; она пыталась вырваться оттуда, но на лицо бесконечно наползала тень, и крышка закрывалась. Он видел, как крышка закрывается изнутри, опускается все ниже, отрезая свет и комнату. Он открыл глаза, - крышка приближалась, он рванулся в щель, протиснул голову и плечи, завис, чувствуя тошноту, в тусклом свете, падающем на ковер на полу. Протиснувшись над занавеской полки, он заметил в другом конце вагона проводника - белый неподвижный силуэт в темноте, не сводивший с него глаз.
- Мне плохо, - позвал он.- Я не могу взаперти в этой штуке. Выпусти меня.
Проводник все так же смотрел на него, не шелохнувшись.
- Господи Иисусе, - сказал Хейз, - Господи Иисусе.
Проводник не двигался.
- Иисус давно отвалил отсюда, - произнес он с горьким торжеством.


Глава 2


Хейз попал в Толкинхем только на следующий день, в шесть вечера. Утром он вышел из вагона на какой-то платформе подышать свежим воздухом, на что-то загляделся, и тут поезд тронулся. Он погнался за ним, но шляпу сдуло ветром, и пришлось бежать за ней. К счастью, он взял с собой рюкзак, опасаясь, что в него залезут и что-нибудь стащат. Пришлось прождать шесть часов на этой платформе, пока не подошел нужный поезд.
Сойдя в Толкинхеме, он сразу увидел вывески и рекламы: "АРАХИС", "ВЕСТЕРН ЮНИОН", "АЯКС", "ТАКСИ", "ОТЕЛЬ", "КОНДИТЕРСКАЯ". Большинство были электрическими, - загорались и гасли, или залихватски подмигивали. Хейз шел очень медленно, держа рюкзак за лямку. Он смотрел по сторонам, вглядываясь то в одну вывеску, то в другую. Прошел всю платформу, потом вернулся, словно снова собирался сесть в поезд. Под тяжелой шляпой его лицо было строгим и решительным. Никто из прохожих не догадался бы, что ему некуда идти. Несколько раз он обошел забитый народом зал ожидания, но ему не хотелось сидеть там на скамейке. Надо было найти укромное место.
Наконец он толкнул дверь со скромной черно-белой табличкой: "МУЖСКОЙ ТУАЛЕТ. ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ". Он вошел в тесное помещение: с одной стороны тянулся ряд умывальников, с другой - деревянные кабинки. Стены, некогда выкрашенные в жизнерадостный ярко-желтый цвет, теперь позеленели и были покрыты надписями и детальными изображениями частей как мужского, так и женского тела. Некоторые кабинки запирались, на одной дверце чем-то вроде цветного мелка было крупно написано: "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ" - и три восклицательных знака, а также рисунок, похожий на змею. Сюда Хейз и вошел.
Некоторое время он просидел в тесной кабинке, изучая надписи на стенах и двери, пока слева от рулона туалетной бумаги не заметил одну любопытную. Кто-то вывел явно нетрезвой рукой:


Миссис Леора Уоттс!
Проезд Бакли, 60.
Самая гостеприимная постель в этом городе!
Брат.


Поразмыслив, он вынул из кармана карандаш и записал адрес на конверте.
На улице Хейз поймал желтое такси и назвал шоферу адрес. Шофер был низкорослый, в большой кожаной кепке; изо рта, точно посередине, торчал окурок сигары. Они проехали несколько кварталов, пока Хейз не заметил, что шофер наблюдает за ним в зеркальце.
- Вы ведь не из ее друзей, а? - спросил шофер.
- Никогда ее раньше не видел.
- А откуда про нее знаете? Обычно она не водит кампанию с проповедниками. - Когда он говорил, сигара не шевелилась; слова вылетали изо рта, огибая ее с двух сторон.
- Я не проповедник, - нахмурился Хейз.- Увидел ее имя в туалете.
- А смахиваете на проповедника, - сказал шофер.- У вас шляпа, как у проповедника...
- Неправда. - Хейз наклонился вперед и крепко стиснул спинку переднего сиденья.- Шляпа как шляпа.
Они остановились возле небольшого домика между заправочной станцией и пустырем. Хейз вышел и сунул деньги в окно такси.
- Не только шляпа, - сказал шофер.- И в лице у вас что-то такое...
- Слушай, - сказал Хейз, сдвигая шляпу набок.- Я не проповедник.
- Я понял, - сказал шофер.- Ничего нет совершенного на Господней земле - ни проповедников, ни кого бы то ни было. Можете рассказывать людям о мерзости греха на собственном примере.
Хейз просунул голову в окошко, ударившись шляпой, которая от этого опять села ровно. Казалось, он и лицом ударился, потому что оно потеряло всякое выражение.
- Запомни, - сказал он, - я ни во что не верю.
Шофер вынул изо рта окурок.
- Совсем ни во что? - Задав вопрос, он так и не закрыл рот.
- Не люблю повторять дважды, тем более невесть кому, - ответил Хейз.
Шофер закрыл рот и секунду спустя снова вставил в него сигару.
- Вот в чем беда с вами, проповедниками, - сказал он. - Слишком вы праведные, чтобы во что-нибудь верить. - И укатил с выражением справедливого негодования на физиономии.
Хейз повернулся к дому, в который ему предстояло войти. То была, скорее, лачуга, но в одном окне приветливо горел свет. Он поднялся на крыльцо и заглянул в удобную щель между шторами: прямо перед ним торчало большое белое колено. Посмотрев немного, он отошел от окна и дернул дверь. Она оказалась не заперта, и Хейз очутился в маленькой темной прихожей с двумя дверями по бокам. Та, что слева, была приоткрыта, выбивалась полоска света. Он заглянул в комнату.
Миссис Уоттс в одиночестве сидела на белой железной кровати и большими ножницами стригла ногти на ноге. Это была крупная женщина с ярко-рыжими волосами и ослепительно белой кожей, лоснящейся от крема. На ней была розовая ночная рубашка, которая скорее подошла бы для более скромной фигуры.
Хейз щелкнул дверной ручкой, и женщина, подняв голову, оглядела его, стоявшего у приоткрытой двери. Взгляд ее был смелым и проницательным. Через минуту она отвернулась и снова принялась стричь ногти.
Он вошел и огляделся. В комнате были только кровать, бюро и заваленное грязным бельем кресло-качалка. Он подошел к бюро, покрутил в руках пилку для ногтей и пустую вазочку от желе, разглядывая в мутном зеркале слегка искаженное отражение миссис Уоттс, ухмылявшейся ему. Его нервы были напряжены до предела. Он быстро повернулся, подошел к кровати, сел в дальнем углу. Втянул воздух одной ноздрей и стал осторожно продвигать руку по простыне.
Розовый кончик языка миссис Уоттс прошелся по нижней губе. Казалось, она рада видеть Хейза, словно они давно знакомы. Но она не произнесла ни слова.
Он взял ее за ногу, оказавшуюся тяжелой и теплой, сдвинул примерно на дюйм, и рука его замерла.
Рот миссис Уоттс расплылся в широкой улыбке, показались зубы - мелкие, острые, нечистые, очень редкие. Она протянула руку, схватив его повыше локтя.
- Ищешь чего-то? - протянула она.
Если бы она не держала его так крепко за руку, он бы выпрыгнул в окно. Его губы пытались произнести: "Да, мэм", - но ему не удалось издать ни звука.
- Что у тебя на уме? - спросила миссис Уоттс, притягивая к себе его неподвижную фигуру.
- Слушайте, - сказал он, пытаясь управлять своим голосом, - я пришел за обычным делом.
Рот миссис Уоттс округлился еще больше, словно ее смущала лишняя трата слов.
- Чувствуй себя, как дома, - просто ответила она.
Они глядели друг на друга с минуту, не двигаясь. Потом он произнес неожиданно высоким голосом:
- Я вот что хочу сказать: я не какой-нибудь там чертов проповедник.
Миссис Уоттс продолжала пристально смотреть него с легкой ухмылкой. Потом по-матерински погладила по щеке.
- Ладно, сынок. Мамочка не против, коли ты не проповедник.


Глава 3


Второй свой вечер в Толкинхеме Хейз провел, гуляя по центру города. Он шел мимо магазинов, не глядя на витрины. Черное небо подбивали длинные серебристые полоски облаков, похожие на строительные леса, а за ними скрывались бездны с тысячами звезд, двигавшимися медленно, точно они выполняли кропотливую строительную работу, в которой участвовала вся вселенная и для завершения которой требовалось все время на свете. Но никто не обращал ни малейшего внимания на небо. По четвергам магазины в Толкинхеме открыты допоздна, и люди используют лишнюю возможность, чтобы сделать покупки. Тонкая тень Хейза на асфальте то отставала, то опережала его и поминутно прерывалась тенями других людей, но, когда она, невредимая, тянулась за ним следом, это была тонкая нервная тень, шагавшая задом наперед. Он вытянул голову, словно принюхиваясь к чему-то, постоянно ускользавшему из-под носа. В ярких огнях витрин голубой костюм казался багровым.
Вскоре он остановился у столика рядом с большим магазином. Человек с тощим лицом демонстрировал картофелечистки. На торговце была маленькая соломенная шляпа и рубашка, разрисованная гроздьями висящих вверх ногами фазанов, перепелок и бронзовых индюшек. Его высокий голос, перекрывая уличный шум, долетал до слуха всех, кто шел мимо. Собралось несколько человек. На столике стояли два ведерка: одно пустое, другое - полное картошки. Между ними высилась пирамида зеленых коробок - верхняя открыта, чтобы можно было рассмотреть машинку. Продавец стоял перед этим алтарем, тыкая пальцем в зевак.
- Эй, - указал торговец на прыщавого паренька с зализанными волосами, - смотри, ты ведь не хочешь упустить такую штуку? - Он засунул коричневую картофелину в машинку - жестяную квадратную коробку с красным рычагом. Едва он нажал на рычаг, картофелина заскочила в коробку и тут же вылезла с другой стороны, уже белая. - Нет, ты не можешь упустить такую штуку.
Паренек грубо расхохотался и посмотрел на других зрителей. У него были рыжие волосы, а лицо походило на лисью мордочку.
- Как тебя звать? - спросил торговец.
- Звать меня Енох Эмери, - ответил парень, шмыгнув носом.
- Молодой человек с таким очаровательным именем просто обязан иметь такую штуку. - Продавец закатил глаза, пытаясь развеселить публику. Никто, кроме парня, не рассмеялся. Но тут раздался смех человека, стоявшего наискосок от Хейзела Моутса, но то был не радостный, а едкий, колючий смех. Человек походил на мертвеца - высокий, в черном костюме и черной шляпе. Он был в черных очках, а по щекам тянулись странные полосы, словно их провели краской, и кожа обесцветилась. Из-за этих полос его улыбка казалась обезьяньим оскалом. Не переставая смеяться, он неторопливо пошел вперед, позвякивая железной кружкой и постукивая перед собой белой палочкой. За ним шла и раздавала брошюры девочка в черном платье и низко надвинутой на глаза черной вязаной шапочке, из-под которой выбивалась прядь каштановых волос; у нее было вытянутое лицо и короткий острый нос. Торговца взбесило, что внимание публики переключилось на эту пару.
- А вот вы, - обратился он к Хейзу. - Вам ни в одном магазине не купить эту штуку так дешево.
Хейз смотрел на слепого и девочку.
- Эй! - Енох Эмери обогнул женщину и дернул Хейза за руку. - Он к тебе обращается! Он к тебе обращается! - Еноху пришлось снова толкнуть Хейза, прежде чем тот перевел взгляд на торговца.
- Почему бы вам не купить эту штуку для своей жены? - поинтересовался торговец.
- Нет у меня жены, - пробормотал Хейз, снова переводя взгляд на слепого.
- Ну, а дорогая старая мамочка наверняка есть?
- Нету.
- Ну, тогда, - сказал торговец, простирая руку к толпе, - ему просто не обойтись без этой штуки. Она составит ему компанию.
Еноху Эмери это замечание показалось настолько забавным, что он скорчился от смеха и шлепнул себя по колену, но Хейзел Моутс даже не посмотрел на торговца, словно уже слышал такую шутку прежде.
- Отдам бесплатно шесть очищенных картошек первому, кто купит у меня эту машинку, - объявил торговец. - Ну, кто первый? Всего полтора доллара за машинку, которая в любом магазине обойдется вам в три доллара! - Енох Эмери стал шарить по карманам. - Вы возблагодарите день, когда здесь остановились, - продолжал торговец, - вы никогда его не забудете. Каждый, кто купит такую машинку, навсегда запомнит этот день!
Слепой медленно продвигался вперед, приговаривая на ходу:
- Помогите слепому проповеднику. Если не хотите покаяться, дайте мне монетку. Я найду ей применение не хуже, чем вы. Помогите слепому безработному проповеднику. Вы ведь хотите, чтобы я побирался, а не проповедовал. Дайте мне монетку, если не хотите покаяться.
Публика, которой и так было немного, стала расходиться. Заметив это, торговец перегнулся через столик.
- Эй, ты! - крикнул он слепому.- Ты чего это делаешь? Какого хрена разгоняешь моих покупателей?
Слепой не обратил на него ни малейшего внимания. Он шел, гремя кружкой, а девочка продолжала раздавать брошюры. Слепой обошел Еноха Эмери и направился к Хейзу, постукивая перед собой палочкой. Хейз присмотрелся к нему и понял, что линии на его лице не нарисованы - это были шрамы.
- Какого черта ты тут делаешь? - вопил торговец.- Я собрал людей, а ты чего суешься?
Девочка протянула брошюру Хейзу, и тот схватил ее. На обложке значилось: "ИИСУС ПРИЗЫВАЕТ ТЕБЯ".
- Да кто вы такие, черт подери? - не унимался торговец. Девочка подошла к нему и протянула брошюру. Тот посмотрел на нее с отвращением, а потом обежал столик, опрокинув ведерко с картошкой.
- Чертовы христианские фанатики, - закричал он, выискивая глазами слепого. Вокруг, надеясь на скандал, уже собрались зеваки. - Чертовы коммунисты, иностранцы! - надрывался торговец. - Это я тут собрал людей! - Он остановился, только сейчас заметив, что окружен толпой.
- Подходите по одному, всем достанется, не напирайте, шесть очищенных картошек первому, кто ее купит. - Он спокойно вернулся за столик и стал показывать коробки с картофелечистками. - Подходите, всем достанется. Не надо толпиться.
