Нежная агрессия паутины

Милому другу и Учителю

...Круг разбухал и двигался на длинных, тонких ножках;
тогда постороннему наблюдателю становилось ясно,
что это ползает паучиха, а в теле паучихи сидит
заживо съеденный ею нормальный человек.
А. Блок. "Безвременье"

К примеру, я ненавижу дикие нравы города. Особенно поздней
осенью, когда свинцовые тучи неделями держат в плену солнце и звезды. Непостижимость ночи иссушает сердце. Хочется пить, но накануне рвануло трубы, в доме ни капли воды. Соседи мыкаются в подъезде. По двору кружат кошки. Я слушаю тишину и жду шаги,.. как и сто лет назад это только и всегда вкрадчивые шаги вора. День многозвучней, но обманчив, как стая блядовитых сук. Всеобъемлющее, озверевшее бытие, а за ним ни тоски, ни печали, ни любви, ни отчаяния. Я бледный страж пограничной зоны... Не знаю, откуда взялся этот человек, но к чему удивляться? Пусть все идет своим чередом, пусть самые невероятные вещи станут реальными. Я давно истребил страх, перейдя грань, за которой стираются любые различения. Мое темное прошлое дает мне право жить без тревог; вся рвань видит во мне своего человека. Еще сутки назад я мечтал сколотить шайку отпетых мерзавцев и торговать младенцами, совершить гнусный разбой и сдохнуть в позоре. Многое о чем мечтал, да и кто не мечтает больной осенней ночью? Я не шелохнулся, когда незнакомец бесцеремонно уселся рядом... Ледяной воздух взбрыкнул волной и опять успокоился. Не удивительно, что он подсел именно ко мне: никого, кроме меня и не было. Я хорошо понимаю и осознаю, что искренне мы стремимся только к незнакомым людям. С минуту мы молча, словно прицениваясь, глядели друг на друга. Несмотря на то, что стояла самая безлунная ночь, я отметил мутный взгляд глубоко посаженных глаз. Наконец, он заговорил. Вначале очень тихо, с большими перерывами. Дальше все более раскованно и откровенно. Его слова рождали во мне смятение, страстный порыв оборвать на полуслове. Но я сдержался, хотя, видит Бог, чего мне это стоило. Не знаю, сколько может говорить человек. Он закончил, когда вовсю рассвело; подул ветер, и тучи медленно двинулись с места. Я осторожно посмотрел на собеседника. Он сидел придавленный собственной речью. Откровенность постыдна, и я с облегчением вздохнул, когда он, пошевелив лицом на прощание, быстро пошел прочь. В течение дня подумал о нем раза два. Готов был согласиться, что это лишь призрак растрепанной осени, но к вечеру вспомнил его неожиданное появление, тихое покашливание, и, в конце концов, сам рассказ. Спустя неделю я, по-прежнему, цепко держал его в памяти. Господи, - спрашивал себя, - отчего? Это не моя история. Тем не менее, я никак не мог избавиться от беспокойного присутствия чего-то невидимого, нарушившего плавное течение моих мыслей и жизни. Похоже, причина кроется именно в рассказе. Он будто связал меня опрометчивой клятвою и возбудил много вопросов, ответить на которые не под силу. Я потерял покой и сон, прежде чем решился на письменное изложение чуждой мне повести. Одевая ее в тягучую плоть, надеюсь на скорое выздоровление, которое так необходимо в моем теперешнем состоянии. Ведь разделив пополам ношу, я облегчу свою участь. Справедливо ли мое желание? Чуть не забыл: уже в дверях незнакомец остановился и кинул на пол скомканное письмо - с него начиналось повествование. С него начну и я. Разумеется, ничего из того, о чем пойдет речь, я никогда не смогу ни опровергнуть, ни подтвердить.
I
Что есть мужчина? Это Огонь и Дух! Что есть современный мужчина? Это отсутствие огня и духа! Вы - маленькая тень того, кто давно покинул вас, оставив из жалости или в память, как должно быть, впечатляющий отросток. Лучше бы вы потеряли его в сражении при Аустерлице. Вы суете хуй в пизду, жопу, рот, с удовольствием возите им в ложбинке между сиськами и в сгибе колена, прижимаете к соскам и щупаете в брюках - вы упрямы, вы настойчиво тревожите мою детскую мечту о героях, крестовых походах, страсти и кровоточащих ранах, желании жить и умереть во имя любви. Вы называете хуй фаллосом. Кретины! Фаллос - это звенящая до предела Тишина, пронзительная боль приятия Безумия, бездна в мрачном куполе Неба, это - Ночь без Дня, трансцендентная тоска о Преодолении! Ваш хуек до смешного тривиален, и точные копии по сходным ценам валяются на прилавках магазинов. Думаете, сможете написать вашим хуем хоть одну бессмертную строчку? Не обольщайтесь! Самое страшное в этой поистине трагической ситуации: вы даже не сознаете, что утратила женщина, живущая рядом с вами. По инерции она еще оценивает хуй: "И это все? Все, что осталось? А где ваше честное слово познать истину? Где восхождение? Что вы топчетесь здесь, внизу? На хуй мне хуй, коли он слезоточив, как старая баба?" Вы забыли о вашем назначении? Так я напомню вам о нем! Я одна из немногих женщин, во мне еще жива память о былом величии мужчин. Я люблю играть с Духом, люблю отдыхать в его тени, сношаться, как кошка и выть в голос, бродить за Рембо в поисках вечности, на забытом острове Бодлера выкурить сигарету.... И не надо мне о знамении времени и вине женщин...

Ни подписи, ни даты. Зойкин почерк. Паша перечитал еще раз. В этой грязной, но ослепительной женщине, он нашел то, что искал. Зойка принесла с собой смерть.
Паша, сколько помнил себя, во всем видел только сексоманию. Виртуозная игра пианиста - стремительная дрочка, пламень безжалостного заката - менструальные тряпки, шорох листьев - хруст раздвигаемых бедер. Он жадно наблюдал за матерью, когда та, сидя за общим обеденным столом, неожиданно начинала хохотать. Паша чувствовал желание, ползающее под скатертью: сейчас ее колени прижимаются к отцовским. А тот - угрюмый маленький человек, ничего не поймешь, жует спокойно. Одним словом, мужчина. Паша знал, младшие брат и сестра находятся в постоянном, сексуальном сговоре; их детские игры за закрытой дверью или в темном саду, взрослея день ото дня, принимают постыдный оборот. Изощренные лабиринты высоких детских тайн! В них Паша большой спец. К числу его темных фантазий относились и связанные с бабушкой, которая жила в огромном старом кресле у окна и никогда не выплывала к общему столу. Но об этом дальше.

Зойка стояла к нему спиной и, перегнувшись через стол, что-то кричала в ухо смуглому, как коряга, мужчине. Шикарное, декольтированное во всю спину платье. Когда она двигала ногой, жопа оживала. Мужик схватил жопу и яростно сжал. Паша сел рядом, судорожно втянул воздух: еле слышные духи.
В "Крыше" всегда много народу. Воняет рыбой и преступлением. На прошлой неделе шлюхе вырвали в драке глаз. Он болтался на красной нитке у кончика носа. Кошмар! Шлюха выла громче всех, кровь так и хлестала, она размазывала кровь по щекам и шее. Потом повалилась без чувств. Паша смеялся чужой боли. Густой табачный дым съел воспаленные от горя веки.
- Иди на хуй, - захрипела Зойка мужику...
Оторвалась от столика и зашаталась среди танцующих к бару. Теперь Паша наблюдал за ней издалека. Она села на крутящийся стул, попросила еще выпить. Уставилась в зеркало; узкое бледное, почти белое лицо, большие, черные губы. Красива, как черт, - думал Паша, - сколько ей лет? Тридцать? Сорок? Сбоку подполз нескладный, длинный парень. Зойка вдруг дико захохотала и раздвинула ноги. Тот быстро потрогал под платьем и прижался к ней. Не скрываясь ни от кого, завозились. Паша напился, его мутило, он пил еще, не зная меры, не чувствуя себя, Зойка плыла в сторону - одна-одинешенька, встал и пошел к бару, волна спиртного подкатила к горлу... Зойка схватила его за голову, заломила кверху. Все-таки они были здорово пьяны.
- Будешь любить меня? - орала Зойка.
Паша упал на ее колени и заплакал, она потащила его к выходу.
- Ненавижу, - его, наконец, вырвало, на секунду стало легче.
- Ну и рожа, - она шаталась, - ты убьешь меня?!
- В моей семье - все уроды.
Его опять начало рвать. На этот раз справился с трудом.
- В моей семье все до единого уроды, - повторил глухо.
Вокруг было темно, и тихо, и печально. Зойка тряслась рядышком, поглаживая его вспотевший лоб.
- Все не то, не то, - краем рубахи Паша вытер испачканное лицо.
Вблизи Зойка оказалась еще красивее. Погружусь в нее - не выплыву, - хотя уже наверное знал, что опоздал, что его беспорядочной жизни, склонной более к мечтанию, нежели к действию, наступает конец. Паша боялся себя до истерики, до конвульсий, желая в иные минуты разом покончить со всем, избрав физическую смерть, как единственную и изысканную кару. В конце концов, он влюбился в само желание смерти, связывая смерть с самым неожиданным пугающим и неистовым оргазмом. Но одной смерти мало, ее должно быть много, очень много, чтобы научиться различать. Много оргазмов - много смерти.
- Самое время, - Паша посмотрел на Зойку, но тут же отвернулся, - ты расскажешь, как он трогал тебя? Тот парень в баре, - он вцепился в нее и потащил в ближайший подъезд.
Зойка выглядела отстраненной и задумчивой.
- Я думаю, ты убьешь меня, но знаешь, мне все равно, ты не хуже других, может лучше...
- Ты разрушишь меня, но так надо, ты несешь смерть, ты сама смерть, ... не понимаешь, ...ты должна, я потом все объясню, - путался он.
Зойка вдруг вырвалась, и сама побежала в подъезд.
На третьем этаже Паша догнал ее. Он словно окончательно потерялся.
- Говори, говори, - вжал в стену, закинул ноги и схватил за жопу.
Зойка мокрая скользкая,... как земля.
Паша торопился, боялся изменить себе, вильнуть в сторону, свести к мгновенному оргазму, закрыть глаза и проскочить решающий момент на одном дыхании. Зойка, по-прежнему, смотрелась отрешенной преследовательницей далекой, неведомой цели. Раздвинула серые губы и впустила его.
- Лучше ты расскажи, как там...
Равнодушно и сонно склонилась ему на плечо.
И Паша сломался, сдался, отступил.
- Подожди здесь, я вернусь. Тебе надо поспать.
Она даже не удивилась.
Паша быстро сбежал вниз. Дверь в подвал открыта. Прислонился спиной к твердому. Стена, шкаф, доски? Подождал, пока успокоится дыхание. Ни звука. Достал член, потрогал... Есть ли он копия первоначала? Паша охотно верил в такой рискованный вывод. Оттого каждый раз чуть не терял сознание от внезапного возбуждения, желая в такую минуту сожрать себя, свести в единую точку, в пьянящей половой разнузданности разом объять все: самую жизнь, самую смерть. Припомнил сценку из далекого прошлого. Он чуть не обосрался от страха в первый раз, когда незнакомая тетка в трамвае схватила его и крепко сжала сквозь штаны. В пронзительном ужасе, узрел себя; будто она ухватила не штаны, а сердце. Больно щепаясь, проволокла и вышвырнула сердце на улицу, в темную арку. Облизываясь и кусаясь, выпила всю кровь, подумала, вставила на прежнее место. Потрепала Пашу по щеке и удалилась. Глухота, неподвижность, смерть. Прошло несколько мрачных минут, прежде чем вернулось биение пульса и ползучее шипение жизни. Навсегда запомнил ослепляющий ореол "мгновенной смерти", в резком и опасном соитии - радость потустороннего. Однако все последующие женщины иллюзорными улыбками исключили похожий опыт. Подлые дуры, - зло вспоминал он. Одно время, очарованный необыкновенной красотой младшей сестры, думал обрести берег с ней, но ужаснулся небесной чистоты и взрослой иронии.
Блаженствовал Паша только в одиночестве.


Люся никак не могла проснуться и отчаянно боролась с собой, понимая, что вот-вот вернутся из школы двойняшки и надо готовить на стол. Но, влекомая жаждой неизвестного, вновь крепко уснула.

Она стояла, затесавшись между тетками и вдыхала их удушливый запах. Двойняшки махнули на прощание и скрылись в дверях школы. А тетки жались друг к другу. Почти все знакомы. Каждый год встречаются 1 сентября. Люся громко засмеялась, оттого, что скоро окажется в подъезде.
- Бабы, ну что? - заорала та, что прошлой осенью выдавала себя за техника-смотрителя, - по одной?
Все зашевелились.
- Это наш праздник, мы ж этих выродков нарожали! - воодушевилась молодая бабенка рядом с Люсей. Люся чуть не упала - такой голос был у нее - прямо под юбку заполз, и в голове помутилось, как представила, она этим самым голосом внутрь снизу заговорит.
- Люсь, ты как, согласна? - она сильно толкнулась в бок.
- Неужто выпендриваться буду? - обрадовалась та.
- Где пить будем? - вмешалась какая-то шалава, - а то в подъезде сойдет...
- Без тебя знаем, - отрезала Люся - не в первый класс идем.
Все обрели крылья. В лавке торговалась Марфа.
- Ты эт, блядь, брось мне, - неслось из дверей.
Обкуренный Василиск за прилавком смотрел на нее, как перед смертью.
- Французские стишки все нервы, понимаешь, испоганили.
- Ну, - взорвалась Марфа.
- ... А до смерти четыре шага... - на чистейшем французском пропел тот.
- Сперва перед зеркалом репетируй, - резко вмешалась Губерман.
Все притихли. Ее дочь была старостой класса. Люська подозревала, здесь не все чисто.
- Марфа, - она отчего-то заробела перед той, с голосом, - может ну его, змея-то?!
- Ты, что, мать, нюх потеряла? - Марфа появилась на пороге с целой связкой бутылок.
Поначалу в подъезде разговор не вязался, но постепенно все осмелели. Марфа будто бы трезвела с каждым стаканом, зато остальные - кто в лес, кто по дрова. Обладательница голоса долго, подозрительно всматривалась в Люсю и, наконец, не выдержала.
- Слыш, мы не вместе в роддоме лежали? Что-то припоминаю будто...
Люся зарделась. Но та не унялась.
- Точно. Помню, пизда у тебя какая-то не такая была...
- И я помню, - встряла шалава, - точно, точно, а я гляжу... ну-ка покажь сейчас...
Люся готова была сквозь землю провалиться. Но все дружно загалдели.
- Не ломайся, показывай, что там у тебя!
Обладательница голоса вскочила на верхнюю ступеньку и завопила...
- Ее как привезли, доктора забегали во всю прыть: "Что б все нормалёк прошло - от САМОГО рожает", я сорвалась со стола и за ними. Лежит она, а вокруг пизды, не поверите, бабы, сияние, какое только в церкви, у икон увидеть можно... Я глаза продрала, простынь белую накинула и поближе... господи помилуй, сияет, ... доктора торжественно закопошились, я тоже чем-то сучу невпопад, а внутри у нее, как в храме... голубо-бело, и много людей, только маленьких, обмывают в купели младенца с рожками. Доктора руками там шарят, гоняют всех, я тоже полезла...ну, помнишь меня? - уставилась она сверху.
Люся потеряла дар речи. Выпили.
- Как залезла, о младенце вовсе забыла...
- Короче, - не выдержала Губерман, - раздевайся.
- Сейчас там никого нет, - пыталась Люся сдержать эту орду.
- Все бабы лгут, не верю, - пьяно ломилась шалава.
От испуга Люся подняла юбку. Что началось! Она тут же почувствовала в животе возбужденные руки. Марфа буравила ее взглядом и сосала из горла.
- В жопе проверьте, Дарлинг! - крикнула она.
- Я никогда не еблась со спрутом! - десятки щупальцев извивались в Люське, забираясь в самые потайные уголки.... Настала ее очередь ликовать.
- Нашла, - заорала обладательница голоса, и вытащила несколько мертвых ногтей. Люся зачем-то хранила их там с позапрошлого года.
- Так не пойдет, - обрушилась Губерман, явно разочарованная находкой, - говори, где кто?
- Сейчас, сейчас, - хрипела Люся, а перед глазами уже плыли круги.
- Funny, деточка, заткните ей глотку, - Губерман приблизила очки к пизде.
И сначала не попадая, но вмиг скорректированная, сначала на лицо Люсе, а потом в рот потекла грозная молодецкая моча. Она уже ничего не соображала... кончая Губерман на очки... И возликовал люськин дух о Сатане, Спасителе Ее...
- Уложились ровно в 45 минут, - Губерман довольная протирала стекла.
- Люсь, - подсела обладательница голоса - ну признайся, что у тебя с пиздой...что за шухер-то в больнице был? ... Ее "тонированное контральто" вползало в одно ухо и медленно оседало в легких...

Люся в ужасе открыла глаза. Громко звонили в дверь. Соскочила и побежала в прихожую, все еще плохо соображая. Пришел Паша, старший сын, и почти тут же младшие Коля и Лиза. Люська скрылась на кухню, прогнать остатки сна. Закурила, уставилась в окно. Знакомый пейзаж, будто в первый раз увиденный, дикий пейзаж. Острые, как бритва, углы домов разрезали улочку на много больных кусков. Люська почувствовала тошноту и головокружение. Ухватилась за подоконник. "Что со мной?" Попыталась сосредоточиться. В маленьком окне напротив соседка красила рамы, словно в бреду или пьяная возила кисточкой по дереву. Беспорядочные, синие мазки... Бродяжка спрятала кулек в помойку, зыркнула по сторонам, поправила грязно-синий платок на голове. Посмотрелась в лужу, плюнула, мелкая рябь побежала в отраженной синеве неба. Синее, хищное Нечто поймало Люську, затерзало до умопомрачения; стало совсем худо. В глазах потемнело, как рыба в сети, заплескалось сердце. Ногти синие, - вдруг вспомнила сон, - Василиск, должно быть, тоже синюшный, прокуренный синим дымом. А-а-а! - рванула в ванную, запуталась в дверях в махровых синих полотенцах, выскочила вся в поту и встретилась с густо-синими глазами матери. Та ехала по коридору в инвалидной каталке и смеялась беззвучно зло. Уничтожу, - в наступающем бешенстве, все еще надеясь примириться с собой, Люська занесла руку для удара, но промахнулась, проехала кулаком в пустоту и полетела на пол.


Лиза в маленькой комнате раздевала брата Колю. Она изучала подрастающего мужчину в такой близости, какой не могла похвалиться ни одна из ее сверстниц.
Двойняшки, Лиза и Коля, до некоторых пор жили очень дружно.
- Покажи, - часть их каждодневных игр. Четыре года назад, когда им исполнилось 10 лет, Лиза вдруг стала растить и кроить Колю на свой манер. Поначалу тот уклонялся от ее прямых просьб, но, признав необыкновенную красоту и соблазнительность сестры, неожиданно стал сговорчивым. Лиза и впрямь очень красива. Золотистые путаные кудри до плеч. Огромные синие глаза смотрели серьезно и глубоко. Прозрачные и полупрозрачные тона и запахи. Но это мнимая прозрачность - никому не удалось разглядеть мутные пятна. Детские губки ни разу не выдали тайны. Лиза не могла объяснить, откуда взялась тяга к открытию Коли. Игра, стыдливая сладкая шутка. После первых опытов в своем маленьком дневнике она писала "...я заколдована, не могу оторваться или сдерживаться ...у него мои руки и ноги, у него мое лицо... мое все". Это правда - Коля походил на сестру.
В последнее время Лиза избегала подруг и шумных споров на перемене. На уроке отвечала невпопад или вовсе не обращала внимания на учителей. Никакой мечтательности, напротив, в каждом жесте сильное волнение. Она спешила покинуть класс сразу после звонка и подгоняла Колю. Сентябрьские призраки забирались в пальто и туфли.
Тревога Лизы легко объяснялась: еще совсем недавно, восхищаясь поразительному сходству с Колей, думала о Едином, разлитом поровну в двух сосудах. Но уже следующее открытие шокировало ее: в Едином, кроме всего прочего, заключены фантазии и сновидения: они-то, по ее мнению, и обеспечивают внешнее сходство. Просыпаясь, заставляла Колю пересказывать сны. Совпадения уже не казались случайными. Но такого тончайшего равенства Лиза не желала и не терпела. Появившись на свет несколькими минутами раньше, считала брата, пусть красивым (иначе и быть не могло!), но своим последом, в лучшем случае, зеркалом, но не автором или повелителем ее грез. Снова и снова она блуждала в пренатальном времени, когда, купаясь в маточных водах, дети жили воедино. Возможно ли? Никаких но. Тогда и произошло воровство фантазий, - твердо решила Лиза и уже с большой жадностью и подозрением присматривалась к брату. Коля, всегда такой искренний, почуяв неладное, стал скрытным и недоверчивым.
Брат и сестра замерли друг против друга. Сегодня Лиза выглядела особенно решительной. Волосы схвачены спицей на затылке. Легкая складка на самолюбивом лбу. Она еще не знала, что сделает в следующее мгновение. Шум за дверью отвлек ее: скрипнули колеса инвалидной каталки, хохотнула бабушка. Лиза выглянула в коридор. Мать лежала неподвижно, крепко прижав локти к бокам. На мгновение Лиза залюбовалась окаменелой фигурой.
- Скорую, небось, надо, - бабушка ловко развернулась в конце коридора и вкатилась к себе.
Паша из своей комнаты все слышал, но не тронулся с места. Прозвенел звонок, голоса наполнили прихожую, спорые чужие шаги и легкий сестрин стон... Паша угрюмо лежал на диване, выжидая, пока все стихнет.


В крайне угнетенном состоянии Люсю привезли в больницу. Машина тряслась на поворотах; Люся, уткнув голову в колени, вскрикивала от резких гудков. Любой звук причинял ей страдания. В приемном покое горела яркая люстра в несколько рожков. Стол, два стула - вот и все. На Люсю было страшно глядеть. Растрепанные седые волосы, сморщенное лицо.
- У Синего нет формы, - к такому выводу пришла она.
- Скажете тоже, - доктор, Натан Моисеевич, рыхлый, пожилой еврей, с остекленевшим взором, смотрелся серьезно и напряженно, словно хотел выудить из пациента больше, чем тот знал, - кружка или пепельница разве не имеют формы? Вы не курите?
- Курю, - Люся сидела, закрыв глаза, - какого они цвета?
- Синего, ну-ка, откройте глаза.
- Не открою, - процедила она.
Лиза погладила мать по голове.
- Молчи, - заорала Люся, зажмурившись, - кружка и пепельница имеют форму кружки и пепельницы, а у Синего нет даже звука.
- Ну, милочка моя, - разозлился Натан Моисеевич, - синий, синий, по-вашему, не звук? Можете курить.
Лиза тут же прикурила сигарету, сунула матери. Та затянулась и сильно побледнела.
- И границы у Синего тоже нет... страшно.
- Прекратите, - доктор заметался по комнате, - где, где страшно, черт возьми? Пьете? - остановился против Люси, выкатил глаза.
- Выпиваю, разве это имеет значение?
Он будто только этого и ждал. Дернул Люсю за розовую сорочку, выползшую у горла из-под кофты.
- Пейте дальше, и Розовое привяжется.
Кажется, он определился в диагнозе и начал быстро писать в блокнот. Вошли два санитара и бабка в грязном, сером переднике. Люсю переодели в больничную старенькую одежду. Она не сопротивлялась, позволяя крутить себя в разные стороны, задирать руки и сгибать ноги. На ощупь пошла к выходу.
- Один вопрос, - Натан Моисеевич оторвался от блокнота, - дайте определение Синему, это даже интересно.
Люся замерла у двери.
- Хочу его сосать, как сосут небесную синеву, но сейчас Синее сосет меня...
Довольно, - раздраженно оборвал он, - завтра продолжите.
Бабка пихала в пластиковый пакет материнские вещи, помечая на листке. Лиза тоскливо смотрела в окно. Сгущались сумерки. Больничный двор походил на огромное брошенное поле. Бестолковые узкие тропки от здания к горизонту. Кучи мусора. Жирные комья земля. Далеко, далеко, чугунная решетка, вычурный рисунок, полустертая небесная татуировка. Это конец, подумала Лиза, мать не выберется отсюда.
- Доктор, задрайте окна, чтобы мама не видела конца. Черным задрайте...
- Какая разница, вряд ли она скоро прозреет, такое случается, иди.
- На что вы надеетесь? - усмехнулась она.
Натан Моисеевич удивленно поднял брови.
- А ты? Разве не надеешься?
- Глупо цепляться при таких картинках, - она снова бросила взгляд в окно.
- Что опять не так? Что не то? - швырнул карандаш об стол, тоже глянул на улицу.
- Кто захочет на прощание такой безнадежный пейзаж? - Лиза задумчиво кусала губы.
Доктор насторожился. Он ненавидел и боялся своих пациентов: их въедливые фантазии сводили с ума. Он чувствовал, долго не выдержит. Эта красивая девочка беспокоила его, в ней было много возбуждающего, что дремало до поры, но уже незримо присутствовало. Закончит, как мать.
- Что тебе не нравится, почему на прощание? - заорал он и подскочил на месте.
- Вы будете последним, - Лиза загадочно улыбнулась и, прихватив пакет с вещами, аккуратно прикрыла за собою двери.


Зойка должна была появиться с минуту на минуту. Сегодня получится, - уверял себя Паша. Всюду шныряли менты, принюхиваясь в углах, ворошили счета и бумаги. Директор бесился в своем кабинете, в щелочку двери видно. Паша сидел за столиком один, еще двое посетителей курили у стойки, стекла запотели от дождя.
У входа звякнул колокольчик. Появилась Илона. Стряхнула зонт, на ходу прикурила сигарету, подсела к Паше, пыхнула в лицо.
- Зойка не придет, уехала на два дня, не придет...
- Понятно, - Паша посмотрел на Илону. Рыжеватые патлы, мятое старое лицо, - выпьешь?
- Мартини.
Выпили по рюмке, помолчали. Илона, наклонившись к уху, шепнула.
- Дело есть, идем.
Дождь усилился. Грязная вода бурлила под ногами. Илона целыми днями ошивалась в Политехническом, устраивая концерты, и через пару минут они ворвались в здание. В зале пусто. Кресла с высокими спинками, обтянутые бархатом, тяжелый занавес и полумрак. Илона, прислонясь к сцене, вызывающе смотрела на Пашу. Тот ежился в мокрой одежде. Она начала издалека.
- Тебе больно.
Паша неопределенно пожал плечами. Он не любил Илону. Жестокая и язвительная. Илоне унизить кого-то - пустяк, даже убить - пустяк. Решительно, она походила на убийцу. Паша подозревал, именно ей обязан несостоявшейся встречей с Зойкой. Правда, Зойка называла Илону лучшей подругой. Пойми их.
- Я тебе не нравлюсь? - спросила Илона.
Паша нахмурился: только ее не хватало, но промолчал, опять пожал плечами.
- Расскажи о мертвых, - переменила она тему.
После школы Паша много лет работал в морге. Сначала на побегушках, параллельно учился в мединституте, на четвертом курсе бросил, однако из морга не ушел. Со временем ему стали доверять более сложную работу: регистрировать умерших, ломать грудь, вскрывать черепа и зашивать тела после вскрытия. Последнее занятие Паша находил особенно завораживающим. Спокойно и изящно работая иглой, мечтал о современных рукодельческих цехах. Таинственное, призрачное ремесло - художественная штопка трупов. Быть может, ежедневное общение с мертвецами и отдаляло его от живых людей, с их мелкими и вертлявыми желаниями, быть может, поэтому он и искал много смерти. Разнообразной - страшной и ошеломительной, гнусной и предательски слащавой. Пашу мучили сны:

Он стоял у огромного оцинкованного стола, на котором свалена груда тел. Молодая, красивая женщина оцепенела в безобразной позе: ноги согнуты в коленях и высоко подняты, развороченная вагина, голова на сломанной шее откинута назад... дьявольский оскал. Он узнал ее. Все напились. Юлия лежала на диване. Пашин друг шарил у нее между ног, она же пьяно разглядывала Пашу. Потом он будто бы очнулся от криков в соседней комнате. Через минуту все стихло, и вошла Юлия, совершенно голая, присела с краю - Ты должен помочь мне, - склонилась, целуя губы и плечи. Рука скользнула по одеялу вниз, к возбужденному члену. Паша не сразу заметил темные следы на белом, но потом заметил и спросил, что это? - Дурная кровь, - она тихо засмеялась. Во всей квартире стояла полная тишина. Встал, пошел в другую комнату, включил свет и замер. Друг лежал в крови. Кровь еще сочилась в том месте, где должен быть член. Член валялся рядом, трухлявый и почерневший. Юлия обняла Пашу сзади и машинально подрочила. - Он скоро очнется, надо что-то делать. - Что? - Паша дрожал. - Представляешь, как он расстроится, не обнаружив члена, - она опять засмеялась. Они улеглись рядом с другом. Юлия еблась легко, словно дитя. Паша захотел убить ее. Но вместо этого схватил тяжелую лампу с тумбочки и обрушил на голову друга. Много раз. Во все стороны брызнула кровь. Паша окончательно потерялся. Они еще поеблись. Юлия предложила вырезать вагину в мертвом теле друга. Паша послушно сходил на кухню за ножом, отрезал яйца и расковырял промежность. Юлия восхищенно наблюдала. - Ну вот, чем не женщина?! И ты убил ее. Браво! Каждый мужчина должен убить женщину. Опять принялась ласкаться, играя перед лицом отрезанными яйцами. - Еби ее, скорее, - заорала вдруг, - она уходит к мертвым. Все происходило словно в жутком сне. Паша раздвинул свежую рану и ввел член. - Это лунная кровь, не бойся, - Юлия задыхалась. Паша закрыл глаза и задергался быстрее. - Еще, еще, - Юлия совсем обезумела, теребя и подгоняя. Кончили одновременно. - Твой ребенок родится свободным, - она слизнула кровь с пашиного члена. - Какой ребенок? - охуел Паша. - Только мертвые беременеют свободными детьми. Ребенок и от тебя будет свободен. Ты встретишься с ним только в воображении. Юлия вся тряслась, словно уже наступило похмелье.

Паша сам разделывал тело - привычная работа. Юлия выхватила сердце и долго рассматривала. Потом, давясь и чуть не теряя сознание, проглотила его. - Меня осудят, проклянут и изгонят отовсюду... Она долго еще орала, пока он скармливал мясо дворовым псам, кидая куски из окна.... Сейчас она лежала мертвая, куда ни кинь, тотально мертвая. Принялся за работу. Кости затвердели, с трудом распрямил ее ноги. При беглом осмотре удалось обнаружить немного...

Илона прихорашивалась в маленькое зеркальце. Молчание затянулось.
- Не хочешь рассказывать, не надо, - начала она, - я и так все про тебя знаю. Что дашь, если скажу где Зойка?
- Ничего не дам.
- Так значит? - разозлилась Илона.
- Ладно, говори, что за дело, - Паша не хотел спорить, противно стоять рядом и слушать ее бред.
Илона сразу успокоилась.
- Падают сборы... привлечь людей. Есть идея провести карнавал.., - она медлила, рассматривая ногти.
- Мертвецов что ли?
- Люблю молодца за сообразительность, - Илона засмеялась.
Паша засмеялся следом, представив Илону в погребальном платье, и ее дружков, пьяных вдрызг. Работы мало, только макияж.
- Согласен, красивая идея.
- Своевременная идея, - поправила она, - так поможешь?
- Помогу, а Зойка? Она знает?
- Зойка? Еще что?! Как скажу, так и будет.
Живая и деятельная. У таких людей спорятся даже самые дурные проекты. Пожелай они захватить Небо, и станет ума. Омерзительная баба.
Он дико жаждал Зойку. Вот уже целый месяц они виделись почти каждый день. Но любая встреча - разочарование. Зойка про себя о чем-то мечтала. Паша ловил лишенные смысла обрывочные фразы, брошенные в пустоту. Не для него. Видимо, она не могла иначе, поэтому отмалчивалась, уплывая от ответов на вопросы. Она всегда была либо пьяна, либо хотела выпить. Паша пил вместе с ней, надеясь ее приручить...
- Ну? - Илона вдруг заторопилась, выгнув ароматное ядовитое тело, - и никакой самодеятельности, понял?
Паша уже ненавидел ее.
- Посиди здесь, обсохни, я позвоню, - Илона хлопнула дверью.
Кто ее ебет? - злобно пробурчал Паша, оставшись один, и тут же увидел наползающую Илону: кольцами змеиная кожа, лицо безо лба. В бессознанке разгреб волосы, схватил возбужденный клитор, вдавил и принялся дрочить. Липкая промежность, душный экватор, сочащиеся трубы, наполненный кишечник. О, Боги! Рядом с дерьмом - парадиз, восхитительный сад, райские кущи. Бунтующая матка изрыгнула проклятья и сдалась. На войне - как на войне - булькнул, тяжело всхлипнул возмущенный кишечник, выбросил содержимое наружу. Гибельные испарения затопили нищую пристань. Илона самозабвенно закрыла глаза. Сквозь ее прозрачно-папиросные веки Паша читал свое будущее. Осенняя блажь вязала язык...
Он едва подавил крик и ринулся в коридор, вниз по лестнице, на улицу. Серая стена дождя. Полыхнула молния, и скорчились проулки. Голуба, душа моя, - взывая к Зойке, Паша забегал от арки к арке. Всюду прятались люди. Один раз его больно турнули в бок, едва он примостился с краю, и дружно заржали.


Зойка не находила себе места... Время тянулось очень медленно и чтобы хоть как-то успокоиться принялась писать:

Идите на хуй! Я все равно поеду туда хотя бы еще раз. Советы?! Их не слышит воспаленное сердце. Рисую на стенах магические фигуры, грежу в разочарованных мастурбациях об освобождении. Все напрасно. Я только и предаюсь воспоминаниям и тайно призываю продолжение. Не уйти, не избежать, не убедить, что все только снится.
Подвеска за левым поворотом гремит о край ямы, плоские тени, щупая друг друга, снуют по двору, в песке умирают детские секреты. Вечерняя прохлада не забирается сюда. Я выруливаю на узкую дорожку к подъезду и в двух шагах от окна останавливаю машину.
Не замечая никого, не шелохнувшись, бабушка смотрит сквозь меня. Лицо напоминает высохшую дыню или сморщенный сандалий. Ни удивления, ни радости, ни сожаления. Сумерки идолов опутали ее, смешав плечи и шаль, тронули водянистые руки. Сколько времени проводит она в наблюдениях за проплывающими силуэтами? Достигает ли хоть что-нибудь ее сознания? Или там только одиночество?
- Заходи вечером, - выползая на крыльцо, лениво кричит соседка и трет ногой ногу.
Не сводя с бабушки глаз, хлопаю дверцей, машу рукой. Нет, ее не трогает этот жест. Она безучастна. Думаю, общечеловеческое родство для бабушки - обременительный и докучливый пустяк.
Проскочив лестницу, врываюсь в комнату и встаю за ее спиной.