Хейз не стал открывать брошюру. Он еще раз посмотрел на обложку и разорвал брошюру пополам. Потом сложил куски вместе и снова разорвал. Он складывал обрывки и рвал до тех пор, пока брошюра не превратилась в пригоршню конфетти. Он разжал кулак, бумажки посыпались на землю. Затем поднял голову: девочка стояла неподалеку и наблюдала за ним. Ее рот был приоткрыт, глаза впились в него, точно два осколка зеленого стекла. Через плечо у нее висел белый джутовый мешок. Хейз нахмурился и принялся вытирать влажные ладони о брюки.
- Я все видела, - сказала она, быстро подошла к слепому, опять остановившемуся возле столика, повернулась и уставилась на Хейза. Толпа уже почти разошлась.
Торговец перегнулся через стол и сказал слепому:
- Эй, опять ты тут. Снова хочешь втереться?
- Послушайте, - заныл Енох Эмери, - у меня только доллар и шестнадцать центов, но я...
- Да, - сказал торговец. - Но меня не проведешь. Продал восемь машинок, продал...
- Дайте мне одну, - девочка показала на картофелечистку.
Торговец хмыкнул.
Она развернула носовой платок и из завязанного уголка достала две пятидесятицентовые монеты.
- Дайте мне машинку. - Она протянула деньги.
Торговец скривился, взглянув на монеты.
- Полтора доллара, сестренка.
Та быстро отдернула руку и бросила взгляд на Хейзела Моутса, словно опасаясь, что он кинется на нее. Слепой двинулся прочь. Девочка еще раз взглянула на Хейза и пошла за слепым. Хейз тоже тронулся с места.
- Послушайте, - сказал Енох Эмери, - у меня только доллар шестнадцать центов, но я хочу купить эту штуку...
- Оставь их себе, - сказал торговец, снимая ведерко со столика.- У меня тут не распродажа.
Слепой уходил по улице. Хейз смотрел ему вслед, то вытаскивая руки из карманов, то засовывая, словно они двигались сами по себе. Затем внезапно сунул торговцу два доллара, схватил со столика коробку и бросился по улице. И тут же заметил, что сбоку пыхтит Енох Эмери.
- Да у тебя никак куча денег, - сказал Енох.
Девочка поравнялась со слепым и взяла его под руку. Они опередили Хейза на квартал. Хейз убавил шаг и обернулся к Еноху Эмери. Енох был в изжелта-белом костюме, белой рубашке с розовым отливом и ярко-зеленом галстуке. Он улыбался. Он был похож на верного охотничьего пса, страдающего чесоткой.
- Давно ты здесь? - поинтересовался он.
- Второй день, - буркнул Хейз.
- А я уже два месяца, - сообщил Енох.- Я на муниципальной службе. А ты?
- Не работаю, - ответил Хейз.
- Это очень плохо, - сказал Енох. - Я-то на муниципальной службе. - Он прибавил шагу, чтобы не отставать от Хейза. - Мне восемнадцать лет, в этом городе я всего два месяца, а уже на муниципальной службе.
- Вот и чудно. - Хейз сдвинул шляпу набок, на ту сторону, где шел Енох, и зашагал быстрее. Слепой впереди стал потешно кланяться направо и налево.
- Я не расслышал, как тебя зовут, - сказал Енох.
Хейз ответил.
- Ты их будто преследуешь, эту деревенщину, - заметил Енох. - Занимаешься божьими делами?
- Нет.
- И я тоже не особенно, - согласился Енох.- Я ходил в Родмилскую Библейскую Академию для мальчиков - целый месяц ходил. Меня туда эта баба послала, она выцыганила меня у папаши. Баба из социальной службы. Целый месяц - сплошной Иисус, я чуть не свихнулся.
Хейз дошел до конца квартала, Енох не отставал от него, пыхтя и болтая. Когда Хейз стал переходить улицу, Енох заорал:
- Не видишь, какой горит свет? Это значит, что ты должен подождать!
Засвистел полицейский, машина загудела и резко остановилась. Хейз перешел улицу, не спуская глаз со слепого. Полицейский продолжал свистеть. Он догнал Хейза и остановил. У полицейского было худое лицо и овальные желтоватые глаза.
- Ты не знаешь, зачем висит вон та маленькая штучка? - Он показал на светофор над перекрестком.
- Я не заметил, - сказал Хейз.
Полицейский молча оглядел его. Остановилось несколько прохожих.
- Может, ты думал, что красный свет - для белых, а зеленый - для черномазых?
- Да, так я и думал, - сказал Хейз. - Уберите руку.
Полицейский отошел на шаг:
- Расскажи всем своим друзья про эти огни. Красный - чтобы стоять, зеленый - идти; мужчины и женщины, белые и черномазые, - все идут по одному сигналу. Расскажи это всем своим друзьям, чтоб они знали, что делать, когда приедут в город.
Прохожие смеялись.
- Я буду за ним присматривать. - К полицейскому протиснулся Енох Эмери. - Он здесь всего второй день, я буду за ним присматривать.
- А сам-то ты давно здесь? - спросил полицейский.
- Я здесь родился и вырос, - сказал Енох.- Это моя родина. Так что я за ним присмотрю. Эй, - обратился он к Хейзу, - подожди меня. - Он протащил Хейза через толпу. - Кажется, мне удалось тебя спасти.
- Очень благодарен, - ответил Хейз.
- Пустяки, - сказал Енох.- Пошли в "Уолгринз", выпьем содовой? Жаль, ночные клубы еще закрыты.
- Не люблю такие заведения, - сказал Хейз. - Всего хорошего.
- Ничего, - сказал Енох, - я пройдусь еще, составлю тебе компанию. - Он посмотрел на слепого с девочкой впереди. - Неохота на ночь глядя общаться со всякой деревенщиной, особенно со святошами. Я их много повидал на своем веку. Эта баба из социальной помощи, что выцыганила меня у папаши, только и знала, что молиться. Мы с папашей ездили, пилили дрова, остановились раз у Бунвиля, тут эта баба и подвалила. - Он поймал полу пиджака Хейза. - Единственное, что мне не нравится в Толкинхеме - здесь слишком много людей на улицах. И все будто так и норовят сшибить тебя с ног; да, так вот она заявилась, и я понял, что ей приглянулся. Мне было двенадцать, и я умел неплохо петь всякие гимны - выучился у черномазого. Так вот, она заявилась, я ей приглянулся, она выцыганила меня у папаши и забрала в Бунвиль. У нее был кирпичный дом, но она только и трындела про Иисуса. - Тут его толкнул прохожий, коротышка в мешковатом выцветшем комбинезоне.
- Гляди, куда прешь! - рявкнул Енох.
Коротышка остановился, возмущенно воздел руки, гадкая гримаса исказила его лицо.
- Да как ты смеешь?.. - зарычал он.
- Вот видишь, - сказал Енох, догоняя Хейза, - все только и мечтают сшибить тебя с ног. Никогда не бывал в таком диком месте. Даже у этой бабы. Я прожил у нее два месяца, - продолжал он, - а осенью она послала меня в Родмилскую Библейскую Академию для мальчиков, и я поначалу решил, что там будет полегче. С этой бабой жить было невозможно - не такая уж старая, думаю, лет сорок или около того - но рожа жуть какая. Носила такие коричневые очки, а волосенки редкие, точно ей плеснули говяжьей подливкой на череп. Я думал, в этой академии будет полегче. Я сбежал от нее раз, но она меня поймала, и вышло, что у нее были на меня бумаги, и она могла послать меня в исправительный дом, если я не буду с ней жить, - так что я даже обрадовался, что попал в эту академию. Ты был когда-нибудь в академии?
Казалось, Хейз не расслышал вопроса.
- Ну, черта с два там было лучше, - продолжал Енох. - Боже мой, как мне там было худо. Я сбежал оттуда через месяц, но она меня все равно поймала. И все-таки я от нее свалил. - Он выдержал паузу. - Хочешь знать, как? - Он подождал чуть-чуть и продолжил: - Я напугал ее до чертиков, вот как! Я уж все перепробовал. Даже молился. Просил: Иисус, подскажи, как избавиться от этой бабы, но так, чтобы не убивать ее и не попасть в исправительный дом; но хрена с два он мне помог. И вот однажды я встал с утра пораньше и вошел в ее комнату без штанов, содрал с нее простыню - и тут ее кондрашка хватила. После этого я вернулся к папаше, и мы больше никогда эту бабу не видели. Ну у тебя и челюсть, ходуном ходит, - заметил он, глядя сбоку на Хейза. - И не засмеялся ни разу. Может, у тебя и денег никаких нету?
Хейз свернул в переулок. Слепой с девочкой шли впереди, в квартале от них.
- Глядишь, мы их и догоним, - сказал Енох. - Ты много народу знаешь в этом городе?
- Нет, - ответил Хейз.
- И вряд ли с кем познакомишься. Ни хрена никто дружить не хочет. Я тут уже два месяца, а еще никого не знаю. Все так и норовят сшибить тебя с ног. А у тебя, похоже, куча денег. У меня-то ни гроша нет. Были б деньги, уж я бы нашел, на что потратить. - Слепой и девочка остановились на углу и перешли на другую сторону улицы. - Мы их догоним, - сказал Енох. - Боюсь, сейчас окажемся на каком-нибудь собрании и будем распевать гимны с девчонкой и ее папашей, если не смоемся, пока не поздно.
В конце следующего квартала высилось огромное здание с куполом и колоннами. Сюда и направлялись слепой с девочкой. Всюду - вокруг здания, напротив него и на соседних улицах - стояли автомобили.
- Это не киношка, - сказал Енох. Слепой и девочка повернули к зданию. По бокам длинных ступеней на пьедесталах сидели каменные львы. - И не церковь.
Хейз остановился у подножия лестницы. Казалось, он безрезультатно пытается придать лицу какое-нибудь выражение. Он сдвинул шляпу под острым углом и начал взбираться к паре, усевшейся возле одного из львов. Подошел к слепому и, ни слова не говоря, наклонился к нему, точно пытаясь рассмотреть, что таится за черными очками. Девочка уставилась на него.
Рот слепого слегка скривился.
- Чувствую греховный смрад в твоем дыхании, - сказал он.
Хейз отшатнулся.
- Зачем ты преследуешь меня?
- Я тебя не преследовал, - сказал Хейз.
- Она сказала, что ты шел за нами. - Слепой махнул в сторону девочки.
- Я не преследовал вас. - Хейз вспомнил, что у него в руке коробка, и посмотрел на девочку. От черной вязаной шапочки у нее на лбу отпечаталась ровная линия. Внезапно она хихикнула, но улыбка тут же исчезла, словно девочка почувствовала неприятный запах.
- Я не думал тебя преследовать, - сказал Хейз. - Я шел за ней. - Он пихнул девочке в руку коробку.
Казалось, девочка хотела схватить коробку, но не решилась.
- Мне не нужна эта штука, - сказала она. - С чего вы взяли, что она мне нужна? Заберите ее. Она не моя. Я не хочу!
- Давай, бери, - сказал слепой. - Бери, положи в мешок и заткнись, пока по шее не получила.
Хейз снова пихнул ей коробку.
- Мне она не нужна, - пробормотала девочка.
- Возьми и не спорь, - сказал слепой. - Он не тебя преследовал.
Она взяла машинку и засунула в мешок с брошюрами.
- Это не мое. Я взяла, но это не мое.
- Я шел за ней, чтобы сказать, что нечего было на меня так пялиться. - Хейз смотрел на слепого.
- Это вы о чем? - воскликнула девочка. - Я совсем и не пялилась. Я только смотрела, как вы разорвали брошюру. Он разорвал ее на кусочки. - Она схватила слепого за плечо. - Разорвал и рассыпал по земле, как соль, а потом вытер руки о штаны.
- Он преследовал меня, - сказал слепой.- Никто не будет гнаться за тобой. Я слышу призыв к Иисусу в его голосе.
- Иисусе, - пробормотал Хейз. - Боже ж ты мой. - Он сел на ступеньку, и рука его едва не коснулась ног стоящей девочки. На ней были теннисные туфли и черные хлопчатобумажные чулки.
- Слышишь, как он ругается, - сказала она тихо. - Он не тебя преследовал.
Слепой неприятно рассмеялся:
- Слушай, сынок. От Иисуса все равно никуда не денешься. Иисус - это факт.
- Я все знаю про Иисуса, - сказал Енох, - я уж был в Родмилской Библейской Академии, меня туда заслала эта баба. Если что-нибудь неясно насчет Иисуса, спросите у меня. - Он залез льву на спину и уселся там по-турецки.
- Я слишком много всего видел, - сказал Хейз, - чтоб хоть во что-то верить. Я полсвета обошел.
- Вот и я тоже, - добавил Енох Эмери.
- Не так уж далеко ты забрался, раз пошел за мной. - Слепой неожиданно встал и принялся ощупывать лицо Хейза. Тот не шелохнулся. Слепой убрал руки.
- Ладно, - сказал он вяло.- Ты ничего обо мне не знаешь.
- Мой папаша был похож на Иисуса, - сообщил Енох со спины льва. - У него были волосы до плеч. Правда, у него был шрам на подбородке. А мать я никогда не видел.
- Какой-то проповедник оставил на тебе отпечаток, - произнес слепой со сдавленным смешком. - Ты шел за мной, чтобы избавиться от него, или хочешь получить от меня еще один?
- Послушай, все твои муки не сравнятся с муками Иисуса, - девочка внезапно дотронулась до плеча Хейза. Он сел, черная шляпа сползла на лицо. - Слушай, - повторила она громче, - жили на свете мужчина и женщина: они убили маленького ребенка. Это был ее ребенок, но он был урод, и женщина его не любила. Но у ребенка был Иисус, а у нее - только красота и мужчина, с которым она жила в грехе. Она прогнала ребенка, но тот вернулся, она снова его прогнала, но он снова вернулся, всякий раз он возвращался к ней и к мужчине, с которым она жила во грехе. Тогда они задушили его шелковым чулком и повесили в печной трубе. Но и после этого он не давал ей покоя. Куда б она ни смотрела - везде был ребенок. Стоило ей лечь с этим мужчиной, как она видела ребенка. Он смотрел на них из трубы и светился сквозь кирпичи среди ночи.
- Боже мой, - пробормотал Хейз.
- У нее не было ничего, кроме красоты, - громко и быстро проговорила девочка. - Но этого недостаточно. Совсем.
- Я слышу, как они там шаркают ногами, - сказал слепой. - Доставай брошюры, они сейчас выйдут.
- Но этого недостаточно, - повторила девочка.
- Что мы собираемся делать? - спросил Енох.- Что там, в этом доме?
- Программа закончилась, - сказал слепой. - Там моя паства.
Девочка достала из мешка брошюры и протянула слепому две пачки, перевязанные тесемкой.
- Вы с тем мальчиком идите на ту сторону и раздавайте там, - сказал он ей. - А мы с моим преследователем останемся здесь.
- Лучше ему ничего не давать, - сказала девочка. - А то возьмет и все порвет.
- Делай, что велено, - прикрикнул на нее слепой.
Она недовольно застыла на месте.
- Ну, ты идешь или нет? - наконец спросила она Еноха Эмери. Тот спрыгнул с льва и пошел за ней на другую сторону.
Хейз хотел было спуститься вниз, но слепой схватил его за руку и принялся быстро шептать:
- Покайся! Ступай наверх, отрекись от своих грехов и раздавай людям трактаты. - Он сунул Хейзу в руки пачку брошюр.
Хейз дернулся, пытаясь высвободиться, но только притянул слепого ближе.
- Послушай, - сказал он слепому, - я так же чист, как и ты.
- Прелюбодеяние, богохульство и что еще? - спросил слепой.
- Это все слова, - сказал Хейз. - Если я и грешен, то погряз в грехе еще до того, как согрешил. Во мне ничего не изменилось. - Он пытался освободиться от пальцев слепого, но тот вцепился мертвой хваткой. - Я не верю в грех, - сказал Хейз, - убери руки.
- Иисус любит тебя, - начал слепой ерническим тоном. - Иисус любит тебя, любит тебя...
- Главное - что Иисуса не существует! - Хейз скинул руку слепого.
- Ступай наверх, раздай трактаты и...
- Я их возьму и вышвырну в кусты! - крикнул Хейз.- А ты смотри, если сможешь увидеть.
- Я вижу больше, чем ты! - засмеялся слепой.- У тебя есть глаза, но ты не видишь, есть уши, но ты не слышишь, но настанет время, и ты прозреешь.
- Ну так смотри, если можешь! - крикнул Хейз и кинулся вверх по ступеням. Двери зала открылись, толпа уже спускалась по ступеням. Он расталкивал их локтями, острыми, точно крылья, но, когда пробрался наверх, вышла новая группа, и его спихнули почти на прежнее место. Он снова стал пробиваться, наконец кто-то крикнул: "Да пропустите вы этого идиота", - и ему дали пройти. Он добрался до самого верха и встал там, задыхаясь.
- Я никогда не шел за ним, - крикнул он. - Я бы не стал идти за таким слепым кретином. Боже мой. - Он прижался к стене здания, держа пачку брошюр за тесемку. Толстый мужчина остановился рядом с ним зажечь сигару, и Хейз схватил его за плечо. - Посмотрите вниз, - сказал он. - Видите вон там слепого? Он раздает брошюры и попрошайничает. Господи Иисусе. Вон он, а вон его мерзкая девчонка, одетая, как женщина, она тоже раздает брошюры. Господи Иисусе.
- Фанатиков всюду хватает. - Толстяк пошел вниз.
Хейз наклонился к пожилой даме с синими волосами и красными деревянными бусами.
- Вам лучше спуститься с другой стороны, леди, - сказал он. - А то там один кретин раздает брошюры. - Толпа увлекала за собой женщину, но она успела испуганно оглянуться на Хейза. Он попытался догнать ее, но толпа оттеснила его и снова прижала к стене. - Иисус Христос Распятый, - сказал он, - я хочу кое-что объяснить вам, люди. Может быть, вы считаете себя нечистыми, потому что не верите. Да нет, вы чисты, я знаю. Все чисты, а если думаете, что это из-за Иисуса Христа Распятого, то это неправда. Я не говорю, что Христа не распяли, но это сделали вовсе не из-за вас. Слушайте меня, я тоже проповедник, и я проповедую правду. - Толпа быстро двигалась: казалось, расползается большая скатерть, и нитки исчезают в темных переулках. - Мне ли не знать, что есть, а чего нет? - кричал он. - Разве у меня нет глаз? Разве я слеп? Слушайте, - воззвал он. - Я буду проповедовать новую церковь - церковь правды без Христа Распятого. Ее еще нет, но скоро она будет. - Несколько человек остановились и смотрели на него. Внизу на тротуаре и проезжей части валялись брошюры. Слепой сидел на нижней ступеньке. Енох Эмери балансировал на голове льва с другой стороны, девочка стояла неподалеку, глядя на Хейза. - Мне не нужен Иисус, - крикнул Хейз.- На кой он мне сдался? У меня есть Леора Уоттс.
Хейз медленно спустился и подошел к слепому. Он остановился, и тут слепой рассмеялся. Хейз отошел и стал переходить улицу. Он уже был на другой стороне, когда его настиг голос слепого. Хейз оглянулся и увидел, что слепой стоит посреди улицы и кричит:
- Хокс, меня зовут Аза Хокс, запомни, если захочешь снова за мной погнаться! - Машина вильнула, чтобы не сбить его. - Покайся! - крикнул слепой и, смеясь, бросился вперед, делая вид, что хочет поймать Хейза.
Хейз втянул голову в плечи и поспешил прочь. Он не оборачивался, пока не услышал, что кто-то его догоняет.
- Наконец-то мы от них отделались, - задыхаясь, произнес Енох Эмери. - Ну что, пойдем куда-нибудь развлечемся?
- Слушай-ка, - оборвал его Хейз, - я занят. Я на тебя достаточно насмотрелся. - И прибавил шагу.
Енох догнал его.
- Я здесь уже два месяца, и ни с кем не познакомился. Люди здесь очень неприветливые. У меня есть комната, и там никого, я один. Мой папаша велел мне сюда приехать. Я бы сам не поехал, да он заставил. Кажется, я видел тебя раньше. Ты случайно не из Стоквила?
- Нет.
- Из Мэлси?
- Нет.
- Мы там дрова пилили, - сказал Енох.- Больно уж лицо у тебя знакомое.
Они шли молча, пока не добрались до главной улицы. Она была почти пустая.
- Прощай, - сказал Хейз.
- Мне с тобой по пути, - угрюмо произнес Енох. Слева на фасаде кинотеатра меняли рекламу фильма. - Раз уж мы отделались от этой деревенщины, можем сходить в кино, - пробормотал Енох. Он бежал сбоку, лепеча что-то и всхлипывая. Он пытался придержать Хейза за рукав, чтобы тот не бежал, но Хейз стряхнул его руку. - Это папаша заставил меня приехать... - Его голос сорвался. Хейз увидел, что Енох плачет: мокрое от слез лицо сморщилось и покраснело. - Мне всего восемнадцать, - всхлипывал Енох, - и он заставил меня сюда приехать, а я никого здесь не знаю, никто не хочет разговаривать. Они тут неприветливые. Он удрал куда-то с бабой, а мне велел приехать сюда, но она долго не задержится, ему придется вышибить из нее дух, чтоб она осталась. Ты - первый знакомый человек за два месяца. Я тебя раньше видел. Я знаю, что раньше тебя видел.
Хейз угрюмо смотрел прямо перед собой, а Енох продолжал жаловаться и всхлипывать. Они миновали церковь, гостиницу, антикварную лавку и свернули на улицу, где стоял дом миссис Уоттс.
- Если тебе нужна баба, - сказал Енох, - не стоит гоняться за девчонками, вроде той, что ты дал картофелечистку. Говорят, здесь есть одно заведение, можем там развлечься. Я тебе отдам деньги через неделю.
- Послушай, - сказал Хейз. - Я иду, куда мне надо, здесь рядом, через два дома. У меня есть женщина. У меня есть женщина, ясно? Так вот, я иду к ней - к этой женщине. Мне не нужно никуда с тобой ходить.
- Я отдам тебе деньги через неделю, - сказал Енох. - Я работаю в городском зоопарке. Я охраняю ворота, мне каждую неделю платят.
- Отвяжись от меня, - велел Хейз.
- Люди здесь такие неприветливые. Ты не местный, но тоже не хочешь дружить.
Хейз не ответил. Он шел, втянув голову в плечи, точно замерз.
- Никого ты здесь не знаешь, - сказал Енох.- Нет у тебя никакой женщины, и дел никаких нет. Как только я тебя увидел, сразу понял, что у тебя никого нет, кроме Иисуса. Я сразу это понял, как только тебя увидел.
- Мне сюда, - Хейз свернул, не оглядываясь на Еноха.
Енох остановился.
- Ладно, - крикнул он, - ладно. - Он вытер рукавом сопли. - Ладно. Иди куда хочешь, но взгляни-ка сперва. - Он шлепнул по карману, догнал Хейза, схватил за рукав и потряс коробкой с картофелечисткой. - Она отдала ее мне. Она отдала ее мне, и ты ничего не сможешь поделать. Она сказала, где они живут, и пригласила в гости. Она сказала, чтобы я и тебя привел, не ты меня, а я тебя, а ведь это ты за ними гнался. - Его глаза блеснули сквозь слезы, лицо ехидно исказилось. - Ты делаешь вид, будто у тебя кровь мудрее, чем у всех, но тут-то ты ошибаешься. Это у меня мудрая кровь. Не у тебя. Слышишь? У меня.
Хейз ничего не ответил. Он постоял немного на ступеньках, потом размахнулся и швырнул пачку брошюр, которую все еще держал в руке. Пачка попала Еноху в грудь, и очередное слово застряло у него в горле. Енох замер с открытым ртом, потом повернулся и рванул обратно по улице, а Хейз вошел в дом.
Поскольку прошлую ночь он впервые в жизни провел с женщиной, ему не многое удалось с миссис Уоттс. Под конец он был похож на утопленника, прибитого к берегу. Миссис Уоттс бесстыдно прокомментировала его достоинства, и он весь день перебирал в памяти ее слова. Он долго раздумывал, прежде чем решил к ней вернуться. К тому же не знал, что она скажет, когда увидит его.
Увидев его, она сказала: "Ха-ха".
Черная шляпа очень прямо сидела на его голове. Он снял ее, только когда задел свисавшую с потолка лампочку. Миссис Уоттс лежала в постели и мазала лицо кремом. Она подперла рукой подбородок и взглянула на Хейза. Он принялся ходить по комнате, разглядывая то одну, то другую вещь. В горле у него пересохло, а сердце скакало, как обезьянка, дергающая прутья клетки. Не выпуская шляпы из рук, он присел на край кровати.
Усмешка миссис Уоттс была острой, как наточенный серп. Было ясно, что ей известно все на свете, и уже незачем больше думать. Одним взглядом она охватывала сразу все, как трясина.
- Ох, эта боженькина шляпа! - Она приподнялась, вытащила из-под себя ночную рубашку и стянула ее. Потом схватила шляпу, надела себе на голову и, уткнув руки в бедра, принялась гримасничать. Хейз выдавил на себя нечто похожее на смешок, дернул шнур выключателя и в темноте разделся.
Однажды, когда он был маленьким, отец взял его на ярмарку в Мэлси. Чуть в стороне стоял шатер, вход в который стоил дороже всего. Возле шатра человек с высохшим лицом лающим голосом зазывал публику. Он не говорил, что внутри. Сказал, что это такая Сенсация, что за вход нужно платить тридцать пять центов, и такая Невидаль, что только пятнадцать человек пускают одновременно. Отец велел Хейзу пойти в палатку, где танцевали две обезьянки, а сам направился в тот шатер. Хейз, насмотревшись на обезьян, пошел за ним, но у него не было тридцати пяти центов. Он спросил зазывалу, что внутри.
- Иди отсюда, - ответил зазывала.- Тут нет ни попугаев, ни обезьян.
- Я уже их видел, - сказал Хейз.
- Вот и молодец. А теперь вали отсюда.
- У меня есть пятнадцать центов, - сказал Хейз. - Можно я зайду и посмотрю хотя бы половину? - Это что-нибудь насчет уборной, решил он. Мужчины в уборной. А может, мужчина и женщина в уборной. Она бы не разрешила мне туда зайти. - У меня есть пятнадцать центов, - повторил он.
- Уже больше половины прошло, - сказал человек, обмахиваясь соломенной шляпой. - Катись отсюда.
- Хоть на пятнадцать центов осталось?
- Проваливай.
- Там черномазый? - спросил Хейз.- Они делают что-то с черномазым?
Зазывала склонился с помоста, тощее лицо расплылось в ухмылке.
- С чего ты взял?
- Не знаю, - сказал Хейз.
- Сколько тебе лет?
- Двенадцать, - ответил Хейз. Ему было десять.
- Давай свои пятнадцать центов, - сказал зазывала, - и проходи.
Хейз положил монетки на помост и пробрался в шатер. Внутри был еще один, и он вошел. Он видел только мужские спины. Хейз влез на скамейку и посмотрел поверх голов. Все взоры были устремлены на сцену, где что-то белое лежало, слегка извиваясь, в задрапированном черной тканью ящике. Сначала Хейз решил, что это какое-то животное с содранной шкурой, но потом понял, что это женщина. Толстая женщина с заурядным лицом, если не считать родинки в уголке рта, шевелившейся, когда женщина улыбалась, и еще одной родинки на боку.
- Положили б мне в гроб такую бабенку, - сказал его отец, - я бы охотно отправился на тот свет.
Хейз сразу узнал отцовский голос. Он сполз со скамейки и вылез из шатра - пробрался с другой стороны, чтоб не встречаться с зазывалой. Залез в кузов грузовика и забился там в угол. Издалека доносился железный рев ярмарки.
Вернувшись, он увидел мать - она стояла во дворе у корыта и смотрела на него. Она всегда носила только черное, и ее платья были длиннее, чем у других женщин. Она стояла прямо, глядя на него. Он спрятался за дерево, но вскоре почувствовал, что она видит его сквозь ствол. Перед его глазами проносились: сцена, гроб и женщина, слишком большая для тесной коробки. Ее голова застряла, ноги согнуты. У нее было лицо, похожее на крест, прилизанные волосы. Он стоял за деревом и ждал. Мать оставила стирку и подошла к нему с палкой в руках. Она спросила: "Что ты видел?".
- Что ты видел? - спросила она.
- Что ты видел? - спросила она бесстрастно. Она ударила его палкой по ногам, но он слился с деревом. - Иисус умер, чтобы искупить твои грехи.