Зойка поставила точку и посмотрела в окно. В небольшом, уютном городке, в 150 километрах к югу от Москвы все еще чувствовалось лето. Легкий теплый ветерок залетал в форточку. Коричневая речка по-матерински манила к себе, и ребятишки облепили деревянную лестницу, ведущую к берегу. Из-за угла крепостной стены, за которой прятался мужской монастырь, вышли двое послушников и, оживленно беседуя, направились на городскую площадь. Один, совсем молоденький, с редкой кучерявой бородкой, размахивал руками, другой, чуть старше, кутаясь в широкие рукава рясы, внимательно слушал. О чем они говорят? - заинтересовалась Зойка, - ну, конечно, о Боге...
В дверь осторожно постучались. Зойка быстро спрятала листок под матрац. Пришел Максим, старый знакомый, и с ним какой-то коротышка. Коротышка сразу бросился в разговор.
- Почему ты уверена, что ему можно доверять?
- Любит, поэтому доверяю, - растягивая слова, ответила Зойка.
Максим завозился на стуле, поглядывая на нее. Коротышка взбеленился.
- Любовь?! Кто говорит о любви?
Божьи люди скрылись из виду. Муторно. Глупая поездка, навязанная Илоной, никудышный разговор, Максим обязательно полезет, коротышка уйдет и полезет. Раньше не отказала бы. Забыв о присутствующих задумалась: тогда Паша так и не вернулся, а она, отклячив задницу, уснула на широком подоконнике. Проснулась, глянула в окно, кобели лижут замшелую сучку. Вечером снова встретились в "Крыше" и пили, как старые знакомые. Паша заинтересовал ее ненадолго, всего ничего, как потенциальный убийца. Она поперлась к нему домой; в комнате, в высоких прямоугольных банках части тела. Всю ночь травил жуткими мелочами из рабочих буден. А утром познакомил с бабушкой. От страха Зойка чуть не присела на пол. Людоедка, сожрет, не подавится, - не верила своим глазам, - это рок, судьба.
- Холодный, рассудительный? Дело серьезное, - настаивал коротышка.
- Зря не приехала бы. Пойдемте гулять, - неожиданно предложила Зойка, - в женский монастырь.
- Кто нас туда пустит? - впервые заговорил Максим.
- У ворот подождете, - Зойка быстро глянула в зеркало, разгладила волосы и подкрасила губы.
Двухэтажное белое здание с узкими высокими окнами окружено свежетесаным забором. Булыжная дорожка от ворот к уютной церкви. В центре двора разбита большая клумба: только астры украшали ее, больные и напуганные. Зойка не знала, почему потянуло сюда. Может, хотелось смеяться без причины, как в детстве. Поднялась по ступенькам в церковь. Зажгла свечку и, не зная, куда ее девать, беспомощно оглянулась. Подошла хрупкая, пугливая служка, судорожно протянула пальчик к иконе, тут же отскочила. Только Зойка ее и видела! Помолилась ни о чем и вышла наружу. Никакого движения, все замерло в истоме. Отличное место для пороков, - Зойка побрела в сторону беленого здания, где жили послушницы. Открыла дощатую некрашеную дверь. Налево узкий темный коридор, прямо лестница наверх, нестройное пение на два голоса под пианино. По коридору низенькие двери в кельи, одна полуоткрыта. Зойка осторожно заглянула внутрь. Молоденькая девочка прилаживая черный платок на голове, замерла от неожиданности и растерянно уставилась на Зойку.
- Здравствуй, - Зойка прикрыла за собой дверь. Скромная кровать, круглый столик на трех ножках, требник, лампадка... На полу лежал, крепленый книгами по углам, большой эскиз: обнаженный Христос, смотрящий вниз, на ступни, хорошо очерченные гениталии, эрегированный член... Девочка, перехватив Зойкин взгляд, быстро сорвала платок с головы и кинула на рисунок. Зойка отодвинула платок ногой и снова принялась рассматривать: - Бог, источающий чувственное томление; полузабытье; интригующий своей беспомощностью; Бог - мужчина, Бог - дитя. Быть может страсть верующих - простое вожделение его? А надежда - потаенное ожидание совокупления? Она вспомнила редкие церковные службы, на которые таскалась через силу, жмущихся друг к другу старух, сухие рты, трясущиеся хрящеватые пальцы, рвущие просвиры... Что с ними станет, если Бог на самом деле оживет? Растерзают по койкам!
- Я отсосала бы ему, - задумчиво сказала Зойка, будто без вина стала пьяной, - просто так, от не хуя делать. Правда, может статься, обосрусь от страха, но ведь Бог добр: накроет меня этой, как ее, дланью, страх пройдет, поговорит о милосердии минета... да, отсосала бы...
Послушница подхватила на полуслове.
- Я каждую ночь...
- Что? - Зойка захохотала.
- Никому не скажешь? - на всякий случай девочка схватила лист, свернула и бросила под кровать, - картина еще не готова.
- Кому? Я здесь чужая. Как тебя звать?
- Здесь Анной, в миру... Меня сразу выгонят.
Сквозь дыры в заборе, который в этом месте не обновляли, видно, как жеманится Максим. Заметив Зойку, крикнул тонким голосом, чтоб поторапливалась.
- Я вернусь к тебе Анюта, и ты расскажешь, - Зойка пошла к двери, - причастие скоро?
- Через неделю, - девочка опять насторожилась.
- Не боишься?
- Боюсь, я волосы поедаю.
- Зачем? - Зойка даже остановилась.
- Так... это грех, я знаю.
- А Бога рисовать не грех?
- Многие рисуют, - уклончиво ответила Аня и взялась снова прилаживать платок.
Зойка обняла девочку за плечи.
- Я приеду, обязательно приеду. Можно, ты вроде сестры будешь мне?
- Можно, давай попробуем.
Зойка хотела что-то еще сказать, не сказала, а толкнула легонько Анюту, не таясь, процокала каблуками по коридору, вышла на воздух, перекрестилась, как положено...
Максим, строя рожи, пританцовывал навстречу. Юродивый.
- Соблазнила птиц небесных? Словом и красотой соблазнила?
Зойка выглядела растерянной и приниженной.
- Ничего не понимаешь. Там люди живут. Настоящие люди!
С неба опустился предвечерний свет.
Настроенный на деловой лад, влез Коротышка.
- О деле поговорим?
Но Зойка направилась к гостинице. На ходу закурила.
- Утром, - и, уже не оглядываясь, почти бегом - к спасительному выходу, к одиночеству, к листкам, скомканным в кровати:

Оцепенение. Каковы его причины? Возможно, бабушка подолгу общается с духами, или ветром или, отдавшись подземному течению, исследует коварные кладбищенские угодья. Кто знает?
Паша говорил, бабушка облюбовала кресло вот уже три года. В квартире в то лето шел ремонт, и никто не заметил, как, однажды, опустившись в кресло, она не двинулась с места несколько дней. Спохватившись, предложили чаю. Она взяла, но выпила без удовольствия и сразу отвернулась. Именно с этого момента люди ее перестали интересовать.
Стою в комнате. От выделений и мочи воздух ужасен. Ее тело распадается день ото дня. Это тело живого человека? Тронутое ржавчиной, в шишках, лишаях, опухолях, пигментных пятнах, скорее напоминает чудовищный, ядовитый гриб или застывший, вулканический нарост. Плоть исковеркана. Разлагаясь, она вcеляет во всех домашних ужас. Яростное напоминание о грубых трансформациях тела, она открыто смеется над нашим богатством, именуемым жизнь. Ее внучка ретируется каждый раз, едва сталкивается с медлительным непомнящим взглядом. Мне нравится отрешенность бабушки, но она злобно оборачивается, едва я касаюсь плеча. Кто ты? - спрашивает глазами. Каков бы ни был мой ответ, он не понравится, потому что, произнесенный на человеческом языке, оскорбит слух.

Стемнело. Зойка стряхнула пепельницу в окно и зажгла свет. До встречи с бабушкой она по-своему жила счастливо: искала кайф и всегда находила. Заигрывала со смертью.... Впрочем, жила, как все: от случая к случаю.

Забвение и игра издавна влекут меня. Человеческая память - тяжелейшее бремя для духа. Реминисценции о нелепых людских страстях и обидах. Искусно и ловко бабушка рассталась с этой ношей.
Кто сейчас направляет неповоротливую баржу ее тела? В черных, слюдяных водоворотах красиво вращаются ее слоновьи ноги. Какой компас позволяет ей плыть строго на Север? Как угадывает холодное сияние высохших от добродетели звезд?
Владею ли я телом столь же хорошо? Когда-то, старухи, стоя на берегу, насмешливо наблюдали за моим погружением и неумелыми попытками овладеть речным пространством.
Сейчас я принимаю вызов. Но, не зная правил игры, жду первого хода.
Она натирает снегом подмышки, дабы уничтожить необузданный запах - на него сбегаются голодные звери - мочится ртутью, путая следы акул, пьет их кровь и, беззубая, сплевывает в сторону мясо. Ледяные лилии украшают лоб, а водоросли образуют каменный щит вокруг погибшей и вновь обретенной девственности. Кому она подарит ее на этот раз? Ах, поучаствовать бы в ее двойном грехе и поделить радость ответственности!
Вдруг бабушка мучительно разомкнула губы.
- Идем скорее, пока не передумала.
На долю секунды пугаюсь ее тайны, но никакие страхи уже не могут удержать. Осторожно делаю первый шаг, второй...

- Что это было? - Зойка плакала от боли.
- Ты налетела в темноте на бабушку, опрокинула инвалидную каталку, - подглядывал из угла Паша.
- К черту! - Зойка припудрила нос.
- Терпи, терпи, Бог терпел и нам велел, - бабушка смеялась в коридоре.
- Да кто она такая? - выдавила Зойка.
- Просто бабушка, дай, подую, - Паша раздвинул ей ноги и слизнул вульву.
- Дура! Ничего ему не давай, - неслось из-за двери, - сама себя, сама себя!
- Довольно! - заорала Зойка и села в кровати.
Паша спал в кресле, прижав к животу банку с формалином. Зойка приложила ухо к двери. Никого. В коридоре долго возилась с замком и только на площадке перевела дух. Прочь, прочь! Что же это было? Сон? Гадливый сон! Бабка еще что-то сказала, но что? Что? - Зойка прижалась лбом к металлической решетке....
Шаталась по городу, пока не промерзла до костей, дома сразу полезла в горячую ванную, долго разглядывала ссадины, синяки на руках и ногах, порезы, словно кто-то нарочно рвал кожу. Зойка хотела хоть каких-то объяснений, но их встречи с бабушкой после той ночи стали непримечательны: та без остановки каталась по коридору, дубасила палкой стены и не узнавала Зойку. Паша шутил: она откусила и спустила язык в толчок. Верить, не верить? Похоже на правду! Однажды Зойка будто бы услышала. - Не умеешь сама себя! Не знаешь как! Тебя не существует! Будь ты проклята! - Успокойся, она развлекается. Забавляется злостью, - ухмылялся Паша, провожая Зойку домой. - Не хочу ничего, - шептала она, но, напиваясь, приходила вновь. Однако, пропасть меж двух женщин разверзлась, похоронив любую надежду на дружбу или откровение. Враждебная апатия.

Луна. Тихая и безмятежная. Башенки на крепостной стене торчат - упрямые юношеские фаллосы, речка катится, волоча за собою камни и водоросли. Блуждающие в воде огни. Зойка вспомнила Анюту: "Волосы поедаю!" Должно быть, красиво: в крови бегущие волосы! Напоминает реку. Красиво! Захотелось услышать признание девочки в грехах. На сердце сразу стало легко, улетучились и страхи, и сомнения, ничего не беспокоило. Пропади все пропадом, все выведаю досконально. Приду ей на помощь! Хорошо грешить вдвоем! Грешить! Грешить! Здесь ключи к нашим судьбам! Быть может, впервые Зойку коснулось нечто, напоминающее человеческое участие. Ане нужны слушатели и соучастники, непременно согласится! Зойка ухватилась за девчачий грех - это единственная возможность отринуть рутину, неизбежность скуки и таинственные свидания с бабкой. Как бы там ни было, утром, беседуя с коротышкой, согласилась на все его условия. Они долго бродили по перрону, уточняя дату следующего приезда и проговаривая разные предосторожности (увы!). Но, судя по всему, Зойка осталась довольна, она немного кокетничала; боясь ее "лукавых улыбок", коротышка нервничал: надо быть начеку! и сбежал, едва показалась электричка на Москву.
II
Утро меланхолически собачилось с ветром.
Лиза спешила в больницу. Надменная, неумолимая, стремительная, не терпящая катастроф. Любопытно, как уживаются в ней жесткость и притягательность?!
Лизе надоели материнские выкрутасы. Доктор оказался прав: Блистательно! Блистательно! - шептала мать, отказываясь вторую неделю открыть глаза.
- Люся пугает меня, - паниковал доктор, - персонал в шоке!
Распространенное в его практике заболевание, на этот раз протекало неопределенно и непредсказуемо. Пациентка не возвращалась к реальности; испытанные препараты не помогали. Впервые доктор всерьез задумался о консилиуме, хотя и боялся полного дефолта.
Была и еще одна причина торопиться: доктор не на шутку увлекся грезами больной. Целые сутки проводил около ее постели, слушая волнующие описания: "...в диком влажном воздухе поймать следы твоих синих рук, пригубить..."
И против воли хватал ее руку и благодарно прижимал к сердцу.
- Послушай, что я тебе скажу, - обращалась она к неведомому, - вот как это было: в центре, полнозвучно разливаясь, сидел толстый гармонист. Вокруг толпились бабы, нестройно подпевали и приплясывали в такт. Все были в подпитии и в ожидании. Через несколько минут из-за деревьев показалась худая томная женщина. - Ждете? - не поздоровалась даже, - Кликала с балкона кошек. Напрасно! Все в сборе? - Гармонь заглохла. Бабы тоже затихли. - Пляшете? - согнала гармониста, устроилась сама, - рассказывайте! - Мария, Солониха влюбилась в своего племянника, - начала одна, - выслеживает его, вынюхивает, с лица спала, посинела, просто ужас. - Хорошее начало, - Мария достала из сумочки бутерброд и проглотила его.... Так и познакомились...
- Кто такая Мария? - всколыхнулся доктор.
- Ты словно не живешь вовсе, кто?! Его мать! - удивилась и легонько засмеялась Люся.
- Кого его? - пуще прежнего заволновался доктор.
Люся недовольно нахмурилась.
- Его! Его! Его самого!
- Ты ничего не путаешь? - держась знакомых ориентиров, поинтересовался доктор, но Люся уже крепко спала.
Накануне вечером заговорила о каком-то путешествии.
- Что ни говори, все было продумано еще на берегу; ясно, добром это не закончится. А команда?! Все до единого воры, включая капитана. Надеюсь, вы понимаете, как я была напугана! Учтите мое положение - ведь я девица!
Доктор прикусил язык.
- Маршрут держался в тайне, никто не знал, куда и зачем плывем... Вам знаком хотя бы один из двенадцати ключей мудрости? Так вот, в нашем случае кто-то выбросил все ключи за борт, только мы отчалили. Судно без толку крутилось в разных направлениях...
Понятно - рассказ не из легких. Доктор, более не полагаясь на себя, вызвал Лизу. Она влетела в палату в тот момент, когда Люся заерзала на подушках, устраиваясь поудобнее, швырнула пальто и присела рядом с доктором. В комнате темно: окна зашторены черным.
- А ты-то зачем здесь? - спросила Люся, узнав дочь каким то неизвестным чувством.
- Тебя послушать пришла.
- Делать тебе нечего, занять себя не умеешь, вот и шляешься, - но тут же, забыв обо всем, продолжила.
- На седьмой день команда приуныла: солнце нещадно палило, не спасала вечерняя мгла - мы были в плену горячих воздушных течений. Капитан приказал завесить иллюминаторы черным. Я изнывала в каюте, стараясь, по возможности, не думать о плохом...
- Вряд ли вы знаете, - она вскочила на подушках, - что такое неизбежность зла?! Неизбежное зло! С этим я жила; об этом были все мои мысли...
Доктор с Лизой переглянулись.
- ...Как-то под вечер, не выдержав одиночества, я вышла на палубу: тягучая вязкая синь, марево, жар, будто кто-то раздувал меха гигантского горна; птицы сгорали в воздухе - вся палуба усеяна их обугленными скелетами.
Я прислонилась к корме и безнадежно рассматривала горизонт.
Появился капитан: вопреки всему веселый и беззаботный, раскидал в стороны птичьи скелеты, пристроился рядом: голый по пояс, шорты, теннисные туфли...
- Куда мы плывем? - осторожно спросила я.
- Наша цель - гнойный и влажный остров, О! - наивно обрадовался он, - мог ли я представить, что доберусь до него в такой теплой компании? Смотри, - кивнул на воду. Я глянула и отшатнулась: резкие и напряженные плавники акул бороздили море в двух шагах от нашего судна...
- Кто ты? Что тебе надо? - закричала я в ужасе.
Капитан больно сжал мое запястье.
- Заткнись! Баба на корабле - несчастье!...
- Я не баба, - завопила я, пытаясь вырваться.
- Тем хуже! - он яростно ударил меня по лицу...
Доктор быстро писал в блокнот. Мать, засыпая, шептала еще. Лиза забеспокоилась, поглядывая на часы; доктор перехватил ее взгляд, и они бесшумно вышли.
- Где твой отец?
Он спешил выпроводить Лизу и дослушать рассказ.
- Вам-то что? Не знаю, - резанула Лиза.
Вдруг повалил снег. На больничный двор сели черные вороны. Все кончено, откуда здесь утешительные прогнозы?! - злилась на мать Лиза. - А доктор?! Влюбился что ли? Сидит придурком - сказки записывает! За воротами снег обернулся моросящим дождем.
Сегодняшний день - особенный. Лиза проснулась на рассвете. Глухая незнакомая тяжесть в животе; лежала, теребя одеяло, слушала: Коля сопит на соседней кровати, дрыгается во сне, за стеной скрипит пружинами диван, кряхтит бабка, переваливается с боку на бок, хлопает на ветру кухонная форточка...
Боль в животе. Лиза свернулась клубочком, покрылась испариной... вспомнила: расчесывая ее перед сном и, колдуя гребнем, Коля представлял себя несокрушимым любовником; Лиза - царицей, осоловевшей от побед. Она чувствовала: Коля неистово любит ее и находится в полной ее власти. Оттого так хорошо мучить Колю и вгонять в краску... ласкать, бить, приближаться, убегать. Надо как следует его проучить! - Лиза отвернулась к стене, раздвинула губы в улыбке: потухший Колин взгляд, когда впервые увидел ее обнаженной. Полуденное, земное солнце ослепило, парализовало его. Она подхватила оседающего по стене брата, уложила в постель, поила валерьянкой, шептала на ухо, ерошила кудри, щекотала бока, беззастенчиво игралась в брюках.
Боль захватила, прилипла к горлу, вцепилась в глаза, в пальцы, крепко засела в ребрах. Лиза стиснула зубы, готовая умереть. Все разрешилось мгновение спустя: последний раз сжалось внутри и плюнуло бордовой кровью между ног. Отогнула одеяло: кровь тяжело расползалась по простыне. Лиза не двигалась, и ждала разительных перемен: сердечного взрыва или явленной бледной плоти, но было пусто...