- Я его об этом не просил,- пробормотал он.
Она больше не била его - только стояла и смотрела, поджав губы, и он забыл вину за тот шатер и преисполнился безымянной неистребимой вины, всегда жившей у него внутри. Мать отбросила палку и вернулась к стирке, по-прежнему безмолвная.
На следующей день Хейз тайком взял ботинки и пошел в лес. Обычно он ходил босиком, а обувь надевал только зимой и на праздники. Он вытащил ботинки из коробки, набил носы острыми камнями и надел. Он туго завязал шнурки и шел по лесу примерно с милю, пока не добрался до ручья, а там сел, снял ботинки и погрузил ноги во влажный песок. Он думал, что это должно умилостивить Его. Но ничего не случилось. Если упадет камень, это будет знаком свыше. Чуть обождав, он вытащил ноги из песка, дал им обсохнуть, снова надел ботинки, полные камней, прошагал в них еще полмили и только тогда снял.


Глава 4


Он вылез из постели миссис Уоттс рано утром - было еще совсем темно. Когда он проснулся, ее рука лежала у него на груди. Он поднялся, и, не глядя, скинул руку. Его занимало только одно: нужно купить автомобиль. Эта мысль возникла, как только он проснулся, и сразу же вытеснила из головы все прочие. Прежде он никогда не думал о машине и не собирался ее покупать. Он очень редко садился за руль, и водительских прав у него не было. У него осталось только пятьдесят долларов, но он решил, что на машину хватит. Бесшумно, чтобы не разбудить миссис Уоттс, Хейз вылез из постели и так же тихо оделся. В половине седьмого он уже был в центре города - искал стоянки подержанных автомобилей.
Стоянки были разбросаны между кварталами старых домов, отделявшими деловой район от железнодорожного депо. Он побродил вокруг до открытия, на глаз определяя, найдется ли там машина за пятьдесят долларов. Когда стоянки открылись, он быстро, не обращая внимания на приглашения продавцов, обошел все. Черная шляпа настороженно сидела у него на голове, а лицо казалось хрупким, точно его разбили, а потом склеили заново, или походило на ружье, заряженное в тайне от всех.
Был влажный, ослепительно яркий день. Темное солнце недовольно застыло в углу неба, блестевшего, точно лист отполированного серебра. К десяти часам Хейз обошел лучшие стоянки и приблизился к депо. Но и здесь все автомобили стоили больше пятидесяти долларов. Наконец, он нашел одну, спрятавшуюся между двумя заброшенными складами. Вывеска над входом гласила "СЛЭЙД: ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА".
Усыпанная гравием дорожка пересекала стоянку и утыкалась в жестяную лачугу, на двери которой краской было выведено "Контора". Вся стоянка была забита старыми автомобилями и завалена сломанными деталями. Перед конторой на бочке из-под бензина сидел мальчишка. Он выглядел так, словно его задачей было отпугивать посетителей. На нем был черный плащ и кожаная кепка, закрывавшая половину лица. Из уголка рта торчала сигарета, с нее свисал добрый дюйм пепла.
Хейз шел на самые задворки, где заметил подходящую машину.
- Эй! - крикнул мальчик. - Нечего здесь разгуливать. Я сам все покажу.
Но Хейз не обратил на него внимания. Он добрался до дальнего угла стоянки. Раздраженный мальчишка двинулся за ним, ругаясь на ходу. Машина, которая понравилась Хейзу, стояла в самом дальнем ряду. Это был высокий автомобиль мышиного цвета с большими тонкими покрышками и фарами навыкат. Подойдя поближе, Хейз заметил, что одна дверца привязана веревкой, а сзади - овальное окно. Именно такую машину он и искал.
- Хочу повидать Слэйда, - сказал он.
- Зачем он вам? - спросил мальчик брюзгливо. У него был большой рот, и говорил он одним его уголком.
- Я насчет машины, - сказал Хейз.
- Я и есть Слэйд, - сказал мальчик. Его острое лицо под козырьком походило на орлиный клюв. Он уселся на подножку машины, стоявшей напротив, и снова разразился проклятьями.
Хейз обошел автомобиль кругом. Потом заглянул в окошко. Внутри машина была тоскливого грязно-зеленого цвета. Заднего сиденья не было - вместо него на раму натянули веревки, на которых можно было сидеть. На задних боковых окнах висели темно-зеленые занавески с бахромой. Поглядев через боковые окна, Хейз увидел мальчишку, сидевшего на подножке автомобиля на другой стороне гравийной дорожки. Мальчишка задрал одну штанину и чесал лодыжку, торчавшую из сморщенного желтого носка. Ругательства вылетали у него из самой глубины горла, словно он пытался выхаркнуть мокроту. Сквозь два стекла он казался желтым и скрюченным. Хейз быстро обошел машину и встал перед ним.
- Почем она? - спросил он.
- Иисус на кресте, - сказал мальчик, - Христос распятый.
- Сколько? - рявкнул Хейз, бледнея.
- А сколько она, по-твоему, стоит? - спросил мальчик. - Скажи свою цену.
- Она не стоит того, чтобы за нее еще платить. Мне она даром не нужна, - ответил Хейз.
Мальчик вновь принялся сосредоточенно чесать покрытую струпьями лодыжку. Хейз поднял глаза и увидел, что к ним направляется мужчина - он протискивался между двумя машинами с той стороны, где сидел мальчишка. Присмотревшись, Хейз заметил, что мужчина был точной копией мальчика, только что на две головы выше, а кепку на его голове заменяла коричневая фетровая шляпа в разводах от пота. Приблизившись к мальчишке сзади, он застыл на секунду. Потом гаркнул:
- Ну-ка, убери задницу с подножки!
Мальчишка хрюкнул, и его как ветром сдуло.
Мужчина взглянул на Хейза.
- Чего вам? - спросил он.
- Вот эту машину.
- Семьдесят пять долларов, - сказал человек.
На другой стороне стоянки торчали два старых красноватых здания с черными пустыми окнами, за ними еще одно - вообще без окон.
- Большое спасибо. - Хейз направился к выходу.
Подойдя к воротам, он оглянулся: мужчина стоял примерно в четырех футах позади.
- Можем сговориться, - сказал торговец.
Хейз пошел за ним к машине.
- Такую машину сейчас днем с огнем не сыщешь. - Мужчина уселся на подножку, где до него сидел мальчишка. Хейз не видел мальчишку, но тот был неподалеку - на капоте машины в соседнем ряду. Мальчишка съежился, точно замерз, на лице застыла недовольная гримаса. - Покрышки совершенно новые.
- Были новыми, когда ее сделали, - сказал Хейз.
- Раньше были хорошие машины, - сказал мужчина. - Теперь таких не делают.
- Так сколько вы за нее хотите? - снова спросил Хейз.
Мужчина поразмыслил.
- Можем столковаться на шестидесяти пяти.
Хейз облокотился на машину и начал скручивать сигарету, но у него ничего не получалось. Сначала он просыпал табак, потом уронил бумажку.
- Ну, а вы сколько дадите? - спросил мужчина. - Я б не променял этот "эссекс" и на "крайслер". Уж этот-то не стадо черномазых делало. Сейчас все черномазые живут в Детройте, собирают машины, - попытался он завязать разговор.- Я там сам побывал и видел. Я вернулся домой.
- Больше тридцати не дам, - сказал Хейз.
- Был там один негр, - продолжал мужчина, - почти такой же белый, как мы с вами. - Он снял шляпу и провел пальцами по потному ободу изнутри. У него были редкие волосы морковного цвета. - Давайте прокатимся или хотите сначала посмотреть ее снизу?
- Нет, - сказал Хейз.
Мужчина взглянул на него искоса:
- Заплатите, когда будете уезжать, - сказал он.- Вы здесь нигде не найдете так дешево.
Мальчишка, сидевший на машине неподалеку, снова начал ругаться. Он словно отчаянно пытался прокашляться. Хейз внезапно повернулся и пнул переднее колесо.
- Я ж вам говорил, покрышка не лопнет, - сказал мужчина.
- Так сколько? - спросил Хейз.
- Можем договориться за пятьдесят, - предложил мужчина.
Перед тем, как продать машину, мужчина наполнил бак бензином и провез Хейза пару кварталов, чтобы доказать, что она на ходу. Мальчишка сидел сзади, сгорбившись на веревочном насесте, и беспрерывно сквернословил.
- С ним чего-то неладно, уж больно много ругается, - сказал мужчина. - Вы на него не обращайте внимания.
На ходу машина истошно рычала. Мужчина нажал на тормоз, чтобы показать, как хорошо он работает, и от резкого толчка мальчишка свалился с насеста прямо на них.
- Черт бы тебя подрал, - взревел мужчина, - прямо на нас прыгнул. Не можешь сидеть смирно? - Мальчишка не ответил, даже не огрызнулся. Хейз обернулся и увидел, что тот сидит в прежней позе, - сгорбясь в черном плаще и надвинутой на глаза черной кожаной кепке. Изменилось лишь одно: с сигареты упал пепел.
Хейз купил машину за сорок долларов и заплатил еще за пять галлонов бензина. Мужчина послал мальчишку в контору за пятигаллонной канистрой. Мальчик вернулся, сквернословя, и приволок желтую канистру, согнувшись в три погибели.
- Давай сюда, я сам справлюсь, - сказал Хейз. Ему не терпелось поскорее отсюда убраться. Мальчишка выдернул у него из рук канистру и выпрямился. Канистра была наполовину пуста, но мальчишка долго наклонял ее над баком, делая вид, что переливает пять галлонов. Все это время он повторял: - Господи Иисусе, Господи Иисусе.
- Почему он не заткнется? - спросил Хейз внезапно. - Что это он все время болтает?
- Понятия не имею, чего с ним такое, - пожал плечами мужчина.
Когда машина была заправлена, мужчина и мальчик стали смотреть, как Хейз пытается ее завести. Ему не хотелось, чтобы на него смотрели, потому что он уже лет пять не садился за руль. Мужчина и мальчик не сказали ни слова, наблюдая, как он пытается тронуться с места. Просто стояли и смотрели.
- Эта машина будет мне домом, - сказал Хейз мужчине. - А то мне жить негде.
- Вы тормоз не отпустили, - заметил мужчина.
Хейз отпустил тормоз, и машина покатилась назад, потому что мужчина поставил задний ход. Хейз с трудом справился с переключателем и, виляя, проехал мимо мужчины и мальчика, провожавших его взглядами. Он ехал вперед, не думая ни о чем и обливаясь потом. С полмили он ехал мимо депо, потом миновал склады. Когда он попытался убавить скорость, машина вообще остановилась, и ее пришлось заводить снова. Он проехал несколько долгих кварталов серых домов, затем желтых, получше. Заморосил дождь; Хейз включил дворники, и они гулко застучали, словно пара идиотов, аплодирующих в церкви. Он миновал кварталы белых домов, злобным собачьим оскалом торчавших среди зеленых лужаек. Переехал виадук и выбрался на шоссе.
Тут он прибавил скорость.
По обеим сторонам шоссе тянулись лохмотья заправочных станций, стоянок грузовиков, закусочных. Потом стали появляться рыжие овраги, а за ними - заплатки полей, которые скрепляли 666 телеграфных столбов. Небеса заливали все это водой и, в конце концов, протекли и в сам автомобиль. Задрав пятачки, на дорогу из оврага полезли свиньи, и Хейзу пришлось изо всех сил надавить на тормоз и ждать, пока последняя свинья не исчезнет, покачиваясь, в овраге на другой стороне. Он снова завел машину и поехал дальше. Ему казалось, что все окружающее - обрывок какой-то забытой им гигантской безликой картины. С проселочной дороги прямо перед ним выехал на шоссе грузовик: в кузове торчали привязанные друг к другу железная кровать, стул и стол, а на самом верху - клеть с пестрыми цыплятами. Грузовик ехал очень медленно, треща на ходу, по самой середине дороги. Хейз надавил на клаксон и нажимал на него, пока не понял, что тот не издает никаких звуков. Клеть была так тесно забита мокрыми пестрыми цыплятами, что их головы, обращенные к Хейзу, торчали между прутьями. Ехал грузовик все так же медленно, и Хейзу пришлось сбавить скорость. Вымокшие поля по обеим сторонам дороги сменились сосновым редколесьем.
Дорога свернула и стала спускаться с холма. Показалась длинная насыпь, поросшая соснами, на противоположной стороне из опорной стены оврага торчал серый валун. Белые буквы на камне восклицали: "БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ, БОГОХУЛЬНИК И ПРЕЛЮБОДЕЙ! КОГДА ЖЕ ТЕБЯ ПОГЛОТИТ АД?". Грузовик пошел еще медленнее, словно водитель силился разобрать надпись, и Хейз снова нажал на бездействующий клаксон. Он колотил по нему в исступлении, но тот так и не издал ни звука. Грузовик прибавил скорость и стал взбираться на следующий холм, подбрасывая клетку с угрюмыми цыплятами. Машина Хейза остановилась, и тут он заметил еще два слова под надписью. Буквы помельче гласили: "Иисус Спасает".
Он так засмотрелся на эту надпись, что не расслышал гудка. Бензовоз, длинный, точно вагон поезда, остановился сзади. В окошко "эссекса" просунулась красная квадратная рожа. Человек с минуту рассматривал шею и шляпу Хейза, потом похлопал его по плечу.
- Чего, запарковаться решил посреди дороги? - спросил водитель грузовика.
Хейз повернул к нему хрупкое задумчивое лицо.
- Убери руку. Я надпись читаю.
Водитель бензовоза смотрел на него так, словно не расслышал, и руку не убрал.
- Любой прелюбодей раньше был еще кем-то похуже, - произнес Хейз.- Это не грех, богохульство - тоже. Грех был с самого начала.
Лицо водителя не изменилось.
- Иисус - выдумка для черномазых, - сказал Хейз.
Водитель бензовоза вцепился обеими руками в окно, словно намереваясь поднять машину.
- Ты уберешь свою колымагу с дороги?!
- Мне не нужно никуда торопиться, потому что я ни во что не верю, - сказал Хейз. Они с водителем с минуту смотрели друг другу в глаза. Взгляд Хейза был рассеянным - ему только что в голову пришел новый план. - А как проехать к зоопарку? - спросил он.
- Это в другую сторону, - сказал водитель. - Ты что, сбежал оттуда?
- Надо повидать мальчишку, что там работает, - сказал Хейз. Он завел мотор и поехал, оставив водителя на прежнем месте - перед надписью на валуне.


Глава 5


Проснувшись утром, Енох Эмери уже знал, что сегодня должен появиться человек, которому он покажет эту штуку. Это подсказала ему кровь. У него была мудрая кровь, такая же, как у отца.
В два часа дня он приветствовал сторожа-сменщика.
- Ты опоздал на пятнадцать минут, - сказал Енох раздраженно. - Но я тебя ждал. Я мог бы уйти, но остался тебя ждать.
Енох носил зеленую униформу с желтым кантом на воротнике и рукавах и желтой полосой на брюках. На сменщике - жующем зубочистку мальчишке с бугристым лицом, словно слепленным из глины, - была такая же. Ворота, под которыми они стояли, - стальные прутья, подпиравшие бетонную арку, - были призваны изображать деревья, в кроне которых пляшущие буквы возвещали: "ГОРОДСКОЙ ЛЕСОПАРК". Сменщик Еноха прислонился к столбу и принялся ковырять во рту зубочисткой.
- Каждый день, - пожаловался Енох, - каждый божий день я теряю добрых пятнадцать минут, пока стою здесь и жду тебя.
Всякий раз, когда заканчивалась смена, Енох шел в парк и обходил его по определенному маршруту. Первым делом направлялся к бассейну. Он боялся воды, но если в бассейне купались женщины, садился наверху и смотрел на них. Одна женщина, приходившая по понедельникам, носила купальник с прорехами на бедрах. Енох решил, что она не знает, что купальник дырявый и, вместо того, чтобы наблюдать за ней открыто, подглядывал, хихикая, из кустов. В бассейне никого не было, толпа собиралась только к четырем часам, и никто не мог рассказать женщине, что купальник порван, так что она безмятежно плескалась в воде, а потом ложилась на берегу и с час отдыхала, не подозревая, что кто-то наблюдает за ней из кустов. Но как-то раз Енох задержался подольше и увидел сразу трех женщин в купальниках с точно такими же разрезами; в бассейне была куча народа, но никто не обращал на них внимания. Енох не переставал удивляться городским нравам. Когда ему было нужно, он ходил к шлюхе, но его всегда поражало, если вольность проявляли на публике. Так что ради приличия он залезал в кусты. Очень часто женщины спускали лямки купальников с плеч и так ложились загорать.
Парк был сердцем города. Когда Енох приехал в город, кровь сразу подсказала ему, что нужно забраться в самый центр. Каждый день он смотрел на сердце города, каждый день; и был так потрясен, охвачен таким благоговейным страхом и переполнен чувствами, что от одной мысли об этом начинал потеть. Здесь, в центре парка, он совершил открытие. Это была настоящая тайна, хоть она и лежала в стеклянном ящике у всех на виду и даже сопровождалась машинописной табличкой, которая все объясняла. Но было нечто, о чем табличка поведать не могла, и это знание, жуткое и безмолвное, росло у Еноха внутри, точно гигантский нерв. Он знал, что не может показать эту тайну первому встречному - только особенному человеку. И человек этот должен быть обязательно не местным, хотя Енох не знал, почему. Он был уверен, что узнает его при встрече, знал, что это случится скоро; в противном случае нерв, зреющий у него внутри, вырастет до таких размеров, что Еноху придется украсть автомобиль, ограбить банк или наброситься на женщину в темном переулке. Все утро кровь твердила ему, что человек, которого он ждет, появится именно сегодня.
Енох оставил сменщика и направился к бассейну по потайной тропинке за женским душем; отсюда, с небольшой полянки, был виден весь бассейн. В неподвижной бутылочно-зеленой воде никого не было, но он заметил, что с другой стороны к душевой идет женщина с двумя мальчиками. Она приходила почти каждый день и всегда приводила детей. Обычно они залезали в воду, плавали, а потом женщина ложилась на бортике загорать. У нее был пятнистый купальник, висевший мешком, и наблюдение за ней доставляло Еноху огромное удовольствие. Он ушел с полянки, поднялся по склону к зарослям кустарника. Проход среди кустов напоминал тоннель, и, пробравшись по нему, Енох занял облюбованное место. Он уселся и раздвинул ветки, чтобы лучше видеть. Его лицо красным пятном выделялось в зелени. Прохожий, заглянув сюда, вероятно решил бы, что встретил дьявола, и скатился бы по склону в бассейн. Женщина с детьми вошли в душевую.
Енох никогда не шел сразу в темный тайный центр парка. Это было главным событием дня. Все остальное служило лишь гарниром к главному блюду. Когда ему надоест сидеть в кустах, он пойдет в "Прохладную бутылочку" - закусочную в форме бутылки с апельсиновым напитком, с синей изморосью, на горлышке. Там он возьмет шоколадный коктейль и будет заигрывать с буфетчицей, которая, как ему казалось, тайно в него влюблена. Потом пойдет смотреть на зверей. Звери сидели в длинном ряду стальных клеток, точно в тюрьме "Алькатрас" в кино. Зимой клетки обогревались, летом охлаждались кондиционером, целых шесть человек обслуживали зверей, кормили их отбивными. Звери же ничего не делали - только валялись. Енох смотрел на них каждый день, полный благоговения и ненависти. И лишь потом шел в то самое место.
Два мальчика выбежали из душевой, шлепнулись в воду, и тут на дороге с другой стороны бассейна раздался дикий скрежет. Енох высунул голову из кустов. Он увидел большой автомобиль мышиного цвета, трещавший так громко, словно мотор пытался вырваться из его недр. Машина проехала, он слышал, как она трещит на повороте и едет дальше. Енох прислушался, стараясь уловить, когда она остановится. Шум сначала удалялся, потом снова стал нарастать. Машина проехала еще раз. Енох заметил, что внутри только один человек, мужчина. Треск стал стихать, потом раздался громче. Машина проехала в третий раз и остановилась на другом краю бассейна - точно напротив Еноха. Водитель высунул голову из окна и стал осматривать склоны и воду, в которой плескались мальчишки. Дверца с той стороны, где сидел водитель, была примотана веревкой. Человек вышел с другой стороны и стал спускаться по склону к бассейну. На полпути он остановился, словно кого-то поджидая, затем решительно сел на траву. Он был в голубом костюме и черной шляпе. Он сел, поджав ноги.
- Будь я проклят! - сказал Енох. - Черт возьми!
Он стал поспешно выбираться из своего убежища, сердце его стучало быстро, точно один из тех мотоциклов, на которых ребята на ярмарках гоняют по стенкам в яме. Он даже помнил имя этого человека: мистер Хейзел Моутс. Енох тут же выполз на четвереньках из кустов и посмотрел вниз. Голубая фигура сидела в том же положении. Казалось, ее прижимает к траве гигантская незримая рука, и, стоит руке приподняться, человек перепрыгнет весь бассейн все с тем же выражением лица.
Женщина вышла из душевой и залезла на вышку. Она растопырила руки и стала с грохотом подпрыгивать на доске. Затем изогнулась, прыгнула и скрылась под водой. Голова мистера Хейзела Моутса медленно повернулась - он проследил за ее полетом.
Енох вскочил, сбежал по тропинке мимо душевой, крадучись вышел с другой стороны и направился к Хейзу. Он шел по траве на обочине дороги, стараясь не шуметь. Оказавшись точно за Хейзом, он сел прямо за его спиной на склоне. Будь его руки длиной в десять футов, он мог бы положить их Хейзу на плечи. Енох стал внимательно смотреть на него.
Женщина, подтянувшись у бортика, начала вылезать из бассейна. Сначала появилось лицо в натянутой по самые глаза резиновой шапочке, похожей на бинты, - мертвенно-бледное с острыми торчащими зубами. Она подтянулась, вытащила из воды толстую ногу, потом другую, села на корточки, отдуваясь. Встала, отряхнулась, потопала в натекшей воде и, заметив Хейза и Еноха, ухмыльнулась. Енох видел часть лица Хейзела Моутса, обращенную к женщине. Хейз не улыбнулся в ответ, продолжая смотреть, как она, потопав, ложится загорать почти точно под тем местом, где они сидели. Еноху пришлось подползти поближе, чтобы лучше видеть.
Женщина села на солнце, стянула шапочку. Ее короткие спутанные волосы переливались множеством цветов - от рыжего до желтого с прозеленью. Она потрясла головой и снова бросила взгляд на Хейзела Моутса, обнажив в усмешке острые зубы. Потом растянулась на солнце, задрав ноги и опершись спиной о бетонный бортик. Мальчишки в воде били друг друга головами о стенку бассейна. Женщина покрутилась, укладываясь поудобней, потом приподнялась и спустила с плеч лямки купальника.
- Иисус Всемогущий! - прошептал Енох; он не мог оторвать глаз от женщины, а Хейзел Моутс, тем временем, вскочил и оказался почти у самой машины. Женщина сидела, спустив купальник почти наполовину, и Енох вынужден был смотреть сразу в обе стороны.
Наконец, он оторвал глаза от женщины и помчался за Хейзелом Моутсом.
- Подожди! - крикнул он, выскочил на дорогу и стал махать руками перед машиной, которая уже трещала и готова была тронуться. Хейзел Моутс приглушил мотор. Его лицо за ветровым стеклом было противным, точно морда лягушки. Казалось, из него рвется сдавленный вопль, оно походило на дверцу чулана в гангстерском фильме, за которой извивается привязанный к стулу человек с полотенцем во рту.
- Ба! - крикнул Енох.- Да это никак Хейзел Моутс. Как поживаешь, Хейзел?
- Сторож сказал, что я найду тебя у бассейна, - объяснил Хейзел Моутс.- Сказал, ты прячешься в кустах и подглядываешь за женщинами.
Енох покраснел.
- Мне всегда нравилось смотреть, как купаются, - ответил он, просовывая голову в окошко автомобиля. - Так ты меня искал?
- Этот слепой, - сказал Хейз, - этот слепой, Хокс. Девочка сказала тебе, где они живут?
Казалось, Енох не расслышал вопроса.
- Так ты приехал специально ради меня?
- Аза Хокс. Его дочь дала тебе картофелечистку. Она ведь сказала, где они живут?
Енох вытащил голову из окошка, открыл дверцу и забрался на сиденье рядом с Хейзом. С минуту он сидел молча, облизывая губы. Затем прошептал:
- Надо тебе кое-что показать.
- Я их ищу, - сказал Хейз. - Мне нужен этот слепой. Она тебе сказала, где они живут?
- Я покажу тебе эту штуку, - сказал Енох. - Я покажу тебе - здесь, сегодня. Я должен. - Он схватил Хейзела Моутса за руку, но тот отпихнул его.
- Она сказала тебе, где они живут? - повторил он.
Енох продолжал облизывать губы. Они были бескровными - багровел только волдырь от простуды.
- Ну да, она же пригласила меня и просила захватить губную гармошку. Я покажу тебе эту штуку, а потом все скажу.
- Какую еще штуку? - буркнул Хейз.
- Штуку, которую я хочу тебе показать. Езжай прямо, я скажу, где остановиться.
- Не хочу я ни на что смотреть, - сказал Хейз Моутс. - Мне их адрес нужен.
Енох, отвернувшись, глядел в окно.
- Я не смогу вспомнить, если ты не поедешь.
Машина тронулась. Кровь Еноха быстро пульсировала. Он знал, что нужно сначала заехать в "Прохладную бутылочку", а потом в зоопарк, и предчувствовал стычку с Хейзелом Моутсом. Но Енох знал, что затащит его туда, даже если придется стукнуть его камнем по башке и нести на плечах.
Мозг Еноха состоял из двух частей. Часть, говорившая с кровью, размышляла, но оставалась бессловесной. Другая же была переполнена словами и фразами. Пока первая половина вычисляла, как затащить Хейзела Моутса в "Прохладную бутылочку" и зоопарк, вторая вопрошала вслух:
- Где это ты достал такую славную машину? Тебе на ней надо что-нибудь написать, вроде: "Залазь ко мне, крошка", - я видел такую как-то раз, а на другой было...
Лицо Хейзела Моутса точно высекли из гранита.
- Мой папаша однажды выиграл в лотерею желтый "форд", - болтал Енох. - Со съемной крышей, двумя антеннами с беличьими хвостами... Но он его поменял. Стой, остановись! - завопил он вдруг. Они проезжали мимо "Прохладной бутылочки".
- Ну, и где? - спросил Хейзел Моутс, как только они вошли. В глубину темной залы тянулась длинная стойка с рядом табуретов, похожих на поганки. Напротив двери висела огромная реклама мороженого: корова в переднике.
- Это не здесь, - сказал Енох.- Тут мы просто перекусим по пути. Ты чего хочешь?
- Ничего, - ответил Хейз. Он застыл в центре залы, засунув руки в карманы.
- Ну, тогда садись, - сказал Енох.- А я чего-нибудь выпью.
За стойкой что-то зашуршало, женщина с короткой, точно у мужчины, стрижкой, встала со стула и отложила газету. Она неприязненно взглянула на Еноха. Ее халат, некогда белый, был покрыт коричневыми разводами.
- Чего? - спросила она громогласно, прямо в ухо Еноху. У нее было мужеподобное лицо и большие мускулистые руки.
- Я хочу молочный коктейль с шоколадом, крошка, - сказал Енох сладко. - И кучу мороженого сверху.
Она в ярости отвернулась от него и перевела взгляд на Хейза.
- Он сказал, что ничего не хочет, только посидит и посмотрит на тебя, - сказал Енох. - Он не голоден, просто хочет на тебя взглянуть.
Хейз ответил ей деревянным взглядом, и она, отвернувшись, принялась смешивать коктейль. Хейз забрался на последний в ряду табурет и стал щелкать пальцами.
Енох внимательно его разглядывал.
- Гляжу, ты слегка изменился, - сказал он, чуть подумав.
Хейз встал.
- Дай мне их адрес. Немедленно.
Внезапно Еноха осенило: полиция. Тайное знание озарило его лицо.
- Ты уже не такой нахальный, как вчера, я погляжу, - сказал он. - Поубавилось у тебя выпендрежа, а?
Спер этот автомобиль, решил Енох.
Хейзел Моутс вернулся на место.
- Чего это ты отскочил от бассейна, как ужаленный? - спросил Енох. Женщина повернулась, держа в руке стакан с коктейлем. - Конечно, - продолжал он злобно, - я бы тоже не стал заводить шашни с такой уродской бабой.
Женщина с силой шлепнула стакан перед ним.
- Пятнадцать центов, - рявкнула она.