Бабка ковыряла хлебный мякиш, - Ну, как мать? Этот звонил.
- Отец? - Лиза села к столу.
- Интересовался, живы ли, - часто заморгала, - пришлось огорчить его.
- Чего нас хоронить?
- Да пока вроде некого.
Лиза не любила бабушку за зверский норов, но пикировалась с удовольствием. Та платила ей тем же.
- До Синего мама сегодня не добралась, остановилась на капитане...
- Доберется, жить ей еще долго, - бабушка раскрошила хлеб и залила молоком, - а капитан, это кто?
- Бабушка, - Лиза не слышала вопроса, - что делать с менструальной кровью?
- Иссушить! На корню. Жаром иссушить. Ты чего за стол уселась с такими делами? Кыш отсюдова!
Лиза прыгнула на подоконник. Улица. Скучно.
- Что это за кровь и почему тело не принимает ее?
- Матери твоей кровь, на черта она тебе?! Свою надо иметь.
- А почему тело все знает?
- Видать, умнее тебя... избавляется как может, насколько мочи хватает, ты помоги ему. Ох, - бабка навострилась отъехать от стола...
- Как?
- Жаром, огнем... лучше скажи, откуда капитан взялся? Не должно быть никакого капитана, - отвлеклась она.
Лиза соскочила и встала перед ней, - погоди, а как же Коля?
- Что Коля? - бабка расчистила путь палкой, - он твой, если не проболтаешься. Пока кровь не выпустит - твой.
- Но без крови он не будет мне братом!
- Тоже мне - брат! Считай - послед, - бабка поджала губы.
- Стой! Не крутись, - заорала Лиза, - а Паша?
- Пашка-то? Этот сам себе могилу роет. Скоро выроет! Лизка, о себе думай, не трать времени зря. Стерегись маленьких побед! - мелко засмеялась и покатилась восвояси, не оборачиваясь и не говоря больше ни слова...
Лиза терялась в бабкиных загадках, - А ведь она красивая! До сих пор красивая! - но не смогла припомнить старушечьего лица, лишь колдовское очарование усмешки. Тут же подумала о Зойке, что по ночам ошалело болталась по квартире, надеясь столкнуться с бабкой. Пару раз будто столкнулись. Ну нет! Эта ничего не получит! Роскошная - это правда, зато вечно пьяная - себе не принадлежит! И не смотря на то, что на душе неспокойно и холодно, Лиза стряхнула видения, открыла окно и беспечно закричала во двор.
- Передо мною все! Весь мир! Я взрослая-я-я-я-я-я!
Осень и любые признания.

Притин отшельников, - так нежно и романтично Паша называл морг. Смерть похожа на сон? - смеялся над Зойкой, когда та наведывалась сюда, - Нет. Смерть ни на что не похожа! Я многое узнал здесь! Он бесцеремонно ворочал трупы. - Куклы, манекены, если бы не гниющее нутро - стоять им в витринах и привораживать прохожих. Нутро, кстати, можно выскоблить....
- Ну и жмурик, - Паша едва сдержал смех, на животе яркая татуировка "Уважай гостя!" Надрезал под горлом, и аккуратно, чтобы не повредить надпись, вниз, к лобку. Распахнул кожу. Как рубашку. Резанул ножом по ребрам: от сердца к центру и направо, сильно ударил кулаком, проломил грудь. Расчистил. Готов, - крикнул в смежную каморку.
Машинистка оторвалась от телефона. Патологоанатом, весь крахмально белый, нацепил очки.
- Ну-с, сколько их сегодня?
- Четыре, - Паша закурил в дверях, - предположительно убиты.
Док махнул остатки кофе в рот, в анатомической нырнул в жмурика, быстро отстриг внутренности и вывалил на стол.
Сегодня похоже на вчера. Вчера - на позавчера. Паша затушил сигарету.
- Абсцесс в верхнем отделе правого легкого в прикорневой зоне: гнойная полость, окружена зоной воспалительной ткани... мембрана... - монотонный голос Дока.
Застучали клавиши печатной машинки.
- ...Удален сегмент - следствие хронического абсцесса.... Левое легкое без патологий...
Паша провел скальпелем по макушке, от уха до уха, отодрал кожу от черепа и натянул поверх лица, до подбородка.
- Минутку, - Док сдвинул кожу кверху, открыл веко, сковырнул глаз.
- ...Гематома.., - глаз шлепнулся в банку.
Паша опять натянул кожу на лицо, взял дрель с круглым в зубчик наконечником.
- ...Желудок растянут, атоничен. Зарубцевавшаяся язва в выходном отделе... нижний полюс в малом тазу...
Грохают клавиши... Паша включил дрель... На пороге топталась крашеная расфуфыренная тетка средних лет.
- Снимите маску, - рявкнул док, - привыкайте, вы будущий врач, идите сюда, - ткнул ей в нос мочевым пузырем: Макрогематурия, сгустки крови... Тетка окостенела. Паша улыбнулся и вонзил дрель в череп, полетела костная пыль.
- Печень полтора килограмма, плотная, увеличена... деструктивные изменения, поражения печеночной паренхимы, неактивный склероз...
- Машенька, три копии, помнишь? Будь проклята эта бюрократия, - передохнул Док.
- Капсула левой почки слегка растянута...деформация и смещение чашечек, склероз сосудов...
Паша снял отпиленную часть. Тщательно протер, отложил в сторону.
- Поджелудочная. Патологических изменений нет... Камни в желчном пузыре...
Торопится, - фыркнул Паша, - не завтракал. Док схватил сердце, размял, подкинул в ладонях, - Тренированное, будь здоров! ...Сердечная мышца хорошо развита, некроз одной части. Постинфарктный кардиосклероз. Увеличено левое предсердие... Чикнул ножницами, вынул мозг: тугой, блестящий, перламутровый, в рубиновых прожилках. - Изумительная композиция, согласны? - обратился к тетке. Та вытаращила глаза и задохнулась от едкого запаха.
- Привыкайте, привыкайте, черт вас возьми, - Док повысил голос, - видите? Повреждение средней мозговой артерии, венозного синуса... сосудов мягкой мозговой оболочки... ликвор мутный... гематома в эпидуральном пространстве... Что скажете коллега? - Тетка молчала. - Причина смерти - ушиб головного мозга... механическое сдавление мозга. Машинистка шумно двинула каретку. Док покрошил мозг внутрь жмурика, основательно примял.
- Наконец, кишечник.
Словно реставратор удалил дерьмо со стенок и восхищенно внюхался в каждый миллиметр.
- ...Спастическая кишечная непроходимость....
Сгреб все в кучу, забросил поверх мозгов.
Машинистка размяла ноги, пошла звонить. Док снял перчатки, Паша, свернув жгутом больничный фланелевый халат, с силой втиснул его в череп, накрыл отпиленной частью, водрузил на место кожу, примял тусклые мертвые волосы. Грубые нитки, словно проволока, - прищурился на свет, вдевая в иглу. Четыре стежка - кожа на голове съехалась, семь - на животе, все, как при жизни - не подкопаешься. Татуировка на месте. Подправил лицо, сквозь пустую глазницу вытянул кусочек халата, придал ему форму глазного яблока, накрыл веком.
- Теперь в душ, - игриво подмигнул тетке, - ну, обвыклись?
- Разве можно к такому привыкнуть?! - впервые подала она голос.
Паша досадливо поморщился.
- Не место здесь сантиментам!
- Верно, - дожевывая завтрак, поддакнул из каморки Док.
Паша включил воду смыть неживую кровь и дерьмо в отстойник. Стало жаль тетку.
- Многие здесь плачут, в обморок падают. И вовсе не человек это, а воспоминание о человеке, развалы прошлого.
- А где человек, Пань, как думаешь? - захохотал Док.
- Отбыл в государство мертвых, шкуру, как змея, скинул, - Паша ловко перебросил жмурика на железную каталку.
- Послушай, - обратилась тетка к Паше, - ты нарушаешь таинство.
- Ты кто такая? - всполохнулся он.
- Илона послала. Раньше тебя сожгли бы за такие дела... и доктора...
- И машинистку? - заржал Док.
- Ее тоже, за соучастие, - тетка оставалась совершенно серьезной, - ты неделикатен, Паша, это мало кому понравится.
Паша распсиховался, но не словам тетки, а напоминанию об Илоне. Та не раз орала: настоящий врач и без вскрытия видит причину смерти.
- А вдруг ошибется? - неуверенно отвечал Паша на ее выпады. В том-то и штука, - убеждала Илона, - тело умеет говорить. Есть особый язык. Как земля - крестьянин, сопряженный с нею, понимает каждый вздох, стон или жалобу... Тело - это наша земля, - подобные речи обильно запивались пивом.
Тетка помрачнела.
- Ты уверен, что человека уже нет? Может, здесь, неподалеку, в этой комнате, напутствие хочет сказать ... отвратительный сосуд, - кивнула на жмурика, - и страшен до ужаса, но, в память о многолетнем плене, (согласись, временами этот плен сладок) заслуживает теплых слов и самого нежного и трогательного прощания, а тут ты со своей пилой ...
- Кто пустил сюда? - ворвался Док, - вон!
- Ухожу, не ори! - махнула Паше, - созвонимся... хотя, может ты и прав, бесцеремонность и жестокость права...ярче, эффектней... для карнавала.
Док трясся от злости.
- Проваливай! Паша, давай следующего, шевелись...
Паша вдруг засмеялся неизвестно чему.
- Левое легкое... колотые раны, раз, два, три... четырнадцать...

Зойка наотрез отказывалась смотреть вскрытие. Ночью пьяно вилась между каталок и вела задушевные разговоры с мертвецами. Паша, прихлебывая спирт маленькими глотками, любовался ею: так бродит колдунья среди отравленных и погубленных цветов, собирая желчную пыльцу, чтобы приумножить свое вонючее зелье. Чаще Зойка цеплялась к женщинам, вернее, к мертвым, похожим на таковых. - Какая должно быть злая душа у тебя! - остановилась около сморщенной старухи, - Загадила все кругом. Дальше гадь! К черту передышки! Буйствуй! Встань и иди! Разомкни пасть Греха! - Ах, Паша, Паша, - восклицала горько, - отчего ты не герой?! - Что это? - Зойка удивилась маленькой девочке с напудренными голубыми волосами, - зачем здесь? Ты вскрывал ее? Она девственна? - Нет. - Не выдержала, значит, соития?! Слава Богу! Значит, познала, познала! - захохотала Зойка, - не убила, не оттолкнула. Грешно убивать. Грех! - Зойка никогда не была такой отвязной и бессердечной в постели, может оттого и постели между ними не было. Иногда она плакала. - Открой форточку, выпусти всех на волю! - Заколочено, - кидался Паша к окну. - Насильникам добродетели, пьем! - безумная и пьяная висла на Паше, требуя спирта. - Говоришь, любить - добро, а убить - разве не большая добродетель? Не важно кого! Ты убийца, Паша, но не герой! Мясник! Живешь рядом с бабкой, а ничего не видишь, слепец! Едем?! Там ждут нас, тебя особенно ждут.

За Москвой дождь прекратился; вот и солнце прорвалось. Зойка вела машину. Тяжелое похмелье. В Люберцах чуть не отказало сердце: жалась к обочине - на всякий случай, если наверняка откажет. Паша дремал на заднем сиденье.
- Долой мысли! - будто озверевший без самца гарем, мысли всосались тысячью пиявок. Хоть бы одну додумать до конца! Все напрасно.
Зойка резко затормозила. Паша открыл глаза.
- Не довезу, иди, купи.
- С утра бы сказала, зачем судьбу испытывать?! - зло хлопнул дверцей.
Облака растаяли, замаячили ворота преисподней...
- Паша, - Зойка, расплескивая, отпила из горлышка, - обещай, что не разлюбишь...
- Зоенька, - он задохнулся и полез было целоваться.
- Отстань, - толкнула его на место, - я не о том. Отпила еще. Хотела заговорить о самом важном. Все важно: бабка, Анюта, мертвые, коротышка со станции... Огляделась: преисподняя исчезла... узкая, в две полосы, дорога бежала в розовое сияние поля, к лесу заблудших теней... все еще пахло летом... Зойка засмеялась и рванула машину.
- Поехали, потом поговорим.
- Что ты хотела сказать?
Зойка закурила, - Представь себе: мы едем не на этой колымаге и не сюда, а в роскошной испано-сюизе, в главный порт Маркизских островов. Ты - ведешь машину, я - на заднем сиденье удовлетворяю свою собаку...
- Оставь ради Бога! Нет у тебя собаки.
- Для такого случая почему не купить? Не перебивай.., представь: Маркизские острова, меня ждут изголодавшиеся матросы, потерпевшие крушение три недели назад. Ты любишь меня, но боишься: собака из ревности сожрет нас обоих. Тогда в главный порт Маркизских островов испано-сюиза въедет без нас, я не зачарую матросов... и ночью не заберусь украдкой к тебе в постель...
- Оставь ради Бога!
- Я уже слышала это.
Смеется или говорит серьезно? - Паша не знал, что для нее значит его любовь. Зойка всегда отсутствовала...
Остаток дороги проехали молча. Зойка улыбалась набегающему сухому асфальту. Перед въездом в городок высадила Пашу из машины, назвала адрес.
- Нас не должны видеть вместе, сторонись людей, не мельтеши по улицам: новый человек приметен здесь, пересиди где-нибудь, - позволила чмокнуть в щеку, - стемнеет - приходи. Будь осторожен.
III
Бабка, Ангелина Васильевна, давно забыла свое имя и все с ним связанное. Вместо этого придумала кресло, инвалидную каталку и палку. - Хорошо! Наконец-то, узнала настоящую жизнь!
Некогда манящие сердце дали, едва проступающие, недоступные, смутно угадываемые, настигли внезапно и бесповоротно. Реальность, соперничать с которой вправе только смерть. Стерлись из памяти небрежные человеческие лица... истасканные обещания... невозмутимая ложь.... Короткое прощание. Мучительное забвение. Горькое пробуждение. Возможно, лучше не знать истоков жизни и вовсе к ним не приближаться. Но кто знает для человека наилучшее? Может, побыстрей умереть, блуждать в миражах и скитаться, подобно сомнамбуле? Добровольно плыть в сумасшествие или вообще не родиться? Ангелине Васильевне в 84 года выпал жребий - жить. Она остро почувствовала перемену, будто оказалась в эпицентре грандиозного взрыва, кромсающего все и вся. Взбунтовалась перед неизвестностью, но ненадолго. Очухавшись, и здесь нашла много чего. - Неужто время пришло подгнивать?! Ангелина Васильевна привыкла изъясняться сурово и грубо, но мыслей была чрезвычайно высоких и отчаянных. Внимательно разглядывая себя и так и сяк, пыхтела: удавиться что ли? Ясна голова и немощны ноги. Раздраженная, каталась по коридору, пока упоительный сон не гнал в постель....