- Ты-то стоишь подороже, крошка, - Енох заржал и стал дуть в молоко через соломинку, пуская пузыри.
Женщина придвинулась к Хейзу.
- 3ачем ты пришел сюда с этим сукиным сыном? - крикнула она.- Милый тихий мальчик и пришел с этим сукиным сыном. Ты бы подумал, с кем водишь компанию. - Женщину звали Мод; целыми днями она пила виски из спрятанного под стойкой кувшина для фруктового сока. - Господи Иисусе. - Она вытерла нос ладонью, села на стул перед Хейзом, не сводя глаз с Еноха, и скрестила руки на груди. - Каждый день, - сказала она Хейзу, не спуская глаз с Еноха, - каждый божий день этот сукин сын заявляется сюда.
Енох думал о животных. Потом они пойдут их смотреть. Он ненавидел зверей; стоило о них подумать, и его лицо становилось бурым, как шоколад, словно молочный коктейль вскипал у него в голове.
- Ты хороший мальчик, - сказала женщина Хейзу, - я вижу, у тебя чистое лицо, ну так и не пачкай его, не связывайся с этим сукиным сыном. Я всегда могу отличить чистого мальчика. - Она кричала на Еноха, а Енох смотрел на Хейзела Моутса. Казалось, внутри у Хейза что-то зреет, хотя он и не шевелился. Его словно давило нечто, вызревавшее внутри, становясь все туже и туже. Кровь подсказала Еноху - нужно торопиться. Он принялся поспешно тянуть коктейль через соломинку.
- Вот я и говорю, - продолжала женщина, - нет ничего лучше чистого мальчика. Бог мне свидетель. Я сразу могу распознать, где чистый мальчик, а где сукин сын - это большая разница, - и вот этот прыщавый ублюдок, что дует тут в соломинку, и есть самый настоящий сукин сын, а ты - чистый мальчик, так что подумай лучше, стоит ли тебе с ним водиться. Уж я-то отличу чистого мальчика.
Енох выскреб донышко стакана. Он выудил из кармана пятнадцать центов, бросил монеты на стойку и встал. Хейзел Моутс был уже на ногах, он перегнулся через стойку к женщине. Она не сразу это заметила, потому что не спускала глаз с Еноха. Хейз подтягивался на стойке, пока не отказался в футе от нее. Обернувшись, она уставилась на него.
- Пойдем же, - начал Енох.- Некогда нам с ней трепаться. Мне надо показать тебе это прямо сейчас, мне надо...
- Я - чист, - сказал Хейз.
Только когда он произнес эти слова во второй раз, Енох разобрал, что он говорит.
- Я - чист, - повторил Хейз без всякого выражения на лице и в голосе, глядя на женщину, точно на стену. - Но если бы Иисус существовал, я не был бы чистым.
Женщина посмотрела на него сначала испуганно, потом возмущенно.
- Да с чего ты взял, что меня это волнует? - завопила она.- Да какое мне до тебя дело?!
- Идем, - заныл Енох.- Идем, а то не скажу тебе, где живут слепой с дочкой. - Он схватил Хейза за руку, отодрал от стойки и потащил к двери.
- Эй ты, ублюдок! - визжала женщина. - С чего ты решил, что мне есть до вас, засранцев, дело?!
Хейзел Моутс резко толкнул дверь и вышел. Он влез в машину, Енох забрался назад.
- Теперь, - сказал Енох, - поезжай прямо по этой дороге.
- Чего тебе от меня надо? - спросил Хейз.- У меня нет времени. Мне надо ехать. Я тороплюсь.
Енох вздрогнул и снова стал облизывать губы.
- Я должен показать тебе это, - произнес он хрипло.- Я могу показать это только тебе. Мне был знак, когда я увидел, как ты подъезжаешь к бассейну. Утром я почувствовал, что кто-то придет, и когда я увидел тебя у бассейна, мне был знак.
- Мне нет дела до твоих знаков, - сказал Хейз.
- Я хожу туда каждый день. Я хожу туда каждый день, но не мог никого взять с собой. Мне надо было дождаться знака. Я скажу тебе их адрес, как только ты это увидишь. Как только ты увидишь это, что-то случится.
- Ничего не случится, - ответил Хейз.
Он снова завел машину, и Енох выпрямился на сиденье.
- Теперь - звери, - бормотал Енох.- Посмотрим их сначала. Это недолго. Не займет и минуты. - Он представлял, как звери ждут его, сидят, готовые наброситься, сверкают злыми глазами. Он испугался - вдруг приедет полиция с сиренами и фургонами и заберет Хейзела Моутса до того, как он покажет ему это.
- Мне надо повидать этих людей, - сказал Хейз.
- Остановись! Стой здесь! - завопил Енох.
Слева тянулся длинный сверкающий ряд клеток. Смутные тени сидели и метались за решетками.
- Вылезай, - сказал Енох. - Буквально на секунду.
Хейз вышел, но тут же остановился.
- Мне надо повидать этих людей, - сказал он.
- Ладно, ладно, идем, - заныл Енох.
- Я не верю, что ты знаешь их адрес.
- Знаю! Знаю! - закричал Енох. - Начинается с тройки, пошли! - Он потащил Хейза мимо клеток. В первой друг против друга сидели два черных медведя, вежливые и сосредоточенные, как матроны за чаепитием.
- Они ничего не делают целыми днями, только сидят и воняют, - сказал Енох.- Каждое утро приходит человек и моет клетку из шланга, но все равно воняет так, словно к ней и не притрагивались! - Он, не глядя, прошел еще две клетки с медведями и остановился у следующей, где по бетонным бортикам метались два желтоглазых волка.
- Гиены, - сказал Енох.- От них вообще никакого толку. - Он подошел поближе и плюнул в клетку, попав одному волку в лапу. Тот прижался к стенке и злобно посмотрел на Еноха. На секунду Енох даже забыл про Хейзела Моутса, но тут же обернулся. Хейз стоял за ним, не глядя на зверей. Думает о полиции, решил Енох.
- Пошли, там дальше обезьяны, нам некогда на них смотреть. - Обычно он останавливался у каждой клетки и говорил животным гадости, но сегодня зверинец был лишь неизбежной формальностью. Он пробежал мимо клеток с обезьянами, пару раз оглянувшись убедиться, что Хейзел Моутс идет следом. Лишь у последней обезьяньей клетки он остановился, словно ничего не мог с собой поделать.
- Ты только взгляни на эту макаку, - сказал он, сияя. Серая обезьяна повернулась к нему спиной, выставив маленькую розовую попку.
- Будь у меня такая задница, - сказал Енох с притворным смущением, - я бы на ней сидел, а не показывал людям, которые приходят в парк. Пойдем, там дальше птицы, нечего на них смотреть.
Они прошли мимо клеток с птицами - тут зверинец кончался.
- Нам не нужна машина, - сказал Енох.- Мы спустимся пешком вон туда - видишь, где деревья?
Хейз застыл у последней птичьей клетки.
- Господи Иисусе, - застонал Енох, остановился и замахал руками: - Да идем же! - Но Хейз не двигался, глядя в клетку.
Енох подскочил к нему и схватил за руку, но Хейз оттолкнул его, продолжая всматриваться в клетку. Клетка была пуста.
- Да она же пустая, - крикнул Енох, - что ты там нашел в пустой клетке? Идем! - Он стоял, раскрасневшись и обливаясь потом. - Она пустая! - крикнул он еще раз, но тут заметил, что в клетке все же кто-то есть. На полу, в углу у самой стены, был глаз. Глаз торчал из центра чего-то, похожего на кусок швабры, лежащий на старой тряпке. Енох прижался к прутьям и понял, что это не швабра, а сова с широко открытым глазом. Глаз смотрел прямо на Хейзела Моутса.
- Да это же старая сова, - застонал Енох.- Ты что, сову никогда не видел?
- Я - чист, - сказал Хейзел Моутс глазу. Он произнес это точно так же, как прежде женщине в "Прохладной бутылочке". Глаз мягко закрылся, сова отвернулась к стене.
Убил кого-нибудь, подумал Енох.
- О, ради Христа, пойдем! - завопил он. - Я должен показать тебе это прямо сейчас.
Еноху пришлось оттащить его от клетки, но, пройдя несколько шагов, Хейз снова остановился; на этот раз он смотрел куда-то вдаль. У Еноха было неважное зрение. Он прищурился и, наконец, разглядел что-то вдали на дороге. Две маленькие фигурки прыгали с двух сторон по обочине.
Хейзел Моутс внезапно повернулся к нему:
- Ну, что ты там хочешь мне показать? Надо скорее кончать с этим. Пошли.
- Разве ж я не пытался втолковать тебе то же самое? - Енох чувствовал, как высыхает пот и жжет, покалывая кожу, даже под волосами на голове. - Мы перейдем дорогу и спустимся с холма. Надо идти пешком.
- Почему это? - буркнул Хейз.
- Сам не знаю.
Енох был уверен: что-то должно произойти. Его кровь перестала биться. Все время она стучала, как барабан, а теперь умолкла. Они пошли вниз. Склон был крутой, поросший деревьями; стволы были выкрашены снизу белой краской, так что, казалось, на них надеты носки.
- Там сыро внизу. - Енох схватил Хейзела Моутса за руку. Хейзел отпихнул его, но Енох снова поймал его руку, остановил и показал на что-то сквозь листву. - Мю-зэй, - произнес он. От этого странного слова у него забегали мурашки по коже. Он впервые произнес его вслух. Там, куда он показывал, виднелась серая стена. Здание росло, пока они к нему приближались, но стоило выйти из рощи на дорожку, оно внезапно съежилось. Здание было круглое, цвета сажи. Вперед выступали колонны, между которыми стояли безглазые каменные женщины с горшками на головах. Буквы на бетонном обруче над колоннами складывались в слово "МУЗЕЙ". Енох боялся произнести его еще раз.
- Пошли наверх, - прошептал он. К широкой черной двери вели десять ступеней. Енох осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.
- Все в порядке, идем, только тихо: главное - не разбудить сторожа, старик не очень-то меня любит.
Они вошли в темный вестибюль. Сильно пахло линолеумом, креозотом и еще чем-то непонятным. Этот третий запах был подспудным, и Енох никак не мог его определить. В вестибюле ничего не было, если не считать двух урн, а у стены на стуле спал старик. Он был в той же форме, что и Енох, и походил на высохшего паука. Енох бросил взгляд на Хейзела Моутса: почувствовал ли тот странный запах? Судя по всему, да. Кровь Еноха снова забилась, подталкивая его вперед. Он взял Хейза за руку, на цыпочках прошел к другой черной двери в конце зала, приоткрыл ее и заглянул. Потом поманил Хейза пальцем. Они оказались в зале, похожем на первый, только в форме креста.
- Вон в ту дверь, - произнес Енох едва слышно. Они вошли в темное помещение, полное стеклянных ящиков. Ящики висели по всем стенам, а посередине на полу стояли три больших, похожих на гробы. Те, что висели на стенах, были заполнены приделанными к лакированным палочкам птицами, с любопытством глядевшими вниз застывшими глазами.
- Идем, - шепнул Енох. Он обошел две стеклянные витрины и остановился у дальнего конца третьей. Остановился, вытянув шею и сцепив руки; Хейзел Моутс подошел и встал рядом.
Так они и стояли - напряженный Енох и, слегка наклонившись, Хейз. Под стеклом лежали три кубка, несколько тупых ножей и человек. На человека-то и смотрел Енох. Человек был ростом фута три. Голый, высохший и желтый, с глазами, зажмуренными так, словно сверху на него падал огромный железный брусок.
- Видишь надпись? - спросил Енох церковным шепотом, указывая на машинописную табличку, лежавшую у ног мужчины. - Тут сказано, что раньше он был такого же роста, как мы с тобой. Какие-то а-рабы сделали это с ним за шесть месяцев. - Он осторожно посмотрел на Хейзела Моутса.
Ясно было только, что Хейз смотрит на высохшего человека. Он так наклонился над витриной, что его лицо отразилось в стекле. Отражение было бледным, глаза казались двумя пулевыми отверстиями. Енох постоял немного, выжидая. Послышались шаги. О, Иисусе, Иисусе, молил Енох, пусть он поторопится и сделает все, что нужно. В зал вошла женщина с двумя мальчиками. Она держала их за руки и ухмылялась. Хейзел Моутс не отрывал глаз от высохшего человека. Женщина шла к ним. Она приблизилась к ящику с другой стороны, заглянула в него, и ее ухмыляющееся отражение наползло в стекле на лицо Хейзела Моутса.
Женщина прыснула и прижала ко рту два пальца. Рожицы мальчишек появились с двух сторон, словно две сковородки, отражающие ее ухмылку. Заметив ее лицо на стекле, Хейз отшатнулся и издал какой-то звук. Этот звук мог исходить и от человека, лежащего в ящике, - через секунду Енох понял, что так оно и есть.
- Стой! - крикнул он и бросился вслед за Хейзелом Моутсом.
Он догнал его только на полпути к вершине холма. Дернул за руку, развернул и остановился, внезапно ощутив, как по телу растекается непривычная слабость, точно он превратился в воздушный шар. Хейзел Моутс встряхнул его, схватив за плечи.
- Адрес, дай мне их адрес, - завопил он.
Даже если бы Енох точно знал адрес, он все равно сейчас бы его не вспомнил. Он даже не в состоянии был держаться на ногах. Как только Хейз отпустил его, Енох упал на землю прямо под дерево в белом носке. Перевернулся на спину и отрешенно застыл: ему казалось, что его уносит течение. Он еще видел, как где-то далеко-далеко голубая фигура прыгнула, схватила камень и размахнулась; злобное лицо повернулось, камень полетел; Енох крепко зажмурил глаза, и камень треснул его в лоб.
Когда Енох очнулся, Хейзела Моутса уже не было. С минуту он лежал неподвижно. Потом дотронулся до лба и поднес руку к глазам. С пальцев стекало что-то красное. Он повернул голову, увидел каплю крови на земле и, глядя на нее, подумал, что кровь течет, как маленький родник. Он приподнялся, дрожа, прижал палец к ране и почувствовал слабые толчки своей крови, тайной крови, бьющейся в самом центре города.
И тогда он понял, что предначертанное только начинает сбываться.


Глава 6


Весь вечер Хейз ездил по городу, и, наконец, увидел слепого с девочкой. Они стояли на перекрестке, ожидая зеленого сигнала. Квартала четыре он ехал за ними по центральной улице, потом свернул в переулок. Они дошли до мрачного района за железнодорожным депо и поднялись на крыльцо двухэтажного дома, похожего на ящик. Когда открылась дверь, на слепого упал луч света, и Хейз чуть не свернул себе шею, чтоб получше его рассмотреть. Девочка медленно, словно на шарнирах, повернула голову и окинула взглядом его машину. Хейз с такой силой прижался к стеклу, что его расплющенное лицо казалось вырезанным из бумаги. Он запомнил номер дома и табличку "Сдаются комнаты".
Потом он вернулся в центр и запарковал "эссекс" перед кинотеатром, где собирался ловить людей, выходящих после сеанса. Электрические рекламы горели так ярко, что луна и тянувшаяся за ней скромная вереница облаков казались бледными и жалкими. Хейз вылез из "эссекса" и взобрался на капот.
Тощий человечек с выпяченной верхней губой покупал в стеклянной кассе билеты трем дородным женщинам, выстроившимся за его спиной.
- Хочу еще купить девочкам чего-нибудь подкрепиться, - говорил он кассирше, - не могу ж я позволить, чтобы они голодали у меня на глазах.
- Ну что за нахал! - рассмеялась одна из женщин. - Я от него со смеху помру!
Три мальчика в одинаковых красных шерстяных куртках вышли из фойе. Хейз простер к ним руки.
- Видели ли вы ту кровь, которая вас якобы искупила? - вскричал Хейз.
Женщины разом обернулись и уставились на него.
- Умник, - произнес человечек, перекосившись так, словно почувствовал в словах Хейза оскорбление.
Мальчики пошли дальше, толкая друг друга плечами.
Хейз немного подождал, а затем вскричал снова:
- Видели ли вы ту кровь, которая вас якобы искупила?
- Вдохновитель черни, - сказал человечек. - Терпеть не могу этих народных вождей.
- К какой церкви ты принадлежишь? Ты, вот ты? - спросил Хейз, указывая на самого высокого мальчика в красной куртке.
Тот хихикнул.
- А ты, - столь же бесстрастно обратился Хейз к другому, - ты к какой церкви принадлежишь?
- К церкви Христа, - ответил мальчик фальцетом, чтобы скрыть правду.
- К церкви Христа! - повторил Хейз.- Что ж, я проповедую Церковь Без Христа. Я прихожанин и проповедник церкви, где слепые не видят, хромые не ходят, а мертвые лежат, где им положено. Если вы спросите меня, что это за церковь, я отвечу, что это церковь, где кровь Иисуса не послужит вам искуплением.
- Это же проповедник, - сказала одна из женщин. - Идем отсюда.
- Слушайте меня, люди, я буду говорить правду всюду, где бы ни оказался, - воззвал Хейз. - Я буду проповедовать всем, кто захочет меня слушать, где бы они ни были. Я буду говорить, что не было Грехопадения, потому что неоткуда было падать и не было Искупления, потому что не было Грехопадения, и не будет Страшного Суда, потому что не было Грехопадения и Искупления. Все это значит только одно: Иисус лгал.
Человечек и его спутницы быстро вошли в кино, мальчишки тоже ушли, но появились другие люди, и Хейз повторил все снова. Ушли эти, но остановились новые, и он повторил все в третий раз. Но исчезли и эти, и больше никто не выходил - оставалась лишь женщина в стеклянной кассе. Она все время, не отрываясь, смотрела на него, но он ее не замечал. Она была в очках с искусственными брильянтами на дужках, а светлые волосы свисали с ее головы, точно сосиски. Прямо в дырку в стекле она крикнула:
- Эй, раз у вас нет церкви, чтоб этим заниматься, нечего это делать у кинотеатра.
- Моя церковь - Церковь Без Христа, леди, - ответил Хейз. - А раз нету Христа, не нужно и церкви.
- Слушай, - сказала она, - если ты отсюда не уберешься, я вызову полицию.
- Кинотеатров полно. - Он слез с капота, забрался в "эссекс" и уехал. Этим вечером он проповедовал еще у трех кинотеатров, а потом отправился к миссис Уоттс.
Утром он подъехал к дому, где накануне скрылись слепой и девочка. Это было невзрачное желтое строение - второе в ряду одинаковых домов. Он поднялся на крыльцо и позвонил. Открыла женщина со шваброй в руках. Хейз сказал, что хочет снять комнату.
- А кто вы такой? - спросила она. Это была высокая костлявая женщина, похожая на швабру, которую она держала вверх ногами.
Хейз сказал, что он проповедник.
Женщина пристально оглядела его, потом посмотрела на машину.
- А какой церкви?
- Церкви Без Христа, - ответил он.
- Протестант? - спросила она с подозрением. - Или что иностранное?
- Протестанты, мэм, - сказал Хейз.
Поразмыслив, она сказала: "Ну, так можете посмотреть"; они прошли в белую оштукатуренную прихожую и поднялись по ступенькам. Женщина открыла дверь в комнатку немногим больше его машины и вмещавшую койку, комод, стол и стул. В стену были вбиты два гвоздя, заменявшие вешалку.
- Три доллара в неделю, плата вперед, - сказала женщина. В комнате было окно и еще одна дверь - прямо напротив той, в которую они вошли. Хейз приоткрыл ее, решив, что это чулан. За дверью был обрыв глубиной футов тридцать и внизу тесный дворик, заваленный мусором. На дверной раме, на уровне колен, была прибита рейка, предохраняющая от падения.
- Скажите, не живет ли у вас некий Хокс? - торопливо спросил Хейз.
- Вниз и прямо, - ответила женщина. - Он живет с дочерью. - Она тоже посмотрела на обрыв. - Тут раньше была пожарная лестница, не знаю, куда делась.
Хейз заплатил три доллара. Как только хозяйка ушла, он спустился вниз и постучался к Хоксам.
Дочка слепого приоткрыла дверь и застыла в проеме, глядя на него. Казалось, она старается уравновесить свое лицо, чтобы выражение с двух сторон было одинаковым.
- Это тот парень, папа, - сказала она негромко, - тот, что меня преследовал. - Она прижала голову к двери, чтобы Хейз не смог увидеть, что происходит за ее спиной. Слепой тоже подошел к двери, но шире ее не открыл. Он выглядел совсем не так, как два дня назад: угрюмый и неприветливый, он ничего не сказал, только стоял молча.
Хейз выпалил приготовленную заранее фразу.
- Я тут живу, и решил, что раз ваша девочка так на меня глядела, надо бы мне тоже ответить ей взаимностью. - Он не смотрел на девочку, а вглядывался в черные очки и нелепые шрамы, начинавшиеся под ними и тянувшиеся по щекам слепого.
- Я смотрела на тебя так, - сказала девочка, - потому что осуждала твой поступок. Это ты таращился на меня. Ты бы видел, папа, как он на меня пялился!
- Я открыл свою собственную церковь, - сообщил Хейз.- Церковь Без Христа. Проповедую на улицах.
- Ты не мог бы оставить меня в покое? - спросил Хокс. У него был тихий, не похожий на прежний, голос. - Я ведь не приглашал тебя и не просил ко мне приставать.
Хейз не рассчитывал на такой прием. Он подождал, размышляя, что бы еще сказать.
- Что же ты за проповедник, - услышал он собственное бормотание, - раз не хочешь спасти мою душу?
Слепой захлопнул дверь перед его носом. Хейз постоял, глядя на белую доску, вытер рот рукавом и ушел.
За дверью Хокс снял черные очки и стал через дырку в шторе смотреть, как Хейз садится в машину и уезжает. Глаз, которым он смотрел, был немного круглее и меньше другого, но обоими он видел одинаково хорошо. Девочка прильнула к другой дырке, пониже.
- Почему ты его не любишь, папа? - спросила она. - Потому что он за мной ухаживает?
- Если бы он за тобой ухаживал, я бы в нем души не чаял, - ответил Хокс.
- Мне нравятся его глаза, - заметила она. - Он смотрит, словно ничего не видит, но все равно смотрит.
Комната была не больше, чем у Хейза, но здесь уместились две койки, бензиновая плитка, раковина и сундук, заменявший им стол. Хокс сел на койку и закурил.
- Вот хряк Господень, - буркнул он.
- Вспомни, каким ты сам был раньше, - сказала девочка. - Вспомни, что ты пытался сделать. Ты смог с этим покончить, и он сможет.
- Не хочу, чтоб он тут крутился, - сказал Хокс. - Он мне на нервы действует.
- Послушай. - Девочка села рядом на койку. - Давай сделаем так. Ты поможешь мне его подцепить, а потом иди на все четыре стороны, а я буду жить с ним.
- Да он и не подозревает о твоем существовании, - ответил Хокс.
- Даже если и не подозревает, - сказала девочка, - меня это не волнует. Тогда мне еще легче будет его заполучить. Я его хочу; помоги - и можешь катиться на все четыре стороны.
Хокс растянулся на койке и докурил сигарету. Его лицо было сосредоточенным и злым. Один раз он рассмеялся, но тут же его лицо снова напряглось.
- Ты права, это может оказаться занятным, - промолвил он. - Вдруг появится елей на аароновой бороде.
- Слушай! - сказала она. - Это было бы шикарно! Я просто с ума от него схожу. Никогда не видела такого симпатичного парня. Ты его не прогоняй. Расскажи ему, как ослепил себя ради Иисуса, покажи вырезку из газеты.
- Ну, конечно, вырезку, - пробормотал он...
Хейз сидел в машине, размышляя. В конце концов, он решил, что должен совратить дочку Хокса. Слепой узнает, что его дочь растлили, и поймет, что Хейз не шутил о Церкви Без Христа. Кроме того, у Хейза был другой резон: ему не хотелось возвращаться к миссис Уоттс. Прошлой ночью, когда он спал, она взяла его шляпу и изрезала самым непристойным образом. Ему нужна женщина, но не для удовольствия, а чтобы доказать, что он не верит в существование греха, раз практикует то, что называют грехом; но миссис Уоттс ему надоела. Он должен сам кого-нибудь растлить, а дочка слепого, раз она живет дома, наверняка невинна.
Перед тем, как вернуться домой, он зашел в лавку за новой шляпой. Он хотел найти полную противоположность прежней и выбрал белую панаму с трехцветной лентой - красно-зелено-желтой. Продавец сказал, что это отличная вещь, особенно если он собирается во Флориду.
- Я не собираюсь во Флориду, - сказал Хейз.- Просто эта шляпа - полная противоположность той, что я носил раньше.
- Ну, вы можете носить ее где угодно, - сказал продавец. - Она совершенно новая.
- Я знаю, - ответил Хейз. Выйдя из магазина, он сразу же сорвал трехцветную ленту, размял верх и опустил поля. Теперь шляпа выглядела так же неприглядно, как прежняя.
До вечера он не заходил к Хоксам, дожидаясь, пока те сядут ужинать. Стоило ему постучать, дверь тут же отворилась, девочки высунула голову. Он резко распахнул дверь и вошел, не глядя на девочку. Хокс сидел у сундука, перед ним лежали остатки ужина, но он не ел. Он едва успел нацепить черные очки.
- Если Иисус исцеляет слепых, почему он не исцелил тебя? - задал Хейз заранее приготовленный вопрос.
- Он ведь ослепил Павла, - сказал Хокс.
Хейз сел на край койки, обвел глазами комнату, а потом снова посмотрел на слепого. Положил ногу на ногу, убрал и снова положил.
- Откуда у тебя эти шрамы? - спросил он.
Лжеслепой улыбнулся.
- У тебя еще есть шанс спастись, если ты раскаешься, - сказал он. - Я не могу спасти тебя. Все в твоих руках.
- Я это уже сделал, - сказал Хейз.- Только без раскаяния. Я проповедую о том, как я занимаюсь этим каждую ночь в...
- Взгляни-ка! - перебил его Хокс. Он вытащил из кармана пожелтевшую газетную вырезку, и опять криво улыбнулся. - Вот откуда у меня шрамы. - Девочка сделала от двери знак, чтобы он улыбался и не выглядел мрачно. Пока он ждал, когда Хейз дочитает заметку, улыбка мало-помалу вернулась.
Заголовок гласил: "СТРАНСТВУЮЩИЙ ПРОПОВЕДНИК СОБИРАЕТСЯ СЕБЯ ОСЛЕПИТЬ". В заметке говорилось, что Аза Хокс, проповедник Свободной Христовой Церкви, решил ослепить себя в доказательство веры, что Иисус Христос искупил его грехи. Он сделает это на молитвенном собрании в субботу, четвертого октября в восемь часов вечера. Заметка была десятилетней давности. Под заголовком был портрет Хокса: человек лет тридцати, с лицом без шрамов, один глаз чуть меньше и круглее другого. Рот выглядел то ли одухотворенным, то ли алчным, но неистовство в глазах внушало трепет.
Хейз сидел, уставившись в заметку. Он прочел ее три раза. Снял шляпу, снова надел, потом встал, озираясь, словно не мог сообразить, где дверь.
- Он сделал это негашеной известью, - сказала девочка. - И сотни людей обратились в веру. Всякий, кто ослепляет себя ради веры, может спасти тебя... или кого-то из своих близких, - добавила она с воодушевлением.
- Человеку, у которого есть хороший автомобиль, это не нужно, - пробормотал Хейз, хмуро взглянув на нее. Он вышел, но тут же вернулся и сунул девочке в руку скомканную бумажку. Потом поспешил к своей машине.
Хокс взял из рук дочери записку и развернул. "КРОШКА Я НИКОГДА НЕ ВИДАЛ ТАКУЮ ХОРОШУЮ ВОТ ПОЧЕМУ Я ТУТ". Девочка прочитала тоже, покраснев от удовольствия.
- Вот тебе и письменное доказательство, папа, - сказала она.
- Этот ублюдок стащил мою вырезку, - буркнул Хокс.
- Но у тебя ведь есть другая, - усмехнулась она.
- Заткнись лучше, - сказал он злобно и лег на койку. Вторая заметка называлась: "НЕРВЫ ПРОПОВЕДНИКА НЕ ВЫДЕРЖАЛИ".
- Я могу достать твою вырезку. - Девочка встала у двери, показывая, что может уйти, если ему мешает, но он отвернулся к стене, словно собрался спать.