Трудно сказать, почему появление призрачного капитана встревожило бабку.
- Зачем Люське врать, что за выгода, какой капитан? - терзалась она - Фантазия одна, нет никакого капитана!
Однако, спустя немного, нехотя согласилась: может не все вранье, и, вправду, капитан объявился.
- Образина, прохвост, впрочем, Люське и такой сойдет.
Подперла щеку и уставилась в забрызганное дождем окно; черное слепое небо тыкалось в крыши, ветер хватал небо и свирепо швырял об землю.
- Ну и погодка, б-ррр! - бабка опять подумала о капитане, - лихо на море!
Улыбнулась, представив, дочь: с каждым новым ударом волны та испуганно жмурится и скачет мячиком по каюте. Небось, и помолиться некогда; авось, пронесет!
В глубине квартиры трепыхнулись и легко зазвенели стекла. Бабка поморщилась.
Пахнуло морской сыростью...
Шхуну кинуло влево, под волну, и она пошла креном, заливая через борт. Затрещали обшивка и мачты, в неподвижном небе, как нож над головой, зависла молния; до слез захохотала пучина - судно надолго исчезло в пенистой ярости волны. Удивительна живучесть этого безымянного куска дерева, желающего, подобно навозному жуку, во что бы то ни стало удержаться на поверхности.
На палубе ни души.
- Спят что ли? - для приличия забеспокоилась бабка. На самом деле, ей не терпелось услышать предсмертный ор, хлесткую матерщину, Люськин крик о помощи, скорую и звонкую пьянку напоследок...
Два безжалостных плавника вынырнули из глубины.
- Акулы! - вцепившись в палку, завопила бабка, но в грохоте не услышала собственного голоса.
Красив и жесток танец двух сестер; по слухам, только самки охотятся за человечиной.
- Эй, девки, - закричала она акулам, - кончайте с ними скорее!
Хищницы особо не торопились. Не замечая легкой добычи, снова и снова наступали друг на друга, но в опасной близости непременно расходились.
- Ну давайте же, давайте, - торопила события бабка.
Ураганный вихрь долетел до окна...
Ангелина Васильевна огляделась: шхуна качалась; на палубе, голый по пояс, стоял капитан. В глубоком синем свете молнии напряглись скулы.
- Несчастен обреченный жить среди людей, - именно так, неожиданно высокопарно, она определила капитана, отъехала от окна и пошла колесить наезженным маршрутом...

Из соседней комнаты донесся всхлип либо стон.
- Лизка с Колькой возятся! - плюнула бабка, - что толку вскрывать порожние бутылки?! Наперед известное ничто...
Лиза, услышав шорох, вылетела в коридор: растрепанная, голая, красивая. Секунду смотрела на бабку.
- Ты что, старая вонючка, делаешь здесь?
Бабка остановилась.
- Ух, ты! - прошамкала она, потянувшись к напряженному Лизиному соску. Та резко увернулась.
- Колька-то живой еще? Или подох?
- Живой, спать катись! - ломким басом отозвался Коля.
- Жаль, - бабка изучала Лизу, размышляя, посвятить ли ее в тайну, но вместо этого усмехнулась.
- Чего сосешь-то его? Давно уж высосала. Дура!
- Что? - заорала Лиза, - на себя посмотри?
- И что? Не чета тебе, и Люське не чета... ну, с той еще придется свидеться...
- Вот что, бабуля, - вспыхнула Лиза, - живешь на всем готовеньком, так помалкивай.
- Что такое особенное готовите, чтоб я молчала?
- Вернется мама, и все пойдет по-старому, - неуверенно начала Лиза, но бабка не дала договорить.
- Ты, видать, и впрямь со своим братцем с ума сбрендила; вернется... оттуда не возвращаются, а если иные и приходят, так не приведи Господи. Вот отсюда и пляши.
И поехала на кухню.
До утра Ангелине Васильевне не спалось: сначала нежный зверек жался у нее под грудью; пообвыкшись, нюхал подмышки; играл в прятки с собственным хвостом и терся шерсткой о живот, а потом, божье дитя, устроился на коленях спать. Боясь шелохнуться, бабка так и просидела, считая частые удары удивленного сердца.
На рассвете подул юго-западный ветер...


- Неделю назад, едва начав, оборвала рассказ, побледнела и задрожала. Я ввел успокоительное. Сонливость продолжалась недолго. Ее подбросила дикой силы лихорадка: Люся подскакивала мячиком на узкой кровати, опять лекарство, огромной дозы хватало на час. Необъяснимая и непроницаемая немота; синева, ползущая от висков к губам; я испугался внезапной и драматической развязки, тем более что не усматривал причины... идем, ничего хорошего, - Натан Моисеевич дернул Лизу за рукав, и они поспешили в палату.
Можно лишь гадать, где все это время находилась Люся.
- Юго-западный, закричали на палубе. Спасены!!! - чужое присутствие, Люся замолчала.
Черная зловещая комната.
При виде матери Лиза содрогнулась. Кожа и кости. Лицо фанатички. Ни намека, ни слова о нас, будто не существуем.
Мать всегда отличалась легкомыслием. Постоянная нехватка денег, недавний уход отца, развал в доме, откровенная враждебность бабки, - все нипочем, словно песок между пальцев. Лиза считала мать неудачницей - мать не сумела использовать дикую необузданную красоту, присущую всем женщинам в их роду - потому рано и поблекла. Бабка, улыбаясь, поглядывала на дочь - ну и ну, два года, как пятьдесят стукнуло, всего-то! Куда все подевалось?
Лиза никогда не замечала в матери чрезмерной мечтательности, поэтому материнские загадки, в которые старался проникнуть доктор, застали ее врасплох. - Никакого сходства с реальной жизнью. Откуда? В жизни ни одной книги не прочитала...
В последнее время мать частенько выпивала, но как-то тихо и неприметно. Помешательство на ровном месте - иначе и не придумаешь.
- Опять они..., - встревожено, в никуда обратилась мать.
- Заговорила, наконец-то, наконец-то, - обрадовался Натан Моисеевич и кинулся к постели, еще не веря, что кризис миновал.
Люся менжевалась.
- Я многое передумал за эту неделю: ты права - не стоило садиться на эту шхуну, - задумчиво проговорил Натан Моисеевич.
Лиза изумленно посмотрела на доктора, но тот не обратил внимания.
- Как я понимаю тебя, Люси! Надо что-то делать...
Люся чуть улыбнулась.
- Уверенная, что самое страшное позади, я впервые за несколько дней вышла на палубу. Бог мой, сломанные мачты висели на вантах, в бортах зияли внушительные пробоины, по колено воды; корабельная команда, если так можно назвать этих последних людишек, возилась с помпами; воздух гудел от мата.
Еще дул свежий ветер, и море волновалось, но его мощный рык раздавался уже издалека, из глубины, а по верхушкам волн побежала синь. Я жива, жила, дышала, остро любила жизнь! Однако, предчувствие неминуемой беды не оставило даже в эту радостную минуту.
Капитан поманил меня пальцем; под наглыми пепелящими взглядами команды, пошатываясь на ослабевших ногах, я пошла к нему. Еще прежде посмотрелась в зеркало: иссиня-бледное лицо, кровоподтеки по всему телу, нечесаные волосы, разодранное по швам, платье, давно не стиранная сорочка... Черт!
Доктор устраивался поудобнее на краешке кровати, и Люся замолчала. Но, послушав тишину, продолжала.
- Эй! - заорал капитан и широко махнул рукой, - во всем виновата ты!
Мурашки побежали по спине: на море шутить не любят.
- Слушай, - взбеленилась я, - кто может знать тайну стихии?
Капитан ощерился.
- Тебе она известна! Женщина и есть стихия. Бабы притягивают бешенство моря.
Интересно: в чем-то он прав! Ах, если бы речь шла вообще о женщине, мне бы даже понравилось такое сравнение. Он же имел в виду меня, пусть и говорил в третьем лице...значит, предчувствие не обманывало: дело плохо.
- Не то, капитан! - вступился древний старик, и я удивилась его присутствию, - "Она" живет в море, поэтому море не терпит земных женщин. Ревность жестока. Любая земная баба - от злой стихии...
В разговор влез какой-то оборванец, - наша-то даже не баба, а высохший ручей или мертвое болото, она и головастика не пробудит от спячки. Нашел с чем сравнивать...
Все будто только этого и ждали - бросили работу и окружили меня. Судя по их физиономиям, они решили расправиться со мной немедленно.
Небо отступило, но вокруг меня сгустились тучи. Я надеялась только на чудо, странным образом соотнося чудо с капитаном. Взгляд его плыл поверх наших голов - привычка безнаказанно вершить зло оставляет человека равнодушным.
- Вот так штука! - воскликнул он. Все оглянулись. В двадцати метрах от шхуны море обагрилось кровью: на поверхности появилась разорванная в куски, акула; налетевшая стая, очертив полный круг, быстро расправилась с ней. Мгновение все молчали.
Капитан яростно пошел на меня. Команда за ним. Понеслись проклятья.
Я разозлилась, мне нечего было терять.
- Ты что с ума сошел или ошалел от акул?
Я не договорила, капитан рванул меня, протащил волоком по доскам палубы, швырнул в каюте на койку.
- Ну что, сука, ждешь, чтобы тебя пожалели? Да ты, тварь этакая, должна на коленях ползать и умолять, чтобы тебя пристукнули.
- Это еще почему?
- Что за жажда выжить? Что ты, блядь плюгавая, знаешь о жизни? Наверняка у тебя в башке грязные рубахи и прочая чепуха. По-настоящему, по-божески, надо тебя просто убить.
- Но обыкновенное сострадание?..
Он расхохотался и махнул в сторону обагренного кровью моря.
- Вот оно-сострадание! Ты называешь нас распоследними людьми, ну что ж, ты на сей раз права. Мы такие и есть! Я и моя зверская команда - последние!
- А как же гнилой и влажный остров? - я пыталась умиротворить его, - разве мы туда не поедем?
- Время тянешь? Так оно и должно быть, ваша паршивая земля - просто меняльная лавка. Какие варианты? Постой, угадаю сам!.. Голодной матросне - час на каждого, ну а мне.., по правде говоря, хотелось бы другой бабы и в другом месте, но делать нечего, - в бешенстве поглядел на меня, - я истерзаю тебя...
Господи, - я сжалась в комок, - передо мной стоял дикарь и варвар, бандит и укротитель духов, заключивший союз с дьяволом, и к тому же хозяин шхуны и моря. Его слова, его взгляда достаточно, чтобы уничтожить меня.
- Заебете до смерти? - мрачно поинтересовалась я.
Капитан, как смерч, ринулся на меня.
Люся потерла ушибленные места...
- Ты шутишь, Люси? - воскликнул Натан Моисеевич, - зачем дразнить его?!
- Почти тотчас причудилось, - продолжала Люся, - да, да, именно причудилось, больная галлюцинация, навеянная, быть может, недельной качкой, я где-то уже слышала этот звук: скрип колес... будто кто-то откатился от иллюминатора...я оторвала голову от ладоней... капитан, видимо, тоже что-то почувствовал, подскочил к двери и резко распахнул... нежный шелест волн...
- Ну же... продолжай! Это важно, важно, - Натан Моисеевич встряхнул Люсю за плечи, но та брезгливо отдернулась.
- Прекратите! - заорала Лиза, - оставьте ее в покое! Вы доведете ее до сумасшествия, вы... вы... вы палач!
Доктор сощурился: эта маленькая соблазнительная сучка отрывает от неясных и причудливых блужданий по жизни.
Хотел взорваться, но сдержался и холодно проговорил.
- Так надо, я ищу причину.
- Какую причину! - топнула ногой Лиза, - того и гляди сами рванете на шхуну!
- О чем ты? - Натан Моисеевич, казалось, полностью пришел в себя и забормотал на латыни о какой-то сумеречной болезни, распространенной в средневековье...
- Как думаешь, - вдруг ревниво прервал он, - Люси не терпится отдаться капитану?
Лиза застыла.
Она слепо верила только в свою судьбу. Другие мало интересовали ее. Мать - не исключение. Безумие матери, метание среди призраков казались искусным притворством. "Мать". Пустой звук. Лиза желала ей одного: пусть отыщет тихую и безопасную лагуну, где ее душа успокоится с капитаном ли, с доктором, в одиночестве, с чертом, с дьяволом, все одно. Зачем она всех мучает? Садистка! К черту жалость, надо себя любить, только себя! Нахрапом или хитростью разорвать все эти условности. Выпустить зверя! Покончить с матерью!
Она резко развернулась и с треском хлопнула дверью.
В комнате стало тихо-тихо, будто набежавшая волна смыла накипь разговора. Люся мгновенно провалилась в глубокий сон; Натан Моисеевич, осторожно примостился на уголок подушки и тут же сам захрапел.
Дыхание покоя.
Воздуха нет. Только дождь.
Глотнув дождь, Лиза побежала по улице.
IV
- Хорошенького помаленьку, - рассуждала Ангелина Васильевна.
Она сидела на стуле в прихожей; Коля, прислушиваясь к каждому звуку на лестнице, смазывал маслом колеса каталки.
- Что, Колюнь? Как жизнь-то? - решила она поразмяться. Внук недоверчиво стрельнул Лизкиными глазами.
- В школе хорошо.
- А дома? Вообще как?
- Дома тоже хорошо.
- Поговорили ... а с Лизкой хорошо?
Коля отчаянно покраснел.
- Очень.
- Расскажи.
Колина голова напротив ее колен; хорошо бы придвинуться ближе: его жар полезен для ревматизма, и Лизка, увидев, психанет, будет ночью пилить его, под утро исколотит.
- Колюнь, - вкрадчиво и ласково настаивала она, - расскажи, может вместе что придумаем.
- Придумаем?
Сморчок, - выругалась про себя Ангелина Васильевна, а вслух сказала, - Много чего можно придумать, например, как еще счастливее стать. Чтоб Лизка никуда не делась. Ты ведь этого не хочешь?
- Нет, - Коля смущенно посмотрел на бабку.
- Ну вот! - ей нравилось смущение внука, оно заводило, возбуждало, молодило, толкало дальше, - Не стыдись, говори. Чего стыдиться? - Сама же подумала о древнем женском бесстыдстве. Что мужчина против этого?! Ребенок!
В конце концов, все женские истории бесстыдны, какую ни возьми! Как пить дать, Ангелина Васильевна могла поклясться кому угодно, именно Ева первой обнаружила волнующее отличие от Адама. Он не додумался бы. Куда ему дурачку наивному? Слюнтяй, романтик! Где ему понять бабскую повадку: навести много туману, самого разного - на все случаи жизни, сочинить этакий потусторонний взгляд, сомкнуть ресницы, вскинуть, как в первый раз, даром, что сотый, подавиться слезой, изумляться по поводу и без, оттопыренным пальчиком пококетничать...свести брови в гневе - все на пустом месте... нет ничего, хоть тресни! Пусто! Не ходи туда, не смотри, глаз у тебя таких нет, чтобы разглядеть...
Мало помалу, тонкая грань, отделявшая эти потаенные мысли, растаяла, и Ангелина Васильевна заговорила вслух.
- Женщины! Хоть каждый день на исповедь вызывай. Все та же песня: тому дала, и тому дала, этому пока нет, но обязательно дам, ничего не могу поделать - искушение дьяволово... об этом не помню - может и давала, пьяная была, тот без спросу взял. Да кто ж такое вынесет? Святые отцы попотеют, ох, сладко попоте-ю-ю-ю-т от подробностей, иные кончат прямо в исповедальне,.. а то, какая-нибудь, особо ярая, схватит слугу божьего в припадке благодарности за руку и зажмет под грудь, али между колен. Уж эти мне мрачные комнатенки, задымленные грехом! Бабы все примечают - до Бога ли сейчас слуге его?! Бабам весело! Чего далеко ходить?..
Ангелина Васильевна лукаво посмотрела на Колю.
- Знаешь Солониху из соседнего подъезда, торгует зеленью у магазина? Племянник к ней приехал. Видел? Белобрысенький, плюнь - захлебнется. Мало того, всех баб рассказами о нем извела (каждый вечер трут между собой), так нет - в церковь потащилась. Смотрю в окно - обратно летит, как на крыльях, будто у Бога справку выпросила, ничего кругом не видит, я крикнула, чтоб зашла, слушай!..
Ангелина Васильевна, наконец-то, сдвинулась на край стула поближе к Коле. Прикоснулась коленом к щеке: гладкая, не бреется еще.
- Вижу, Солониха горит поделиться; мне и самой не терпится, поэтому не томлю. Грохнулась она на табурет и поехала... а я прямо к Пресвятой Деве - баба бабу, решила, быстрее поймет. Но только заикнулась, отчего-то смех разобрал: неземной младенец всегда грудь ее сосал, а тут, то ли тень легла, то ли что другое, не знаю, только младенец показался совсем взрослым, а если от двери смотреть, так и вовсе старик - морщинистой рукой за сиську уцепился. Вот фокус, думаю. Он - все в одном лице. Ну, думаю, дело в шляпе - поймет. Снова подошла. Всмотрелась как следует: Мария насуплена, не в настроении. Ну, ее понять можно, у меня-то до этой истории с племянником четыре мужа было, а у ней один, да и того не видать, не слыхать... чего такого для нее сделал, чтобы помнить его? Ей этот младенец, с неба свалился, он и муж, и отец, и любовник, и племянник, и сын... Решилась, наконец, спрашиваю: можно или нет с племянником? Мне, отвечает, сама видишь, можно, тебе - нет. Это как понимать прикажешь? - пока тихо благоговейно шепчу, чтоб только она и я, но чувствую злость закипает. Так и понимай, как сказано. И все! Замолчала! Глаза опустила, грудь свою рассматривает. У меня, Ангелина, внутри все перевернулось. Мать твою, заголосила я, у меня вопрос жизни и смерти, ты кто такая, что б с людьми не по-человечески обращаться? Знаешь, что она мне ответила?! Рукой своего старикашку прикрыла: Запомни и молись! Все мужчины мои, все до единого, все из меня вышли, все меня ищут, все меня найдут! Я аж задохнулась - это где ж такое видано?! Тут подскочил ко мне в рясе, сосунок совсем: пройдемте - махнул рукой к выходу - зачем паству смущаете? Плохо нашей матери сегодня, от ревности тронулась. А я уж совсем голову потеряла, грудь свою из-под кофты вытащила и ору на всю церковь: Говоришь, все у твоей сиськи топчутся? И на мою охотники найдутся... Вытолкали меня взашей на улицу, сосунок, пока толкали, рядышком терся, но на него не сержусь, а умиляюсь, шепнула на ухо - к вечеру заскочу, он меня крестным знамением, вот так, осененная, и помчалась...
- Колюнь, в этом все бабы и есть! По-моему, так обе - дуры! Что Пресвятая Дева, что Солониха.
Сделала паузу и снова.
- А грудь у Солонихи, Коля, до сих пор отменная, как настоявшееся тесто.
Ангелина Васильевна сквозь ресницы искоса глянула на внука; почувствовала, как задрожал Коля; дрожь передалась и ей, заскоблило между ног, потянуло в животе. Томительно....
Коля отшатнулся, но тут же снова прижался к бабке и еле слышно, так, для проформы, пробормотал.
- А почему ее Солонихой зовут?
- Это, Колюнь, смешная история. Хочешь послушать?
- Хочу, - взгляд внука затянулся дымкой.
Ангелина Васильевна смелее зажала между ног его голову. - Солониха, потому как солененькое любит. Погоди, дай припомнить... Первого ее мужа не знала - он к тому времени помер. Поговаривали, от рака языка. К нам она переехала уже со вторым мужем: красавец, певун, да и выпить не дурак. Не знаю, что там такое приключилось, только к весне и он захворал раком языка. А у Солонихи огород начался. Не к месту болезнь мужа; каждый вечер разорялась: вот Бог мужика послал! Огород на руках, а этот не сегодня завтра окочурится! Хоть бы до осени дотянул! Как раз под осень, только убрались, и слег, а в сентябре похоронили. Недолго мучился... Что ты думаешь, дальше случилось? Жил у нас Василий Егорыч - пьянь подзаборная, ну просто кочерыжка гнилая, спал на прелых листьях вот тут во дворе, соберет их в кучу и свалится, а то подогреет сначала огоньком, хмурый ершистый неспокойный человек, к нам захаживал - отца твоего подковырнуть, а больше выпить поутру. Жил свободно, так же и пил - ни от кого не таясь. Его-то и женила на себе Солониха. Все ахнули - сбрендила баба! И что ж ты думаешь? По весне Егорыч начал строить вокруг огорода забор. Пить бросил, а если и выпивал то урывками, с оглядкой, закусывая луком, чтоб жена не орала. Ухоженный огород стал давать большие урожаи - все, как на дрожжах пухло. Солониха в люди вышла. Года через два Егорыч второй забор вокруг прежнего вздумал ставить, высокий, выше человеческого роста: нечего посторонним на огород глазеть! Не любят растения, чтоб на них за зря пялились! И правда - было что скрывать - урожай множился, колдовала Солониха или нет - про то не слыхала. Но только успел Егорыч ползабора поставить - заболел, сначала думали - простуда, но через неделю установили - рак языка. Солониха орала, как резаная: Что за мужик пошел? Забор-то, забор-то! За что мне это? Ни разговаривать, ни хоронить не хочу! Ох, и мужики!!! Крепко ругалась. Умирал Егорыч долго и тяжело, будто незавершенная работа назад тянула. Умер таки. Четвертого мужа Солониха подобрала на вокзале, поселила у себя, отскоблила, откормила, заставила забор кончать. Достроил. Подвел бетонные желоба для стока воды. Но злая судьба и по его душу пришла: настигла его та же самая болезнь года через три, когда урожай на огороде удесятерился, казалось, живи и живи... Но Солониха, правду надо сказать, держалась молодцом! На последних поминках по-доброму вспоминала всех четырех мужей: в корень смотрели, в корень и росли! Вот так, Колюнь.
- А почему Солонихой прозвали?
- На солененькое падка, я ж говорила, - Ангелина Васильевна все еще удерживала его голову между колен.
- Тогда рассказ при чем?
- Так, к слову пришелся...
- Бабуль, все-таки хорошо быть женщиной. Яду много! Хочу ею стать! - твердо сказал Коля.
Ангелина Васильевна улыбнулась его наивности.
- Тебе до бабы, Колька, как до неба. И до мужика не дотянуть, разве что наловчишься бетонные желоба резиновыми патрубками обложить - Солонихе в самый раз потрафишь...
- Кто же я? - обиделся Коля.
- Послед, как есть послед, права Лизавета, - жестко без обиняков заявила Ангелина Васильевна, - ну-ка, помоги переползти.
Была ли это месть за внезапно пропавший кураж и вдохновение, или неспроста она бросила эти словечки внуку?
Коля, пряча обиду в губах и сдержав слезы, помог бабке сесть в каталку. Та примерилась отъехать.
- Не хотела бы оказаться на твоем месте. Ну, я-то, слава Богу, на своем!
К обеду приполз пьяный Паша. Повалился на стул в прихожей и все норовил встать, но засыпал или проваливался в небытие. Просыпаясь, карабкался из горячечного бреда, который проступал страшными признаниями; промчалась мимо Лиза и только хмыкнула. Очухался ночью.
V
Паша пришел по указанному адресу когда совсем стемнело и подморозило лужи. Зойки не было.
- Не вернулась еще, в монастыре.., - прикрыв дверь, хмуро пояснил коротышка, - придет, не ночевать же там... Леонид, - протянул руку, - проходи.
Паша вдруг испугался ловушки и осторожно вытянул голову в комнату: на диване лежала большая черная собака. Собака запрядала ушами, но не подвинулась. Cо стула вспорхнул модно одетый, молодой парень.
- Дианку не бойся, не кусается. Я - Максим.
Чего собаку бояться, ты-то пострашнее! - подумал Паша.
Неловко поздоровались и уселись за стол. Паша, не зная, зачем он здесь, нервничал: грубая, словно бы незаконченная физиономия Леонида, скользкое, лисье лицо Максима, острые злые глаза собаки (та не сводила их с Паши), полумрак - лампа газетой обернута, голо, пусто, хоть бы чаю предложили, нет, сидят, изучают его. Молчат.
Максим, наконец, потянулся.
- Пить будешь?
- Холодно, буду, - ответил Паша.
- Сделаем, - Максим вышел. Коротышка не пошевелился даже, продолжая разглядывать Пашу. Паша посмотрел на дверь: смыться, пока не поздно; стремно здесь! А Зойка? Нет, нельзя, надо ее хотя бы дождаться. Да чего я так?..
- Когда смерть полюбил? - брякнул Леонид.
Паша растерялся.., - Когда? - и не соврал, - С первого разу!