Десять лет назад на молитвенном собрании он хотел ослепить себя. Собрались сотни две человек, если не больше. Около часа он говорил о слепоте Павла, потом почувствовал, как его ослепляет молния Господня, смело опустил руки в ведро с влажной известью и провел ими по лицу, но не посмел коснуться глаз. Он был одержим столькими бесами, что мог спокойно ослепить себя, но в эту секунду бесы исчезли, и он увидел себя со стороны. Ему показалось, что Иисус, изгнавший их, стоит рядом и подзывает его; тогда он выбежал на улицу и исчез в парке.
- Ладно, пап, - сказала девочка, - я выйду ненадолго, не буду тебе мешать.
Хейз сразу же отвел машину в ближайший гараж, где ее принял человек с черной челкой и невыразительным лицом. Хейз сказал, что нужно починить клаксон, устранить течь в бензобаке, отрегулировать стартер и укрепить стеклоочистители.
Механик поднял капот, заглянул внутрь и тут же закрыл. Потом обошел машину, склоняясь над нею, то тут, то там, и постукивая в разных местах. Хейз спросил, сколько потребуется времени, чтобы привести ее в полный порядок.
- Это вообще невозможно, - ответил механик.
- Это хорошая машина, - сказал Хейз.- Я с первого взгляда понял, что она для меня, и теперь, когда я ее купил, у меня есть, где жить, и я всегда могу поехать, куда захочу.
- Вы куда-то собираетесь на ней ехать? - спросил человек.
- В другой гараж, - ответил Хейз, сел в "эссекс" и уехал. В другом гараже механик сказал, что сможет привести машину в полный порядок к следующему утру, потому что это хорошая машина, хорошо собрана, с хорошими деталями, и потому еще, добавил он, что он лучший механик в городе. Хейз оставил ему машину, убежденный, что она попала в честные руки.


Глава 7


На следующее утро Хейз забрал машину из ремонта и решил испробовать ее на шоссе. Небо было чуть светлее его костюма, и лишь одно облако, большое и ослепительно белое, с кудряшками и бородой, нарушало его голубизну. Хейз успел отъехать от города на милю, как вдруг услышал за спиной кашель. Он замедлил ход, обернулся и увидел дочку Хокса - она вставала с пола и залезала на насест, приделанный вместо заднего сиденья.
- Я тут все время пряталась, - сообщила она, - а ты даже не заметил. - В волосы она воткнула букетик одуванчиков, большой ярко накрашенный рот пылал на бледном лице.
- С чего это ты решила здесь прятаться? - злобно спросил он. - Я занят. У меня нет времени на разные глупости. - Но он тут же сменил тон и даже слегка улыбнулся, вспомнив, что собирался ее растлить. - А, ну да. Рад тебя видеть.
Она перекинула ногу в черном чулке через спинку переднего сиденья, а затем перебралась к нему совсем.
- В записке ты хотел сказать, что я хорошо выгляжу или что я просто хорошая? - спросила она.
- И то, и другое, - вынужден был ответить он.
- Меня зовут Шабаш, - сказала она. - Шабаш Лайли Хокс. Моя мать так меня назвала, потому что я родилась в священный день отдохновения. А потом она повернулась в постели и умерла, и я ее никогда не видела.
- М-да, - произнес Хейз. Его челюсть окаменела, он хмуро прибавил скорость. Ему совершенно не хотелось общаться. Все удовольствие от поездки на машине пропало.
- Они не были женаты, - продолжала она, - поэтому я незаконнорожденная, ничего не поделаешь. Это уж не моя вина.
- Незаконнорожденная? - Он не мог себе представить, как проповедник, да еще ослепивший себя во имя Иисуса, мог иметь внебрачного ребенка. Он повернулся к девочке и впервые взглянул на нее с интересом.
Та кивнула, и слегка улыбнулась.
- Самая что ни на есть, - она дотронулась до его локтя, - и знаешь что? Незаконный ребенок не сможет войти в царствие небесное!
Хейз так загляделся на нее, что автомобиль чуть не угодил в канаву.
- Так как же... - начал он, но тут заметил, что машина идет по обочине, и вывернул обратно на шоссе.
- Ты читаешь газеты? - спросила девочка.
- Нет, - сказал Хейз.
- Знаешь, там есть такая женщина, Мэри Бриттл, она советует, что делать, если сам не знаешь. Так вот я послала ей письмо и спросила, что мне делать.
- Как же ты можешь быть незаконнорожденной, если он ослепил себя... - начал Хейз снова.
- Я написала: "Дорогая Мэри, я незаконнорожденная, а незаконнорожденный, как всем известно, не может попасть в царствие небесное. Но у меня такая внешность, что за мной вечно увиваются мальчики. Как вы думаете, можно мне с ними обниматься или нет? Раз я все равно не попаду в царствие небесное, наверно большой разницы не будет?".
- Послушай, - сказал Хейз, - раз он себя ослепил, как же тогда...
- И вот она ответила на мое письмо в газете: "Дорогая Шабаш, в легком, тактичном объятии нет ничего предосудительного, но мне кажется, что главная твоя проблема - контакт с современным миром. Возможно, ты хочешь пересмотреть свои религиозные ценности, чтобы они соответствовали нуждам твоей Жизни. Религиозный опыт может стать чудесным дополнением к твоему существованию, если займет в нем надлежащее место и не будет подавлять тебя. Советую прочитать книги по Этической Культуре".
- Ты не можешь быть незаконнорожденной, - Хейз заметно побледнел. - Ты что-то напутала. Ведь твой отец ослепил себя.
- Тогда я написала ей еще одно письмо. - Девочка, улыбаясь, дотронулась носком теннисной туфли до лодыжки Хейза. - "Дорогая Мэри, на самом деле меня волнует, можно мне отдаваться или нет? Это и есть мой вопрос. А с современным миром у меня полный порядок".
- Твой отец ослепил себя, - повторил Хейз.
- Он не всегда был таким хорошим, как сейчас, - сказала девочка. - А она так и не ответила на мое второе письмо.
- Ты имеешь в виду, что в молодости он не верил, а потом стал? Ты это хотела сказать? - Хейз грубо оттолкнул ее ногу.
- Ну да, да, конечно, - сказала она, чуть подтягиваясь на сиденье. - Хватит об меня ногой тереться.
Ослепительно белое облако чуть опережало их и ползло влево.
- Давай-ка свернем вон на ту дорогу, - предложила девочка. Хейз свернул на проселок, неровный и тенистый. С одной стороны тянулись густые заросли жимолости, с другой, за обрывом - открывался вид на далекий город. Облако теперь висело прямо перед ними.
- Как он пришел к вере? - спросил Хейз.- Как он стал проповедником?
- Мне нравятся проселочные дороги, - сказала девочка. - Неровные, вроде этой. Давай остановимся и посидим где-нибудь под деревом. Нам ведь нужно познакомиться поближе?
Проехав еще несколько сот футов, Хейз остановил машину, и они вышли.
- Он уже казался полным зла до того, как пришел к вере, или только чуть-чуть?
- Всегда был злой, как черт, - ответила девочка, пролезая под колючей проволокой, натянутой вдоль дороги. Оказавшись с другой стороны, она тут же уселась на траву, сняла туфли и чулки. - До чего ж люблю ходить босиком! - произнесла она с наслаждением.
- Послушай, мне надо обратно в город. Мне некогда тут бродить с тобой по полям, - буркнул Хейз, но, тем не менее, полез под проволоку. - Наверное, до того, как прийти к вере, он вообще не верил?
- Давай заберемся вон на тот холм и посидим под деревьями? - предложила она.
Они забрались на холм и стали спускаться с другой стороны, девочка чуть впереди Хейза. Он подумал, что, если посидит с ней под деревом, ее легче будет соблазнить, но решил с этим не торопиться, - все-таки она невинна. Такое слишком трудно сделать средь бела дня. Девочка устроилась под громадной сосной и похлопала ладонью по земле, приглашая его присесть рядом, но он сел на камень неподалеку, уткнулся подбородком в колени и уставился прямо перед собой.
- Я могу спасти тебя, - сказала девочка. - В моем сердце - церковь, где властвует Иисус.
Он повернулся к ней с усмешкой.
- Я верю в новый тип иисуса. В того, кто не станет расточать кровь, чтоб искупать людские грехи, потому что он - обычный человек, и в нем нет ничего божественного. Моя церковь - Церковь Без Христа!
Она придвинулась ближе.
- А незаконный ребенок спасется в этой церкви?
- Для Церкви Без Христа нет такой вещи. Для нее все равны. Незаконный ребенок ничем не отличается от других.
- Это хорошо, - сказала она.
Он посмотрел на нее с раздражением; что-то в его голове протестовало, говорило, что незаконный ребенок не может спастись; ведь есть только одна истина: то, что Иисус лгал. У нее же - безнадежный случай. Девочка расстегнула воротничок платья и растянулась на земле.
- Правда, у меня очень белые ноги? - спросила она, слегка приподняв их.
Хейз не стал смотреть на ее ноги. Внутренний голос продолжал твердить ему, что никакого противоречия нет, и в Церкви Без Христа незаконнорожденный спастись не сможет. Он решил, наконец, что все это неважно и об этом можно спокойно забыть.
- Жил-был один ребенок, - сказала девочка, переворачиваясь на живот, - и всем на него было наплевать. Родственники перебрасывали его друг другу, пока он не попал к своей бабке, очень злой женщине. Она плохо к нему относилась, потому что от любого доброго дела тут же распухала и начинала чесаться. Даже глаза у нее распухали и чесались, и поэтому она носилась взад-вперед по дороге, махала руками и ругалась. А уж когда появился этот ребенок, ей стало совсем невмоготу, и она заперла его в курятнике. А он увидел, как она горит в адском пламени, и рассказал ей об этом, и она так после этого распухла, что пошла к колодцу, обвязала веревку вокруг шеи, опустила ведро, тут шея и сломалась. Ты бы дал мне пятнадцать лет? - закончила она неожиданно.
- В Церкви Без Христа слово "незаконнорожденный" вообще не будет ничего значить, - сказал Хейз.
- Ты не хочешь прилечь и отдохнуть? - поинтересовалась она.
Хейз отошел от нее на несколько шагов и лег. Шляпу он положил на лицо, руки вытянул по швам. Девочка подползла к нему на четвереньках и стала разглядывать шляпу. Потом сдвинула ее, как крышку, и уставилась ему в глаза. Они смотрели друг на друга.
- Мне без разницы, - сказала девочка нежно, - крепко ли ты меня любишь.
Он перевел взгляд на ее шею. Девочка стала медленно наклоняться к нему, так что их носы почти соприкоснулись, но он так и не поднял на нее взгляд.
- Я тебя вижу, - сказала девочка игриво.
- Убирайся! - он в ярости вскочил.
Девочка поднялась и спряталась за деревом. Хейз снова надел шляпу и застыл, потрясенный. Только сейчас он сообразил, что "эссекс" брошен посреди дороги, и кто угодно может на нем уехать.
- Я тебя вижу, - раздался голос из-за дерева.
Хейз торопливо двинулся в другую сторону, к машине. Довольное выражение исчезло с лица, выглядывавшего из-за дерева.
Хейз забрался в машину и попытался ее завести, но раздавалось лишь урчание, похожее на шум воды в канализационной трубе. В панике он стал колотить по стартеру. На приборной панели были два каких-то прибора со стрелками, беспорядочно скакавшими то в одну, то в другую сторону, но они работали сами по себе, независимо от всей машины. Хейз не мог понять, кончился бензин или нет. Шабаш Хокс подбежала к изгороди, плюхнулась на землю, прокатилась под проволокой, подошла к окну автомобиля и стала смотреть на Хейза.
- Что ты сделала с моей машиной? - Хейз бросил на нее бешеный взгляд, вылез и, не дожидаясь ответа, пошел по дороге. Девочка помедлила, но двинулась за ним, держась на расстоянии.
Там, где от шоссе отходила проселочная дорога, стоял магазин с бензоколонкой. До него было полмили, и Хейз прошел этот путь быстрым шагом. Все казалось заброшенным, но через несколько минут из-за деревьев вышел человек, и Хейз объяснил ему, в чем дело. Пока тот выводил грузовик, чтобы отвезти его обратно к "эссексу", подошла Шабаш Хокс и сразу же направилась к стоявшей у стены домика железной клетке футов шести в высоту. Хейз только сейчас ее заметил. Там сидел кто-то живой, и, подойдя поближе, Хейз разобрал надпись на табличке: "ДВА СМЕРТЕЛЬНЫХ ВРАГА. ПРОСМОТР БЕСПЛАТНЫЙ".
В клетке на полу валялся необычайно худой черный медведь - его шкура была испещрена следами птичьего помета; выше, на жердочке, сидел небольшой ястреб с изрядно потрепанным хвостом. У медведя не хватало одного глаза.
- Пошли скорее, если не хочешь здесь остаться, - грубо сказал Хейз, дергая девочку за руку. На грузовике они добрались до "эссекса". По пути Хейз рассказал о Церкви Без Христа, изложил ее принципы и сообщил, что в ней нет понятия "незаконнорожденный". Механик не отзывался. Когда они подъехали к "эссексу", он наполнил бак бензином, Хейз снова попытался завести мотор, но опять ничего не вышло. Механик открыл капот и заглянул внутрь. Это был однорукий человек с двумя зубами песочного цвета и глубокомысленными голубыми глазами. За все время он не произнес больше двух слов. Он долго смотрел под капот, но ни к чему не притронулся. Затем захлопнул его и высморкался.
- Что там сломалось? - спросил Хейз взволнованно. - Ведь это хорошая машина?
Механик не ответил. Он опустился на землю и заполз под "эссекс". На нем были башмаки с загнутыми носами и серые носки. Под машиной он лежал довольно долго. Наконец, Хейз опустился на четвереньки и заглянул посмотреть, что делает механик. Но тот совершенно ничего не делал - просто лежал и, поглаживая единственной рукой подбородок, смотрел, словно чего-то ожидая. Вскоре он вылез из-под машины, достал из кармана кусок фланели, вытер лицо и шею.
- Послушайте, - сказал Хейз, - ведь это хорошая машина. Вы ее просто подтолкните. Эта машина довезет меня куда угодно.
Человек молча забрался в грузовик, Хейз и Шабаш Хокс сели в "эссекс", и он стал их подталкивать. Через несколько сотен ярдов "эссекс" принялся трещать, чихать и фыркать и поехал самостоятельно. Хейз высунулся из окна и показал, что грузовик может отъехать.
- Ха! - сказал он. - Ну что я вам говорил? На этой машине я куда угодно доеду. Конечно, она может иногда