...Отец, мать и Паша, жили тогда не в Москве, а на поселении, в Приуралье. По привычке жили, срок у отца давно закончился, и можно было уезжать, но почему-то медлили. Ютились втроем в четырнадцатиметровой комнате, с печкой во всю стену. Кроме них в двухэтажном деревянном доме еще семь семей... одна другой хлеще... Паша припомнил Александра Афанасьевича, высокого статного деда с окладистой белой бородой до пояса, миролюбивого и улыбчивого... до первой рюмки. А выпивал - с ума сходил, хватался за шашку (от первой мировой еще, трофейная) и гонял по всему дому свою жену, глубокую старуху. - Кончу, сука! И детей твоих блядских заодно! Жена - увел ее в молодости из цыганского табора - проворно носилась по лестнице... и, изловчившись, била мужа табуретом по голове. Александр Афанасьевич падал и мгновенно засыпал. Проспавшись, выползал на четвереньках во двор и просил прощения у жены, детей, прохожих, у всего белого света... Бабы шептались: Эта вовсю гуляла, пока тот на фронте ...будто и невдомек им, что голодно было, детей кормить нечем. Четырехлетний Паша, уворачиваясь от затравленного старческого взгляда, злился и не прощал деда...Через стенку в двух смежных каморках, без окон, жили две семьи. В дальней - муж с женой, благообразные, богомольные старички, в проходной - тетя Зина с тринадцатилетней дочерью Таней. Тетя Зина, потасканная и прокуренная, была парикмахершей в мужском отделении центральной бани. С работы тетя Зина обычно возвращалась не одна, а под руку c каким-нибудь военным. Полночи, примостившись на крыльце, курила одну папиросу за другой. Генерал отдыхает, - отвечала на вопросы. У ней все были генералы. Ольга, внучка буйного Александра Афанасьевича, объяснила по секрету Паше, что отдыхает "генерал" с дочкой тети Зины, Таней, за ширмой, которую специально для такого случая вытащили из чулана. Тетя Зина прихватила ее на барахолке загодя, когда Танька еще под стол пешком ходила. - Ничего вы, дуры, не понимаете, судьбу купила! Так и вышло. Пышная красота юной дочери оценивалась в рублях, но тетя Зина торговалась из-за каждой копейки. Как-то под вечер въехала во двор на новеньком москвиче... И тут приключилось такое... даже Пашкин отец, темный и безучастный ко всему, взволновался и щелкал языком. Старушка из дальней и смежной с тетей Зиной комнаты, целыми днями клавшая поклоны за упокой своих деток - они все, как один умерли, не родившись - зарубила насмерть мужа. Богоугодный человек, называла она его. С топором в руках, окровавленная, выскочила на улицу и рассказала в горячке: у Зинки зашебуршались; рано вроде, думаю, для генералов, ну и прильнула к замочной скважине: мой стоит и у Таньки что-то просит, умоляет, глаза смежил и тянется к ней, та уперлась, но вдруг как заорет: на хрен иди! Я насторожилась, а мой все не уходит, клянчит... ухом припала, слышу, дай потрогать, али сначала сама потрогай, он уж мертвый почти, не бойся! - опять смотрю - из ширинки достает, Бог мой, я сама-то лет двадцать не видела, рукой его дергает, а сам дурак дураком... слюни пускает... тут, бабы, не знаю, откуда силы взялись, схватила топор, дверь рванула и одним махом, не раздумывая...
Всегда тихая, как поганка, старушка, вроде помолодела даже... жизнь так и запульсировала в ней. Тогда-то Паша впервые и увидел смерть. За ширмой постанывала от страха Таня. Дедушка Петя, час назад качавший Пашу на коленях, скрючившись, лежал на полу. Неподалеку - наполовину снесенный топором, череп. Тетя Зина в сердцах пнула череп в стену, смела ширму и вцепилась дочери в глотку: Говори, паскуда! Танька, извиваясь, призналась: дедушка Петя каждый день застревал у них в комнате, господи, было бы на что смотреть... Не про то спрашиваю - тетя Зина сильнее сжала пальцы - деньги давал? Два раза - захрипела Танька - всего-то два раза и дал... Старушка, все еще с топором в руке, услышав про деньги, побелела и поехала скатываться по стене на пол, ближе к мертвому мужу... Дело представили так: дедушку Петю зарубил неизвестный маньяк. Подвыпившие милиционеры, не вникая в подробности, поискали маньяка в соседних квартирах, не найдя, успокоились. Тем и кончили. Гроб с дедушкой Петей два дня стоял в дальней комнате. Старушка, словно именинница, нарядилась в старинное темно-коричневое платье с кружевным воротником, висевшее на ней, как на вешалке. Но все равно - красиво. Паша не сводил глаз с дедушки Пети: под нижней челюстью протянули платок и закрепили узлом на макушке, чтоб череп не съезжал. Со стороны - будто зубы болят. Дедушке Пете было очень больно и стыдно за свой видок; похоже, Паша один понимал это, и пока не видели взрослые, ободряюще дергал деда за лацкан черного свадебного пиджака. Тот, однако, отмалчивался. Смерть молчит - шепнула на ухо Ольга. Уже перед самым выносом, когда стали прощаться, старушка зарыдала и надолго зарылась лицом в мужниной ширинке, но дедушка Петя и тогда не шевельнулся. Смерть неподвижна как схваченное льдом до самого дна озеро - опять прошептала Ольга. Еще расскажи, еще - очаровался Паша. Зрячая, смелая, мятежная, неистовая, тебе этого не понять пока. Смелая, мятежная, неистовая - запоминал Паша по дороге на кладбище. Слова катались во рту, будто обледенелые камушки, морозили альвеолы и нёбо и многое обещали впереди...

Вошли Максим и Зойка, на улице встретились.
Сели пить. Паша глазами вцепился в Зойку. Соскучился. Что за баба? Сколько ни смотри - все в первый раз!
- Ну, к делу?! - начал Леонид.
- Погоди, - Зойка налила себе до краев стакан, - сначала скажи подходит Пашка или нет?
- Четкий парень!
- Еще в любви ему признайся..., - осклабился Максим.
Зойка улыбнулась и впервые за день посмотрела на Пашу.
- Человека убить надо, Паша. Убить, чтоб не подкопались, большие люди заинтересованы и большие деньги крутятся, - повалилась на стол, сдвинула стаканы и захохотала.
Тревожно вскинулась собака...
Паша оторопел. Все будет, как скажет Зойка. Пойдет и убьет. Кого угодно. Безразлично. Как решит, так и будет.
- Когда? - Паша испугался, что Зойка передумает, что это всего лишь шутка, и другого случая не подвернется...
- Да хоть сейчас.., - она продолжала хохотать, - вот бы Анютку сюда... в самый раз насчет нашего с ней разговора о Боге. Я ведь, Паша, сейчас из монастыря, сестричка у меня там объявилась...
- Ну? - заелозил Максим.
Леонид угрюмо посмотрел на него.
- Вот мы с тобой, Паша, и предали Бога, пока в мыслях, но до дела рукой подать, правда? - Зойка утерла выступившие от смеха слезы, - П-р-а-в-д-а, Паша? Украдем у них Бога? Убьем, но по-человечески, чтоб на этот раз наверняка умер? И похороним, на вырученные деньги... п-о-х-о-р-о-н-и-м.
- Предам, сто раз предам, убью, только скажи.
Какая-то надоедливая, как мозоль и невидимая жила, до сей поры удерживающая сердечный жар, не выдержала и порвалась; Паша грохнулся на колени, пополз вдоль стола к Зойке.
- Люблю тебя... люблю!
Зойка прижала локтем его голову к животу, а сама разливала по стаканам...
- Верю, Паша.
- Я тоже люблю, - взорвался Максим, - ради тебя в Днепрогэс прыгал ...
- Скажешь тоже, прыгал! Провалился! А турбиной не тронуло, потому, как в стельку был, - дразнилась Зойка.
Пьянка набирала обороты, когда Леонид вдруг ударил кулаком по столу.
- Хватит жрать! К утру покончим со всем. Приду через два часа, - потащил Максима к выходу. Собака за ними.

Зойка сразу потушила свет и легла одетая на диван, согретый собакой. Паша прилег рядышком. Корабликом качался он в Зойкиных руках, мечтая о приступе: Зойка изо всех сил будет сопротивляться, такова натура. Он, Паша, убийца! Еще бы! Одним ударом повалит Зойку на кровать, стиснет до боли, за жопу прихватит и прижмется, пусть сначала почувствует, какой у него сильный и прыткий. Дразнить будет, пока сама не вцепится в брюки; вихляясь, раздвинется, втиснет член в голодное волчье логово. Паша и там станет хозяином: сжать или ослабить хватку...
- Расскажи об Ангелине Васильевне, - шепотом попросила Зойка.
Чего о ней рассказывать? - Паша нехотя спустился с небес, - бабка, как бабка, из ума выжила...
- Мне бы капельку ее ума. Не идет из головы; что-то дикое, необъятное, первобытное в ней...
- Художественная ты женщина, Зойка. Книги бы тебе писать! - распсиховался Паша. На самом интересном прервала.
Зойка еще немного покачала его и задумалась.

- Ждала тебя, наконец-то, - Анюта повисла на шее. Зойка поласкалась немного и уселась на кровать. В келье прохладно и сумеречно. Рассохшиеся за лето рамы проложены пестрыми тряпочками. Весело.
- Ну?
Анюта спешно развернула лист: все тот же обнаженный Бог; четче линии, ретушь, а кое-где цветной карандаш.
- Повязку с бедер убрала, хорошо, меня она всегда смущала, - Зойка, дыхнув перегаром, лукаво улыбнулась, повела ногтем по члену, - под повязкой тайна, а ты раз... молодец. Тайна-то - о двух яйцах... надо же.... А член? Он всех устроит? Уверена? Ваш-то Бог ко всем обращается, стало быть, и член всеобщий?!
Анюта, подрагивая плечиками, слушала.
- С чего ты взяла, что он мужик? - засмеялась вдруг Зойка.
- Кого же я сосу? - ахнула Анюта.
- Не знаю,... расскажи
- Конечно Бога, кого еще! Каждую ночь. Хорошо!
- Ерунда! Слышала, он и женщиной был? Что и говорить, бабская судьба неулыбчивая. Бабы?! Все одна к одной, разве различишь? Вот и затосковал по хую, взмолился: жить незачем - верни мужскую плоть! Вернули? А кто его знает, что на самом деле было? Может и кастрат. Иначе и понять ничего нельзя, как примирить нас всех?! Тряпкой накрыли... А ты размечталась.., - Зойка не отрывалась от рисунка, - с чего это он ожил-то у него, ишь какой толстый!
- Таким во снах приходит, я сосу, не отрываясь, он у него бездонный. Выпьешь до дна, говорит, жить вечно будешь...
- Поверила его басням? Или сосать нравится?
Анюта покраснела.
- Пробовала по-человечески, ноги раздвинуть, все такое?..
- Тогда меня точно из монастыря выгонят, здесь девственность чтут...
- Чушь. Все бабы втайне мечтают дать и забеременеть. От Святого Духа... как Мария. В этом - великая разгадка бабы. Забеременеть от Бога и Бога родить. Людям Бога, себе сына и любовника! А тут и карты в руки - ж-а-д-н-ы-й до бабенок ваш Бог - в каждой кровати побывал не по разу.
- Но и здесь вранье - мне кажется он мертвый, а не живой! Жить-то у него ни хрена не получилось. Жить! Откуда ему столько воли взять? Каким боком ваш Бог повернут к жизни? Смерти в нем больше всего. В смерть зовет. Ничего кроме смерти. Вот так! Не обнажай его, дорисуй повязку. Больнее всего бабам правду узнать. Пусть мечтою тешатся, да обещанием великой измены устрашают своих вполне земных мужичков. Ты же правды не бойся - пусто под тряпкой...
- А как тогда? - прошептала Анюта.
Никак, плюнь на него, говорю тебе мертв и больше ничего! - Зойка фыркнула и вдруг вспомнила Ангелину Васильевну: "Сама себя, сама..." Шальная догадка. Подарок, а не бабка! - подумала она и заорала.
- Раздевайся!
Анюта резво накрыла ладошкой Зойкин рот.
- Тише, - повозилась с крючками, послушно скинула одежду.
- Сама в себе всё носишь, смотри, - Зойка погладила тонюсенькое девичье тельце, - раздвинь ноги, видишь? Это он! Хуй мальчика, спящего в тебе... "мальчик с пальчик" - сказку помнишь? - Зойка, опустившись на колени, ласково-ласково погладила анютин клитор, - потрогай сама, сдвинь кожицу кверху.
Анюта испуганно зажмурилась.
- Во мне кто-то есть?
- Есть, еще как есть. Смотри!
Анюта с опаской глянула вниз: языком Зойка указала на розовый кончик.
- Зачем он там?
- Это знаешь только ты...
- Отчего такой малюсенький?
- А это уж твоя забота: вырастить в себе мужика, а помрет младенцем - хана тебе. Я сама только что поняла - откровение, что ли снизошло.., - Зойка загрезилась: "сама себя, сама...", - много об этом раньше думала, а тут... ну, конечно же, бабка именно об этом тогда кричала мне... своего единственного ненаглядного с самого рождения в себе носим, им и должны заниматься, его рожать... только с ним любовь узнать, а твой Бог... подлец он... себе... на себя тянет... Подумай, если все по его слову, от тебя ничего уж и не зависит, только сидеть и ждать. А если по бабкиному - ты одна для себя, как захочешь, так и будет!
Анюта затряслась.
- Про мужа Бог говорит...
- Глупости. Кто сравнится с Богом? Нет таких мужиков. Поэтому ебать тебя все равно будет только Бог. Он и есть твой истинный муж. Ты мыслями к нему обращена и нечего его сравнивать со всем земным. Постой, разве Бог говорит хоть слово о любви к мужу? Слово "любовь" он оставляет только для себя... Ну, бабка, дает! - Зойка чуть не зарыдала от счастья.
- А знает Бог того, кто спит во мне?
- Конечно, знает и хочет смерти его,... потому что это - настоящая измена, могущая стоить Богу его бесконечной жизни, которой он всех заворожил.
- Если... как ты говоришь... но как родить?
- Я говорю: все при тебе, все в тебе без всякого Бога.., о многом самой еще надо подумать, не все ясно.
Анюта безо всякого стыда принялась рассматривать себя: натянула посильнее кожу на лобке - розовый кончик выпрыгнул наружу, тронула пальчиком, двумя пальчиками, попыталась в кулачок взять, не получилось, потерла... внезапно Зойка изогнулась, как пантера прыгнула на нее, отбросила руку, присосалась сама, закричала: он твой, твой, всегда только твой, сколько бы я не просила - он твой! Анюта едва стояла на ногах. Но дрогнули и подогнулись колени, полетела на пол; Зойка, не выпуская крохотное чудо изо рта, закружилась на четвереньках... Окаменевший глубоко в животе айсберг ожил, сорвался и тронулся в путь.
- Вот он, - прошептала Анюта....

В дверь постучали, Зойка встряхнула Пашу. Леонид явился один.
- Готовы? Он готов?
- Все в порядке, - Зойка влезла в калоши и накинула длинное до полу пальто. Паша, опустив ноги с дивана, наблюдал за приготовлениями.
- Передумал что ли? - спросил Леонид.
- Не тревожь, дай сосредоточиться - Зойка подсела к Паше, погладила по голове, - не бойся, я рядом, рядом...
- Этого не боюсь, Бога не боюсь, тебя боюсь...
- Потом обо мне поговорим.
Паша вдруг ощутил нестерпимое и дикое желание ударить Зойку, забить до смерти; он подозревал: и после ничего не изменится, через двадцать тридцать убийств ... не поймает ее, Зойка опять заскользит придирчивой насмешливой тенью. Наваждение...
- Пашенька, - Зойка потянула за руку, - времени мало, рассвет скоро...
На крыльце обняла и поцеловала в губы.
- Я здесь останусь.
- Не пей без меня, дождись, - только и сказал в ответ.
Леонид, подгоняя, ударил его в плечо и растворился в темноте.

Морозно. Тихо. Щербатый месяц сквозь неплотные облака.
Паша распрямился и зашагал в ногу с Леонидом. Петляли минут десять. В одном месте перебежали главную улицу, обошлось, никого, и опять нырнули в проулок.
- Здесь, - Леонид притормозил Пашу, собрался и деловито заговорил.
- Дверь открыта, зайдешь, справа под половиком пистолет... стреляй через подушку...
- Стрелять? Я никогда не стрелял...
- Зойка говорила, ты..., - вытаращил глаза Леонид.
- Мало ли что по пьянке болтал.
Леонид замолк, соображая что-то.
- Стой здесь, не топчись, не следи, я мигом, - тут же пропал.
Паша вовсе забыл о деле, будто не касалось его. Он рвался к Зойке: одна, нельзя одну оставлять... вдруг этот побежал ее убрать, как свидетеля, а потом и его шлепнут, не увидятся больше, про пистолет нарочно заговорил, хороший предлог.... Перед Пашей встала зверская картина расправы: Зойку только мертвую можно выебать ... пока теплая ... ее руками себя обвить... заставить шевелиться мертвые губы ...ударить позвоночником об пол, чтоб ноги раздвинулись,... Паша дико возбудился, рванул член, зажал в кулак..., и: вот он резкими толчками входит в остывающее тело, раздирает промежность, до самого сердца проникает.., член, больной взбухший, первый раз взрывается в Зойке... в момент смерти выплеснула весь яд ... стерильная, как младенец, ему досталась.... Паша едва дышал, с ладони стекала сперма. Запахнулся, повернул бежать, и налетел на Леонида.
- Чего топчешься, сказано стой, - прошипел тот, - вот, держи.
Аккуратный горный топорик.
- Скалу прорубит, так что, давай... комната напротив двери, свети осторожно, - протянул маленький фонарик, - кровать, как войдешь, слева, головой к входу, удобно, только взмахни, пистолет не трогай, пусть там и лежит, ни пуха...
Застыл воздух. Замерло все вокруг. Паша обрадовался, что скоро все закончится и, стряхнув морок, бросился к дому. Оступился несколько раз об острые обледенелые грядки, но не упал, улыбнулся только.
Дверь не скрипнула, верно, заранее смазали, комната нараспашку, на цыпочках два шага, налево, на подушке чернеет голова, взмахнул топориком. После такого удара никто не выживет, - сообразил. Все. Назад - два легких шага. Бесшумная дверь. Быстро, быстро, бегом: гряды, калитка, Леонид на корточках у забора. Паша упал рядом.
- Рвем когти?
Леонид выхватил топорик, обмотал тряпкой и спрятал за пазуху.
- Все четко?
- Как заказывал. Кто был-то, мужик или баба, не разобрал?
Леонид в ужасе застыл на месте, и тихо-тихо.
- И мужик, и баба.
- Одна голова была...
- Назад, - Леонид сгреб Павла, снова воткнул в руки топорик и потащил за собой, к дому, - живее, блядь, пока свет не врубили.
Словно перелетели сад и ворвались в дом, когда на пол в прихожей легла узкая полоска света: из туалета выплыла сонная пожилая тетка.
- Бей! - рявкнул Леонид.
Тетка только что успела рот открыть - топорик, пробив лоб, увяз по самую рукоятку - с шумом повалилась на пол. Головой к яркому свету. Паша глянул и отскочил к выходу: обезображенное Зойкино лицо, морщины на щеках и жирной шее, мужские височные залысины, жидкие волосы, заплетенные на ночь в косы... огромные груди дыбились под тонкой полотняной рубахой...
- Кто это?
- Как кто? Ее мать, - Леонид осторожно заглянул в комнату, посветил фонариком: старик мирно лежал, уткнувшись лицом в темную от крови подушку, - Вытаскивай топор!
- Ты ж, гад, подставил меня! - заверещал Паша.
- Вытаскивай!

Из рассеченного лба брызнула кровь, залила глаза и уши, булькала во рту...

- Как же Зойка? Зойка-то как? - вдруг заплакал Паша на улице; в трясучке вцепился в Леонида; тот тщательно осматривал землю у забора.
- Эх, - Леонид плюнул в кулак, - вот теперь все, идем!
- Она простит меня? - умолял и плакал Паша.
- Какая разница, вы долго не увидетесь.., - спокойно объяснил Леонид, - все уляжется, тогда приезжай, теперь иди, пешком до следующей станции, держи водку, чтоб не замерзнуть...
- Без Зойки не поеду..., - Паша откусил пробку и вытянул из горла - дрожь унять.
- Убирайся. Возникнешь - морду набью!
- Мне нужно было ей доказать.
- Доказал. Что дальше?
- Люблю ее.
- Люби, но чтоб до весны тебя ни видно и не слышно, понял? - Леонид повеселел, треснул в грудь, - иди.

Через полчаса Паша уже не помнил об убийстве. Будто не с ним случилось; только тяжесть в желудке, да страх перед долгой разлукой с Зойкой. Попивая водку, пересек поле, пьяным ворвался в лес; за каждым деревом мерещилась Зойка; до самой станции Паша шарахался от дерева к дереву.
VI
Красный рассвет напугал Натана Моисеевича до полусмерти: сквозь прищуренные веки увидел огромный багровый шар, повисший прямо за стеклом, будто адская стертая до десен пасть: сожрать, уничтожить...Что?! - подскочил к окну, дернул шторы. На соседней койке переливчато храпела жена, за стеной подпевала внучка. Схватив халат, Натан Моисеевич помчался на кухню, брызнул на лицо из крана, упал к столу, втянул голову в плечи, в отчаянии обхватил руками. Красный ад зверски приплясывал в медных кранах, заграничных фарфоровых вазах, в лоснящемся кафеле и пластиковом полу, цеплялся за голые ноги и взмокший от страха живот... Люси, Люси, - тряслись губы, - почему синее, у меня - кровавое; грех, смерть, неотвратимая любовь, красное, багровое. Огненные, галлюцинирующие, исполненные ярости и гнева, силуэты, их бешеные вибрации передавались телу - Натан Моисеевич еле удерживался на стуле. Где треснула железная скорлупа, где? - ударил себя кулаком. В уме не укладывалось, как он, такой уверенный в своей безграничной безопасности, защищенный ученой благополучной жизнью, стал жертвой чудовищного и загадочного гипноза.
Но белая полоса кильватера в вишневой волне ослепила, ослепила... Натан Моисеевич, накинув, что было под рукой, выскочил на улицу. Он несся, не разбирая дороги, перепрыгивал трамвайные пути и подземные переходы, юркал между машинами, пинал светофоры, ругался с ментами, плевал на все. ... Спятил,.. что с того... пусть так... пузырчатое море всосало разлитый бензин, щепы, окровавленные бинты и тряпки... Вдруг прямо перед Натаном Моисеевичем грязная корма отплывающего судна, лопасти винта... пенистый хвост... Не медля ни секунды, прыгнул в воду и быстро догнал. Его заметили и бросили веревку. Оттолкнув жирного потного шкипера, шмыгнул мимо капитанского мостика, двух женоподобных мужиков, закручивающих штурвал в четыре руки, съехал по узким поручням вниз, заглянул в машинное отделение, чуть не оглохнув от шума, захлопнул дверь... Наконец, вот эта, здесь, собачья конура, не каюта, - чертыхнулся, протискиваясь и тут же погрузился в черное безмолвие...
Люся только-только просыпалась и беспокойно ерзала под простыней. Натан Моисеевич потихоньку стащил с себя мокрую одежду, отжал прямо на пол, аккуратно развесил на стуле и, нащупав край койки, уселся в ногах.

- Ты здесь лишний, - вдруг сказала Люся.
- То есть как? - растерялся Натан Моисеевич.
- Помочь не поможешь, да и не нужна мне помощь.
- Как...?
- Так, иди, откуда пришел.
- Я корабельный врач, - не веря самому себе, защищаясь, воскликнул Натан Моисеевич.
Люся истерично захохотала.
- Что с того?
- Ты обязана все рассказывать мне.
- Впрочем, сиди, - продолжала она безучастно, - тебя как бы и нет. С какого боку ни ткни - везде пусто, не за что зацепиться.
- Неправда, - обиженно возразил Натан Моисеевич, - со мной странные вещи происходят, с утра горячее и красное накатило, не отступает, борюсь, но пока напрасно.
- Удивительно. А ты не борись, посмотри...
Натан Моисеевич расслабился. Красное мгновенно сдавило горло. Он непроизвольно зарыдал.
- Ну, чем плачешь?
- Слезами, - разозлился он, - чем плачут нормальные люди?
- Я о том же. Приходи, когда кровью заплачешь, нормального человека с кровью выцедишь... Слезами.... Не смеши!
Натан Моисеевич оскорбился.
- Забываетесь, Людмила... ээээ
- Заткнись, не раздражай, не помню ничего, - прислушалась. Далеко по коридору раздались уверенные хозяйские шаги. Шоркнула дверь, и появился капитан. Включил свет; сунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок, чего-то выжидал. Живописный сильный мужчина лет сорока, волнистые до плеч густые волосы, расхристанная борода, наглый жестокий взор. Всякая мелочь имела сейчас значение, было в нем еще что-то тягучее, горькое... в складке рта, почти невидимое, еле уловимое - злой дух погибели, смерти... Люся нервно вскинулась и открыла глаза. Цвета моря. Глаза моря, вместившие все ужасы и страдания тех, кому не суждено вернуться на берег, чьи тела скормлены рыбам, либо растерзаны людьми, а кости рассеяны по дну. Капитан закурил, и в люськиных глазах вспыхнул отраженный огонёк.
Натан Моисеевич слабо пискнул; одному Богу известно как он выдержал Люськин взгляд и не умер от страха. Единственное желание - бежать! Но куда?! Ни звука, ни шороха, ни всплеска за бортом. Молчание!
Первым его нарушил капитан. Шумно прошелся по каюте и, не обратив внимания на мокрую одежду, развалился на стуле. Собственно, он и Натана Моисеевича не видел, будто и не было.
- Дай мне еще два дня! Не готова, - крикнула в отчаянии Люся.
- Не верю тебе! - капитан, не вставая, закинул ноги на койку и пнул Натана Моисеевича: тот очутился на полу; быстро сообразив, что к чему, пополз к выходу. Он ждал удара, по спине или голове, вот сейчас его схватят за волосы, вырвут язык, отрежут уши, отрежут хуй, выебут в жопу, заставят есть говно и сосать у всей команды, проткнут, подвесят на мачте, вот сейчас... во рту пересохло, перегорело...
- Натан Моисеевич! - подлетела напуганная медсестра и, скинув халат, набросила сверху, - вставайте, давайте помогу, вам плохо, что случилось?
Натан Моисеевич еще немного поползал и, наконец, увидел перед самым носом знакомые туфли на стоптанных каблуках, треснувшие квадраты линолеума... дешевые чулки... Согласно кивая, позволил себя поднять; медсестра беззастенчиво потрогала голый член и застегнула халат на все пуговицы.
- Поезжайте домой, я вызову машину, вам необходимо отдохнуть.
Натан Моисеевич все еще был в ступоре.
- Ниночка, да, конечно, отдохнуть... Ниночка, я предал свою любовь, только что, там...
- Эка невидаль, поспите - запоете по-другому.
- Ниночка, почему ты не замужем? - жалобно захныкал он.
- За кого выходить-то, Натан Моисеевич?
- Да хоть бы за меня, мне страшно...
- Вы женаты давно, сколько вас знаю... к тому ж, разве он все еще?.. - медсестра улыбнулась и опять потрогала мягкий член.
- Женат? Ниночка, она отвергла меня, предпочла какого-то урода, если бы ты только видела его...
- Да что вы в самом-то деле такое говорите?!
- Ниночка, правда, любовь алая, любовь кровавая? - Натан Моисеевич снова поплыл в неизвестность.
В машине, съежившись в комок, горько заплакал. У подъезда ждали жена и внучка; прихватив под руки с обеих сторон, проводили до постели, обложили грелками, одели толстую шерстяную кофту, на ноги - деревенские носки. Внучка поила с ложечки горячим красным вином с корицей. Жена долго сидела возле подушки, гладила по голове, рассказывая про парное молоко с медом и барсучий жир... Уже пропадая в тяжкий сон, Натан Моисеевич слышал, как она громко ругалась в телефонную трубку, - Золотой портсигар... в брюках должен быть... посмотри хорошенько... что?.. она и стащила, но как, если спит днями и ночами?.. завтра сама приеду искать.
VII
Ангелина Васильевна мягко вкатилась в комнату внука. Ну и вонища! Паша, уронив голову с дивана, блевал в таз. Ангелина Васильевна давно не была здесь и потому, затаив сердце, огляделась: вдоль стен на полках пыльные склянки, под каждой записочка на латыни, человечки с кулачок, сросшиеся грудкой и острыми коленками, отвратительный вздутый кишечник, вывернутый наизнанку глаз, пораженная раковой опухолью почка, селезенка... много всего, весь нижний ряд - половые органы...
- Да ты, гений, Пашка! Сам наковырял? - Ангелина Васильевна дотянулась до колбы, отерла рукавом кофты. В зеленоватой жидкости детская вульва. Встряхнула. Розовые овальные губки, наколотые в центре булавкой, словно живые, плавно запорхали вправо влево вправо влево. - Как есть бабочка, красиво, ничего не скажешь! Наблюдая легкие воздушные линии, Ангелина Васильевна неожиданно нахмурилась, - Так так-так, далеко не улетишь! Размечталась!
Ее вдруг охватила настоящая злоба.
- Вот и сиди взаперти! А правда, Пашка, баба с пизды молодеет?
Паша с трудом разлепил веки.
- Бабушка, почему ты так не любишь нас?
- Рехнулся? Знаешь, сколько такая любовь стоит?
- Сколько?
- Про то и спрашиваю, пизду задаром вам отдать или самой хозяйничать! Кто такие? Тоже мне, задаром!
Не желая дольше слушать бабкин бред, Паша снова закрыл глаза. Где-то сейчас Зойка?... Теперь он уже не сомневался: все получилось на скорую руку, хоть и с размахом, но уродливо, а Зойка ценит красоту. Тем более, не чужая убитой. Понятно, убивать раньше не доводилось, но предусмотреть, поправить, подштопать, слепить - кто сравнится с ним? Есть громилы, дикари, просто дураки, а есть ваятели, архитекторы, ювелиры - из пустяка такое сделают - глаз не оторвать. Топором по лбу - пошло, конечно, грубо, возни потом не оберешься, случись снова пойти - первый класс будет, - мечтал Паша. Странно, он словно забыл, что дважды убийца. Зойкин отец, не в счет, - приговорил и больше не вспоминал. Другое дело - мать. Тончайший деликатный момент.
Беспредельность, cладкий дурман... Нити, соединяющие с Богом, мельчали, рвались и выплескивались с рвотой. Очищаюсь, ликовал Паша втихую, если это всего лишь сон, пусть никогда не кончится!

Ангелина Васильевна, заметив, что внук отвлекся, поехала с колбой к себе. Ледяная бледная ночь, блеснув в колесах каталки, запуталась в юбке. Ты - это я, нельзя разделить единое! - Ангелина Васильевна ласково похлопала себя по коленям.
Ублюдочный фантом юности - вдохновенно провозгласила она, тряхнув девичью вульву - будь я трижды проклята, если ты оживешь! Предательски шевельнулось сердце: рецепт, эликсир! Я выжму из тебя все, сучка, даже из мертвой. Не сомневайся!
Ущербная луна, крадучись, проникла в комнату, засеребрилась в колбе, дымными кольцами без труда смяла розоватые, мертвенные крылья, в холодном лунном свечении вихрилась пыль; Ангелина Васильевна прищурилась: Стоп! Эта штука между ног - напоминает морскую раковину, а раковина - ни дать, ни взять - месяц! Подняла юбку. Если отсюда смотреть, ну, точно! Ах, вот кстати! Глубоко в потных, облысевших, будто выеденных саранчой, складках - каменный завиток, узкая расщелина, еле слышный всплеск. Ангелина Васильевна больно ущипнула себя... предсмертный шепот?! Хочу восторга, урагана! Просунула палец в щель, пошурудила по стенкам; нечто пупырчатое, разрушенное в одном месте слабенько сочилось ржавой струйкой - принюхалась и тут же отдернула руку: смердящая дыра! Ангелина Васильевна отчаянно ломала голову: месяц рождается и умирает, рождается и умирает, припомнила ясное звездное, но безлунное небо; однако, умирая, воскресает вновь. Выходит, луна так просто не погибает! Но, каким образом луна снова вырастает сама из себя? Вдохновение сникло. Что за сила в ней? Волшебная, таинственная судьба! Если моя раковина сделана по образу ее и подобию - на ощупь, боясь соскользнуть, шла вперед - что же такое поджидает и...?! - украдкой посмотрела на ущербную луну за окном, потом на юную соперницу в склянке, будто обдумывала какие-то увлекательные хозяйские мелочи.
- Тебя убили, прикололи, ты умерла, едва родившись, но мне не жаль тебя. Каждому - свое. Моей ракушке повезло, ей светит иное, правда? - согнав довольную усмешку с губ, потрепала ляжки, обвислый живот, сдавила грудь, снова ляжки, колени задрожали, разъехались в стороны, быстро, решительно засучила пальцами, истерично и судорожно теребила холодную кожу, увядшую плоть - долго, мучительно долго...
... Обрушив берега высохшей реки, из глубокого сна, галлюциногенной блевотины, кружев потустороннего, душных фантазий, страстных перверсий, забили горячие подземные ключи. Яростное желание рвало новое русло... Ну же, давай, сюда, сюда - ожили под рукой, дернулись, вздулись... губы... в коричневую крапинку... выгнулась спина... Ангелина Васильевна раскраснелась, будто прогуляла с десяток километров. Беременна! Беременна! Новолуние! - клокотало в голове. Она лихо глянула в окно, хотелось вопить: теперь она земная плоть молодой Луны, а может, Луна - всего лишь ее жалкое небесное отражение. Ладно, ладно, забурчала примирительно, ты главнее, кто спорит? Но люди не часто задирают головы, проще заметить очевидное. Я же на виду и днем и ночью. Не волнуйся, буду молодцом! Ну вот, я взволнована, теперь я больше себя самой ...

В прихожей резко прозвенел звонок.
- Лина! - кто-то нетерпеливо дергал дверную ручку. Ангелина Васильевна вздрогнула и покатилась открыть, узнав по голосу Солониху.
- Знала, что не спишь, - ворвалась та.
- До сна ли?
В комнате Солониха, едва глянув по сторонам, грохнулась в кресло. Она, так же, как и Ангелина Васильевна, прекрасно ориентировалась в потемках.
- Что стряслось? - Ангелина Васильевна нервно стиснула колеса каталки. Все, что не относилось к путешествию в самое себя, казалось теперь отвратительным пустым фарсом, несусветным вздором; она многое ожидала: избранность ей к лицу, никто, кроме нее не отважится на такой риск.
Солониха машинально прихватила склянку с вульвой, повертела перед носом и отставила. Совсем старуха, - желчно подметила Ангелина Васильевна.
- Лина! Выручай, не могу уснуть - жар, холод, пот, душно! Он за стенкой возится, а у меня внутри будто дикий зверь на цепи рвется. Ангелина Васильевна, поняв, что речь идет о племяннике, разозлилась.
- Сколько времени впустую с лета утекло, все еще не попробовала, может он тебе не подойдет?!
- Подойдет, подойдет, видела!
- Ну? - вдруг невероятно возбудилась Ангелина Васильевна и засмеялась про себя, - Отныне так и будет!
Солониха летела на одном дыхании.
- Сегодня орет из ванной: подай телефон! Весь в пене, только голова торчит, телефон протянула, тихонько, мельком так поглядела: пена в нужном месте расступилась, будто нарочно дразнит, играется со мной, а там, Лина - Солониха завела глаза в потолок, надулась, чуть не зарыдала от восторга - Лина, Лина - и, внезапно отдавшись во власть неведомого, исчезла в бурой ночной метели. Ангелина Васильевна испугалась пропустить главное и поспешила следом.
Демоны, тотчас окружившие ее, оказались старыми знакомыми.
До них ли сейчас?!
Внезапно проявилась одноногая, сухая, как щепа, бабенка, - Когда прилив? - Шмыгнула носом. Она всегда торчала в одном и том же месте, стоило прикрыть глаза.
- Ч-е-г-о-о-о!
- Луна пребудет скоро, спрашиваю?
- Пошла прочь, - Ангелина Васильевна подняла палку. Тут же навалился кривой старикашка, что торговал днем шелковыми женскими колготками, а ночью, попивая портвейн из хрустальной чашечки с отбитой ручкой, предсказывал желающим судьбу.
- П-а-а-а-з-а-а-а-лоти, дорогая, месячные у тебя на носу.
- Мотай отсюда, сама знаю, - отмахнулась Ангелина Васильевна, хотя страсть желала послушать про месячные; но надо торопиться, едкий, разъедающий ноздри, запах Солонихи грозил затеряться - на запахи здесь все мастера. Ангелина Васильевна пронеслась сквозь всю эту фантасмагорию судорог, инфернальных брызг, плевков, оттерла еще парочку фигур, диковатых, свитых в косу из сточных вод и помоев; они кинулись в ноги, ухватив подол юбки, Ангелина Васильевна подпрыгнула с каталкой кверху и помчалась дальше... взяла левее, еще левее, вляпалась в клейкую паутину...
- Сиськой, сиськой его замани! Пусть сосет! Он хрен поймет. На всякий случай, вдруг Солониха услышит, крикнула Ангелина Васильевна, стряхнула обглоданных мушек и муравьев, и добавила уверенно, - не промахнешься!
Наконец, догнала Солониху, та была в трансе, раскачивая обнаженной белоснежной грудью - о, жестокая предопределенность! - перед лицом здоровенного детины, что маялся в ванной и от нечего делать плескал руками в воде.
- Помнишь младенца с иконы, всегда около сиськи, так то! У сиськи - оно безопасней! - пристроилась рядышком Ангелина Васильевна и схватила член. Взгляд детины панически заметался и замер на соске - темной, почти черной виноградине, сосущей, насосавшейся; живое пьяное вино изнутри...
- Дай, дай, не дразни, не томи, - изнывал детина.
- Дразни, дразни, томи, томи, - Ангелина Васильевна очумела от возбуждения и совсем потеряла голову; волосы, и те шевелились, подобно хищным голодным змеям. Намертво вцепилась в член, казалось, приросла к нему; а член выныривал, погружался, бился в корявых старушечьих руках. Но где там! - Брыкайся, брыкайся, милок, добрыкаешься, - бабка довольно улыбнулась. Отстранено покойно улыбнулась чему-то своему и Солониха.
- Лина? - через минуту спросили из темноты.
Член сдохся, обмяк. Ангелина Васильевна медленно приходила в себя, - что?
- Дала, как велела, еле оторвала, смотри.
Вокруг соска - багровые следы.
- Заживет. Теперь - к нему.
- Думаешь, наяву получится?
- Вот, дура! По-твоему, это сон? Какие уж тут сны! Нет, милочка, довольно снов! Все позади. Будет кому по весне патрубки в огороде проложить, а то я Кольку пророчила. Племяш из твоего капкана до смерти не вырвется, так и будет плутать, как пьяный! Дальше сама знаешь, чтоб вино в сиське не извелось, не прокисло, ...знаешь, не девочка, хотя эти, наверное, тоже все знают, притворяются только, - Ангелина Васильевна выглядела немного утомленной. Ну, Люська, теперь держись! - не к месту, злорадно предвосхищая победу, захохотала в голос.


Необязательно начинать сначала, продолжай, где остановился! - Лиза листала на коленях медицинский справочник; Коля набрал воздух в легкие.
-... Я люблю тебя...
- Что такое твоя любовь? - спросила без интереса, не отрываясь от книги.
- Не могу без тебя.
- Не можешь или любишь? Разное.
Коля примолк, не зная, что ответить. Вдруг Лиза насторожилась: "... нарушение менструального цикла... воспалительные процессы... неврозы... беременность..." Отказываясь верить, захлопнула книгу, воткнула в колени, опять открыла на прежнем; сузив глаза, сжав виски, прикрикнула.
- По-твоему, что у меня?
Коля смутился, чтобы ни сказал - везде виноват. Сестра, что-то замышляя, уставилась в одну точку, а он подумал, будь что будет, все равно любит ее.
- До гроба тебя любить буду!
- До какого гроба? - вскочила Лиза,- собирайся, поехали!
Холодный порывистый ветер, сухой и колючий, словно песок, обжигал щеки, свистел над головой, раскачивал телеграфные провода и птиц, примерзших к ним. Ну и погодка! Минут пять, уворачиваясь от ветра, топтались под стеклянным козырьком, прыгнули в промерзший троллейбус. В длинной лисьей шубке и шапочке с пушистыми блестящими шариками, Лиза, словно волшебная фея, наивилась и терялась под мужскими взглядами. Колино сердце сжималось от ревности и стыда за несовершенство мира, в котором вынуждена пребывать сестра. Он в который раз переделывал мир по-своему: дома, слепленные кое-как, до первого землетрясения, в срочном порядке преображались во дворцы с позолоченными крышами и сдавались в наем самым уважаемым гражданам, преимущественно импотентам (Коля не знал этого слова, но думал примерно так), остальные силой выдворялись из города. Посещать город без особого разрешения строго запрещалось под угрозой смертной казни. На центральной площади возле ГУМа - эшафот; по воскресеньям раздушенные красивые дамы, рыдая от сострадания, рукоплещут палачу. Коля повсюду сопровождает Лизу; торжественно, оригинально и сладострастно нашептывает про удовольствие, которое испытывает палач, всаживая свое орудие в шею. Особо изощренная пытка ожидает тех, кто осмеливается поднять глаза на его Лизу, без сомнения, самую красивую девушку в городе. Здесь Коля, подхваченный эротической волной, рассекал преступников на мелкие кусочки, чтобы выпустить из них всю кровь, без всякой надежды на воскресение в потустороннем мире...
Лиза, кутаясь в шубку, грубо толкнула Колю к выходу. Коля давно привык к ее ухваткам: пусть, только бы чувствовать ее. Спрыгнул на тротуар, подал руку.
Быстро исчез день; рожки месяца, едва видимые, покрытые влажной грязно-розовой дымкой, дрожали.
В больничном коридоре их остановила медсестра. Лиза дернулась вперед.
- К Натану Моисеевичу.
- Болен, - медсестра встала поперек, загородив проход.
- У матери в палате болеет? - фыркнула Лиза.
Сестра болезненно поджала губы.
- Мать - сама по себе, он - сам по себе. А это кто, раньше не видала? - кивнула на Колю.
- Брат.
Лиза презрительно оглядела медсестру, - Мочой несет, самое оно - прибирать ночные горшки, а туда же!
- Мне срочно нужен Натан Моисеевич.
- А этому? - медсестра опять покосилась на Колю.
- Вы что, издеваетесь, речь идет о нашей матери!
- Ой, ли? - ухмыльнулась медсестра.
Коля, будто слепой, ткнулся в Лизин затылок. Лизе хотелось выть, - Только не брат! Нет-нет. Прислуга. Ничтожество.
- Адрес, - заорала она. Медсестра почесала бока, пошла к столу, царапнула авторучкой и, не глядя, протянула листок, - у вас с месяц уже другой доктор.
- Вот как? Кто же? - Лиза торопилась уйти.
- Софья Яковлевна, в десять приезжает, но, кажется, напрасно приезжает. Ваша мать куда-то вглубь ушла, не разговорить.
VIII
Грустная правда.
Люся, похоже, смирилась с жестоким, страшным и непонятным миром бродяг, где нет правил и норм, отдохновения и покоя. Смирилась и не рыпалась. Разорвать плоть и душу, день от ночи не отличить, оборваться в молчание. Что лучше?
Море! В ясную погоду - синее, черное - когда вздумается. Призраки неизведанных стран, пленительная изумрудная глубина... - ну-ну!
После исчезновения корабельного доктора, хоть как-то привычного, Люся осталась одна, не считая капитана. Врываясь в каюту в любое время, капитан орал совершенно уж нелепые угрозы, так что она плюнула под ко